После меня

      В темноте ее взгляд цепляется за блеск его глаз — притягивающих, внимательных, жадных. Он смотрит так, словно пытается считать что-то в ней.       Что? Что она потеряла рассудок? Пьяна? Что на нее действуют цветы?       Бред. Теперь она знает, что цветы лишь удобная ложь, за которой ей так нравилось прятаться. Она выстроила целую стену из логики и доводов разума, чтобы оградить себя от Снейпа. И стена рухнула в мгновение ока, стоило только вспомнить. Поэтому пришла эта смелость? Это ощущение близости… Эта душащая уверенность, что их история позволяет ей так себя вести…       — В тебе говорят эмоции, — шепчет он вкрадчиво.       Этот голос, глубокий, бархатистый, заставляет Гермиону покрыться мурашками. В этом тембре есть что-то недозволенное, опасное, но до невозможности притягательное. Стоит только перестать сопротивляться, не взывать к логике и ненависти — и в нем легко можно раствориться.       Гермиона чувствует хватку его пальцев на плечах, фиксирующих их сквозь тонкую ткань сорочки. Но она все равно не отрывает от него взгляда. То, как он сосредоточен на ней, как весь отдан ей своим вниманием в этот момент, поражает. Господи, как же она раньше этого не видела?       Северус Снейп неравнодушен к ней. Вероятно, это сложно охарактеризовать любовью, но он… вовлечен, взволнован, даже открыт настолько, насколько способен человек, всю жизнь прятавший чувства под слоями льда.       Гермиона подается чуть вперед, приближая лицо, и опускает взгляд на его губы — четко очерченные, жесткие.       — Похоже, не меньше, чем в тебе, — отвечает она, находясь так близко, что чувствует его дыхание.       Снейп едва заметно вздрагивает, его пальцы сжимаются сильнее, будто он удерживает ее от падения. Или сам за нее держится?       — Это опасная игра, Гермиона, — выдыхает он хрипло и опускает голову, проводя носом по ее виску.       Его руки, все это время удерживающие между ними расстояние, чуть привлекают ее ближе, грудью она касается его рубашки, но этого, черт возьми, так мало.       — Я играю в нее уже два года…       Между ними почти нет расстояния, лишь искрящееся напряжение оголенных проводов. Губы почти касаются, и она чувствует, как его дыхание дрожит на ее коже, как он борется с самим собой. До сих пор зачем-то…       — Ты не знаешь, о чем просишь, — низко выдыхает он.       — Зато ты знаешь, — ее голос звучит мягко, но в нем слышится вызов.       Она осторожно проводит пальцами по его груди, чувствует жар его тела под рубашкой и добавляет:       — Ты уже делал это со мной? Целовал меня… — она откидывает голову, ловя его взгляд, и между ними на мгновение замирает воздух. — Или… даже больше?       — Больше, — звучит глухой ответ.       Северус сглатывает, его глаза затапливает жадность, вожделение, и от этого взгляда Гермиону пронзает дрожь. Внутри нее что-то откликается — жадно, беспомощно. Ее ладони начинают движение сами, скользят по его груди, ощущают силу под тонкой тканью, поднимаются к плечам, затем к шее, пока наконец не касаются его щеки. Легкая щетина колет нежную кожу. От прикосновения внутри распускается тихая болезненная нежность.       — Какое разочарование… — тянет она. — Что это помнишь только ты.       Он молчит, но его дыхание становится тяжелым, прерывистым. И вдруг руки, до этого державшие дистанцию, опускаются к ее талии — медленно, но решительно, — и Гермиона оказывается прижатой к его груди. Она чувствует, что он уже не сдерживает ее — вместо этого его руки, скользнув по ее талии, наконец прижимают ее к себе. Гермиона коротко выдыхает, почти стонет, ощущая всю силу и напряжение его тела.       — Северус… — имя срывается с ее губ едва слышно, как вздох.       Ее тон, ее взгляд, сама близость — все это будто срывает с него последнюю маску. Он чуть сжимает ее, как будто боится потерять, и его голос, когда он наконец говорит, хриплый, сорванный:       — Разочарование — это помнить все, что мы делали друг с другом… и сходить с ума от того, что это было только в моей реальности. Будто все лишь моя больная фантазия. Видеть, как ты отвергаешь все, что связано со мной. Бояться действовать, потому что уже сделано много непоправимого. Искать любой повод тебе помочь, потому что это единственный способ быть рядом и иметь на то хоть какое-то право и оправдание.       Его слова проникают в нее, как нож. В каждом звуке — боль, раскаяние, жгучая тоска. И Гермиона чувствует, как эта откровенность ломает в ней что-то. Он жил с этим, а она… не видела.       — Прости, что… — задушено начинает она, но он тут же ее обрывает.       — Не смей извиняться передо мной, — его широкая ладонь скользит по спине. — Только не передо мной.       Он обхватывает ее лицо руками осторожно, почти благоговейно, словно боится причинить боль, и склоняется ближе.       — Я не хочу, чтобы твоя жизнь превратилась в путь пожизненного искупления…       — Ты меня не слышала, Гермиона? Я… — он прикрывает глаза, делает глубокий вдох, и между бровей ложится напряженная морщина. — Черт подери, я хочу этого. Это мой выбор. Как тогда я выбрал отпустить тебя, так сейчас выбираю…       — Что?       Он открывает глаза, темные, полные усталой решимости.       — Быть с тобой до тех пор, пока тебе это нужно, — выдавливает он не без труда.       Слова звучат как приговор, как добровольное осуждение, и Гермионе это претит, но она не собирается сейчас спорить об этом. Впервые ей не нужно искать доводы, оправдания или логику. Сейчас ей нужно другое. И ему тоже.       Она подается вперед и легко, едва ощутимо касается его губ, словно пробует вкус воспоминания. Северус чуть сильнее прижимает ее к себе, целует в ответ осторожно, сдержанно. Его губы, казавшиеся такими жесткими, сейчас ласкают ее, пуская по телу сладкий трепет.       Все их движения легкие, едва ощутимые. Гермиона не помнит, но узнает. Губы и прикосновения кажутся такими родными, хоть она впервые целует его.       Гермиона цепляется за его плечи, пальцы впиваются в ткань, как будто иначе она упадет. Сердце стучит где-то в горле, дыхание сбивается, и сейчас в ней нет ни капли сомнения. Она хотела этого.       Его.       Всегда.       Стон разочарования срывается, когда он разрывает поцелуй, но, прежде чем она успевает возразить, он прижимает ее к себе крепко, до боли, по-настоящему. Его ладони скользят к затылку, пальцы зарываются в ее волосы, и его дыхание, горячее и тяжелое, шевелит волосы на виске.       — Тебе нужно разобраться с тем, что ты чувствуешь, — произносит он, не отпуская, но и не позволяя сделать шаг дальше. — Я не хочу завтра увидеть, как ты жалеешь.       — Я не буду жалеть…       — Ты слишком долго отрицала то, что было внутри тебя, — говорит он тихо. — За одну ночь это не сложится в целое. А если я позволю себе забыться… мне останется лишь еще один повод ненавидеть себя за слабость перед тобой.       Гермиона понимает, что он прав. Каждое его слово отзывается в ней разумом, но тело живет своей жизнью. Отпустить его сейчас — выше ее сил.       — Тогда просто останься, как я и просила. В постели хватит места для двоих. Не хочу, чтобы ты сидел на стуле всю ночь.       Северус с недоверием хмыкает, отпускает ее, и их взгляды встречаются. Между ними больше нет неловкости и натянутости. Только тишина, напоенная пониманием, и усталое тепло, словно они оба сражались слишком долго и теперь просто хотят передышки.       Она делает шаг назад и тянет его за руку. Он чуть наклоняет голову, словно спрашивая взглядом: «Ты уверена?» Но Гермиона только молча кивает.       — Просто поспим, — она отступает к кровати, не отпуская его ладонь.       Северус выдыхает, губы трогает почти невидимая улыбка с оттенком сомнения, иронии и все же… тепла. Он следует за ней.       Когда его тело касается матраца, тот едва заметно прогибается, и Гермиона чувствует, как сердце делает болезненный удар. Она ложится рядом, спиной к нему, чувствуя, как воздух между ними заряжен чем-то тихо горящим.       Хочется подвинуться ближе. Почувствовать. Но она не решается — не хочет показаться навязчивой, не хочет разрушить то хрупкое равновесие, что им удалось удержать.       Закрывает глаза, дышит глубоко, пытаясь абстрагироваться от осознания, что он рядом, так близко. Пытается унять волнение, но тело все еще дрожит от прикосновений, от их короткого поцелуя, который теперь будто живет на губах, не отпуская.       Она уже почти засыпает, когда чувствует легкое движение, Северус придвигается ближе. Осторожно, ненавязчиво, между ними еще остается немного пространства, тонкая полоска воздуха, ненужная никому в данный момент. Его рука ложится поверх ее, чуть приобнимая. Гермиона не выдерживает и сама сокращает расстояние. Медленно, мягко прижимается спиной к его груди. Он замирает на секунду, потом зарывается носом в ее волосы и глубоко вдыхает. Его теплое ровное дыхание шевелит кудряшки.       И вдруг все страхи, недосказанность, тени прошлого растворяются. Остается только это мгновение: дыхание за спиной и мерное биение сердца рядом.       Гермиона закрывает глаза. Спокойствие, редкое и нежное, разливается по телу, словно впервые за долгое время она может просто быть.       В этих руках она чувствует себя защищенной от всего мира.

· • • ✤ • • ·

      Когда Гермиона просыпается, Северуса рядом нет.       Она медленно приходит в себя, не спеша вставать с кровати. Сейчас произошедшее вчерашним вечером и ночью кажется плодом разыгравшейся фантазии. Но непривычное ощущение от отсутствия пустоты внутри дает понять, что все случилось на самом деле. Еще недавно она говорила Гарри о том, что не любит Снейпа, что не понимает, за что проходит через это. Сейчас все встает на свои места. До скручивающей внутренней потребности в нем становится понятной, родной, желанной.       Это выше ее сил, логики. Это просто есть внутри, и стоит только вспомнить, как становится ясно: Северус все, что ей когда-либо было нужно. Ей и ханахаки.       И если бы ей пришлось пройти весь этот сложный путь заново, Гермиона сделала бы это с гордо поднятой головой и стиснутыми зубами. Ради того, чтобы вернуть это основополагающее чувство.       Теперь она хорошо понимает себя прошлую, которая отказалась от операции. Страх и страдание шли рука об руку с этой любовью, но ни за что бы она добровольно не отказалась от этого чувства.       Она слышит, как на кухне заработала кофемашина, — наверняка Северус готовит для них завтрак. Она почему-то была уверена, что он может. Нестерпимо хочется увидеть его, но не в таком виде, поэтому она вскакивает с постели и идет в ванную. Там быстрый утренний душ и мимолетный взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что она выглядит нормально. Гермиона ловит свое отражение и на мгновение не узнает. Она давно не видела себя такой — с ярко горящими глазами, румянцем на щеках. Качает головой и выходит, чтобы накинуть топ и джинсы, а потом наконец идет вниз. Начинает немного волноваться, ожидая встречи после ночного разговора.       Северус стоит возле плиты, поджаривая тосты. На нем свободные домашние штаны и майка — вид настолько непривычный для Гермионы, что она зависает на лестнице, пораженно разглядывая его. С трудом отводит взгляд, замечая, чем он занят: на подносе уже стоят две чашки с кофе. Кажется, он готовился отнести завтрак ей в постель, и Гермиона на мгновение жалеет, что не дождалась наверху.       Но все мысли вылетают из головы, когда он поднимает на нее глаза. Она замирает на секунду, а потом смущенная улыбка растягивает ее губы. Гермиона пытается считать его настроение, понять, не вернулись ли они в тот момент, где он находится в отрицании. От волнения ладошки потеют, два коротких удара сердца, и ей кажется, что между ними снова ледяная стена отчуждения, но потом уголки его губ слегка дергаются, а взгляд теплеет. Облегчение дурманящей волной прокатывается по телу, и она подходит к нему.       — Привет, — произносит Гермиона, оглядывая поднос, где, помимо кофе, уже стоит блюдце с джемом и ароматный омлет.       — Привет, — Северус снимает тосты со сковороды и перекладывает на тарелку. Поднимает на нее взгляд, мельком скользит по ее голым ключицам, затем поднимается к глазам. — Подумал, что тебе не помешает плотный завтрак.       — Это идеально, — она оглядывает его старания с улыбкой, отчего-то нервничая от его внимания. Берет чашку кофе, что ближе к ней, и делает глоток идеально сваренного напитка, но Северус продолжает прожигать ее взглядом, и она смотрит в ответ. — Позавтракаем вместе?       — После того, как ты сообщишь, как себя чувствуешь.       — Я в порядке, — безошибочно считав суть его вопроса, заверяет она. — Прошу, не будь так напряжен из-за этого. Мы ничего не можем сделать с болезнью, но можем сделать вид, что ее нет…       И просто провести вместе пару счастливых дней, не обремененных мыслями и страхом. Разве этого мало? Она за последние почти два года ни разу не была счастлива. Может, она, конечно, что-то не помнит… но сейчас обретенные чувства, теплота и забота этого мужчины определенно делают ее счастливой. Неприлично, беззаботно счастливой.       — Я попробую, — мрачнеет Северус. — Но не могу не спросить… что мне делать, Гермиона? Что мне делать, если это случится снова?       В его глазах она видит мелькнувшую боль и замирает. Какой страшный для них обоих вопрос…       Для него — снова увидеть, как ее убивают цветы. Для нее — осознать, что человек, которого любишь больше жизни, не может полюбить тебя. Потому что любовь невозможно взрастить. Потому что не каждый способен открыться ей сразу.       Будет ли им достаточно того, что есть в Северусе сейчас? Будет ли у нее время, чтобы понадеяться на большее? И нет ли этой надежды внутри уже сейчас?       Чтобы потянуть время, она отламывает тост и задумчиво намазывает на него джем. Северус терпеливо ждет, пока она откусит и прожует. Гермиона вздыхает: оттягивать ответ больше нет возможности.       — Если ты будешь рядом, подержи меня за руку, — тихо отвечает она, посмотрев на него. — Я больше ни о чем не смею просить. Просто дай мне уйти.       Северус прикрывает глаза и пальцами сжимает переносицу, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Не соглашается, не обещает — и Гермиона не хочет на него давить. Она верит, что свои ошибки он уже учел и не допустит их вновь.       — Попробуй, это очень вкусно, — закрывает она тему, протягивая ему тост с джемом. Он угрюмо смотрит на нее пару мгновений, а потом наклоняется и кусает прямо из ее рук. Гермиону тут же бросает в жар, она жадно наблюдает за ним. Северус жует как ни в чем не бывало и кивает.       — Неплохо.       Он ловит ее взгляд и чуть наклоняет голову. Обходит стол, и Гермиона успевает вернуть тост на тарелку за мгновение до того, как его губы накрывают ее. Этот поцелуй не такой осторожный, как был вчера, но и не сокрушающий. Северус дает ей возможность оттолкнуть его, но Гермиона лишь поднимается на цыпочки, обнимает его за плечи и прижимается теснее. Кровь несется по венам, в голове шумит, мир сужается до этой точки соприкосновения — до его губ, рук, сжимающих талию.       Любые мысли покидают голову. Хочется, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался, так Гермиона в нем нуждается. Растворяется под натиском его губ, языка, и Гермиона отвечает ему со всей накопленной страстью, невыраженной любовью. Зарывается пальцами в волосы, не может сдержать свои руки, касаясь его. Между ними еще никогда не было так мало одежды, по крайней мере, на нем.       Северус отрывается и смотрит на нее, тяжело дыша. Гермиона и сама не может восстановить дыхание, но не отводит взгляд, чтобы он понял, увидел. Он дал ей время и ничего не изменилось. Она все так же хочет его, нуждается в нем и не собирается убегать, прятаться за свою стену. Она принимает его со всем, что он сделал для нее или против нее.       Жизнь слишком коротка, чтобы упиваться обидой и отталкивать того, кого полюбила из-за злой насмешки судьбы или по велению высших сил, Гермиона не знала.       — Ночь прошла, но я все еще не передумала, — говорит она и закусывает губу.       Северус следит за каждым ее движением — жадно, словно изголодавшийся хищник.       — Гермиона… — в его голосе слышатся умоляющие нотки, но она не знает, о чем он просит. Чтобы она его оттолкнула сейчас или наоборот?..       От волнения пальцы слегка подрагивают, когда она дотрагивается до его щеки.       — Я хочу этого, — произносит она дрожащим голосом. — Но… — Северус прищуривается, впитывая каждое ее слово. — У меня есть просьба.       — Говори, — кивает он.       Она смущенно улыбается и поджимает губы, собираясь с духом. Ей удается сложить два и два из всего рассказанного Северусом, и она понимает, что произошло между ними в Австралии. И сомневается, что он будет показывать это. Но ей так хочется прожить те мгновения…       — Мы можем повторить это так, как было в первый раз? — щеки от стыда начинают пылать, но тут она замечает, как уголки губ Северуса дергаются, и он улыбается. Кажется, у нее получается тоже его смутить.       Он с легким прищуром осматривает ее, не переставая чуть улыбаться, и качает головой, словно сдаваясь.       — Только если ты позволишь внести пару поправок, — говорит Северус и резким движением усаживает ее на стол.       — Если они не исключают… — возражает немного ошарашенная его действиями Гермиона.       — Не исключают, — он убирает ей за ухо выбившуюся из пучка прядку волос, нежно скользит пальцами по скуле, следя за своими движениями.       Гермиона закусывает губу, дыхание учащается от волнительности момента. Она гипнотизирует его, следит за темными глазами. Игра уже началась?       Он подается вперед и целует ее. Этот поцелуй не похож ни на один из тех, что она помнит. В нем нет робкой нежности, только страсть, голод и нужда. И он отзывается в ее теле волной дрожи. Словно жидкий огонь несется по венам, и она с тихим стоном раскрывает губы под натиском его языка, пылко отвечая на поцелуй. Притягивает ближе, желая чувствовать его каждой клеточкой.       Руки Северуса спускаются на бедра, проводят по ногам, и он тянется к поясу ее джинсов, не разрывая поцелуй, стягивает их. За ними летит белье. Он останавливается на мгновение, подхватывая край футболки, смотрит на нее жадно, а потом осторожно тянет вверх. Гермиона вытягивает руки, но лишь на мгновение, а потом возвращает их ему на плечи.       Она совершенно раздетая перед ним, но он смотрит на нее таким взглядом, что ни грамма стеснения не пробивается сквозь дымку желания. Он мягко привлекает ее к себе, склоняется и покрывает поцелуями шею, плечи, грудь. Касается, гладит и прижимает теснее.       Каждое его прикосновение отдается сладостной негой внутри, и она теряется в этом удовольствии. Хочется дотрагиваться до него так же откровенно, хочется быть ближе, видеть его. Гермиона тянется к нему, чтобы снять майку, почувствовать его кожа к коже. Северус помогает ей, и она замирает, проводя пальцами по его груди. Он худощав, но подтянут, сплошные жилы и мышцы. Пока Гермиона исследует Северуса, он внимательно наблюдает за ней.       Она поднимает глаза и ловит его взгляд.       — Я тебя не помню, но твое тело кажется таким знакомым, — говорит она едва слышно.       — У тебя будет время изучить его снова, — отвечает он, проводя костяшками пальцев по ее щеке.       Северус обхватывает ее лицо руками и снова захватывает ее губы в поцелуй, придвигает ее ближе к краю. Не переставая целовать ее, тянется вниз к ширинке. Мгновение — и Гермиона задушено вздыхает, когда он входит в нее одним плавным мощным толчком. Северус чуть отстраняется, захватывает ее волосы на затылке и оттягивает так, чтобы она запрокинула голову. Он всматривается в ее лицо, ловит дыхание, и Гермиона не отворачивается, с головой уходя в пучину разливающегося по телу удовольствия. Она не может сдержать дрожь и лишь сильнее вонзает ногти в плечи Северуса, но тот и слова против не говорит.       Он начинает осторожно двигаться внутри, и Гермионе хочется отдаться этому разливающемуся по телу теплу, затягивающемуся сильнее удовольствию внизу живота, но она не отводит взгляда. Их тяжелое дыхание смешивается, и в какой-то момент его сильных толчков она перестает владеть собой. Взгляд Северуса пронзает ее, он жадно ловит ее тихие несдержанные стоны, а она перестает видеть перед собой хоть что-то. Взгляд туманится, тело дрожит и отдается на волю его движений. Еще немного.       — Не останавливайся, — как в бреду шепчет она. — Северус, прошу…       Она откидывает голову сильнее, тут же чувствует, как он с тихим рыком прикусывает ее шею и продолжает двигаться жестко, сильно. Так, что у Гермионы сбивается дыхание, а через мгновение удовольствие выплескивается мощным потоком. Она содрогается в его руках, теряясь в реальности. Зрение и слух на несколько ударов сердца пропадают, остается лишь вакуум, звон в ушах и дрожащее внутри удовольствие.       Северус крепко держит ее, не позволяя упасть. Гермиона утыкается лбом ему в плечо в тот момент, когда по его телу проходит дрожь, и он со стоном выходит из нее, чтобы излиться на бедра и живот. А затем крепко обнимает ее, притягивает к себе. Его грудь тяжело вздымается, а Гермиона, все еще плавая в сладкой неге, слушает быстрый ритм его сердца, который вторит ее собственному.       Северус дает им пару минут передышки, затем отстраняется, невербально очищает их тела от следов близости, и, подхватив Гермиону на руки, идет к дивану. Сдернув плед, он укутывает ее и устраивает у себя на руках.       Возникает непреодолимое желание раствориться в этом моменте, остаться здесь навсегда. Гермиона прикрывает глаза, позволяя себе наслаждаться плавными, почти невесомыми прикосновениями Северуса вдоль позвоночника. Его пальцы скользят мягко, и каждое движение отзывается теплом в самых глубоких уголках ее тела.       Мысли уносят ее в воспоминания, размытые и тягостные, как старые фотографии, на которых лица родителей и она сама, — и все слито в расплывчатый калейдоскоп. Австралия… Она помнит отрывки, но когда именно это произошло там между ней и Северусом?       — Все так и было тогда? — спрашивает она и слышит его смешок.       — Почти.       — А что отличалось?       Ей так странно вести подобные разговоры, но хочется понять, хочется ухватиться за какую-нибудь ниточку.       — То, что было сейчас, гораздо лучше, — сдержанно сообщает он, но в его голосе слышится легкая улыбка. — И твоя ступня сейчас в целости, ты порезалась о стекло тогда…       — Да? — она вытягивает из-под пледа ногу и поворачивает ступней к себе. Точно, там есть шрам. Она сводит брови, вспоминая, голова начинает болеть от усилий. Да, она помнит момент, когда узнала о новой беременности мамы, тогда и порезалась. Значит, после этого их отношения с Северусом вышли на новый уровень. — Хотела бы я это помнить…       Северус невесомо касается губами ее волос, но ничего не говорит.       — Знаешь, я делала запрос в Министерство магии Австралии насчет родителей, — неожиданно признается она. — Объяснила всю ситуацию, и они согласились мне помочь. Я хотела знать, как дела у мамы.       — Кто у них родился? — дыхание Северуса щекочет ее лоб.       — Девочка, назвали Изабеллой, — Гермиона вздыхает и добавляет с тоской, которую не в силах скрыть: — И у них все хорошо.       — Ты думала снова попытаться вернуть им память?       — Думала и решила, что я не могу с ними так поступать. Пора их отпустить и позволить жить свою новую жизнь. Я не могу быть такой эгоисткой, Северус.       — Ты не эгоистка, — спокойно возражает он, но ничего более не добавляет.       Она хмыкает, но тоже ничего не говорит. Они лежат некоторое время, думая каждый о своем.       — Ты знал, Северус?       — Что?       Гермиона поднимает голову и смотрит в его темные глаза.       — Что я вспомню свои чувства…       — Не знал. Это был риск. Я эгоист, Гермиона.       — Ты не эгоист, — с улыбкой возвращает она ему его фразу. — То есть я могла увидеть, вспомнить, но не почувствовать?       — Да, я боялся, что так и будет.       — Боялся?       Он глубоко вздыхает, его грудь под ней поднимается, руки напрягаются, как будто проговаривание этих слов требует от него физических усилий.       — В какой-то момент я перестал видеть в тебе того, кого нужно исправлять и спасать. Мы поменялись ролями. Я стал нуждаться в твоем присутствии не меньше… С кем я больше не хочу быть вечно на расстоянии.       Гермиона прищуривается, внимательно слушая его, ловя каждое слово, каждую интонацию, а сердце волнительно трепещется внутри. Это ли не признание?       — Но даже этого ей недостаточно… — сдавленно шепчет он. — Может, дело не в ханахаки, а во мне? Ты выбрала самого неудачного человека из всех возможных.       Гермиона переворачивается и устраивается на его груди, ложась своей сверху, тянется и целует. Она понимает, о чем говорит Северус. Никто из них не знал ту степень градации болезни, не знал, чего она жаждет, когда ей будет достаточно.       Северус никогда не говорил с ней о любви, он избегал этого слова, боялся его. Но Гермиона всегда верила, что это чувство познается не в словах, а в поступках. И то, что он делал для нее… сколько делал…       Ей это о многом говорит. Ей, но не ханахаки.       Гермиона чувствует легкий жар в груди и шевеление магии болезни, которая напоминает о себе. Долго она молчала. Гермиона боялась надеяться, но все же сейчас огорчение затапливает ее. Но она и глазом не ведет, не показывает Северусу. Она не позволит ханахаки лишить ее этих часов спокойствия и счастья. Поэтому она прикрывает глаза и подается вперед, чтобы легким поцелуем коснуться его губ.       — Давай подумаем об этом после нашего отдыха, — предлагает она, уже совладав с эмоциями. — Проведем эти дни так, будто ее нет.       — Однажды ты мне тоже так сказала… и закончилось все крайне дерьмово, — мрачно проговаривает Северус, чуть поджав губы.       — Как бы все ни закончилось, в данный момент я хочу немного счастья, — улыбается она, проводя пальцами по линии его челюсти, просто чтобы изучать, касаться.       — Я не достоин счастья с тобой после всего, что сделал за эти два года, — как будто сам себе говорит он и убирает кудряшки, упавшие на лицо, ей за ухо.       — Давай начнем с малого, — говорит Гермиона, ласково ему улыбаясь, потому что знает откуда-то, его не переубедить. — Например, я буду совершенно счастлива, если мы сейчас заново сварим кофе, и, пока он горячий, съедим те потрясающие тосты, что ты приготовил. Думаю, тебе это тоже принесет немного радости, как думаешь?       Северус несколько мгновений смотрит на нее испытующе, но потом все же сдается. Улыбается с пока еще такой незнакомой для нее теплотой и кивает.       — Думаю, это способно порадовать, определенно.       Гермиона довольно кивает.       — А знаешь, что еще?       — М?       — Снежные ангелы, Северус.       — О нет…       — Положись на меня, я всему научу, — Гермиона не сдерживается и заливается смехом, когда видит благоговейный ужас в его глазах.