После меня

      Гермиона чуть хмурится во сне, шевелясь. Тело затекает от неудобной позы, рука не чувствуется, а шею тут же простреливает. Но несмотря на это, первая посетившая ее мысль — она выспалась. Никаких пробуждений от боли, кошмаров или неясной тревоги, что охватывает сердце, мешая сделать вдох.       Она открывает глаза, когда осознает, что спит на чем-то теплом, и перед ее взглядом предстает черная штанина. Резко приподнявшись, она испуганно вздрагивает, потому что движение будит и Крукса, что устроился в гнезде у ее живота и поджатых ног. Кот поднимает на нее сонный потерянный взгляд, в котором читается укор, и Гермиона машинально гладит его по голове, желая извиниться.       Черная мантия, которой она укрыта, соскальзывает с плеч в тот момент, когда она поднимает взгляд на Снейпа. Он сидит на диване, на том же месте, что и вчера. И она сидит там же, точнее лежит, вытянув ноги. Гермиона понимает, что уснула вчера за фильмом, более того, использовав в качестве подушки ноги Северуса Снейпа. А он не стал ее будить, проведя всю ночь в таком положении. Но… почему? Почему не разбудил ее, не ушел? И куда делся Гарри? Теперь ей стало неловко, щеки тут же вспыхивают жаром.       Он медленно проводит по лицу рукой, будто только очнулся ото сна или долгого раздумья. Его глаза на мгновение задерживаются на ней, и она видит в них усталость. Мерлин, и все из-за нее…       — Остановите свой поток мыслей, Гермиона, — произносит он чуть хрипловатым голосом после долгого молчания. — Мне было не сложно дать вам выспаться.       Северус делает паузу и чуть склоняет голову.       — Думаю, теперь мы можем поговорить, пока нам никто не мешает. Вы в состоянии? Хотите кофе?       — Да, — ее голос звучит сипло. — Только приведу себя в порядок.       Гермиона встает, и ноги после сна кажутся ватными.       — Если вам нужно воспользоваться уборной, то на первом этаже есть отдельная, — говорит она, проходя к лестнице. Как ни странно, она не чувствует давление его взгляда — этого прожигающего нутро чувства — и невольно оборачивается, остановившись на первой ступени. Он смотрит ей вслед, но как-то иначе, и что-то в этом взгляде заставляет Гермиону быстро отвернуться и взлететь по лестнице, не обращая внимания на утреннюю слабость.       Она направляется к ванной и захлопывает за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце бьется неровно, но внутри такой раздрай мыслей, что она не могла бы определить точно, из-за чего ей так волнительно.       Это все не похоже на того Снейпа, которого ей довелось узнать. Она слишком хорошо запомнила его склонность к дистанции, к холодному равнодушию, к постоянной, почти болезненной сдержанности. Что изменилось? Почему он здесь? Гермиона не была совсем наивной дурочкой, она отдавала себе отчет, что мужчина, а особенно такой, как Снейп, не будет делать что-то без причины. Но каковы его? Только ли дело в обещании остаться? И хватит ли у нее смелости не держать его рядом этим обещанием, если поймет, что ему в тягость?       Невольно и не вовремя в памяти всплывают его прикосновения, напряжение, что окутывало их, когда они оказывались рядом. Может ли быть причина в том, что она стала ему интересна и ему нужно от нее нечто большее? Или что ему просто не все равно. Гермиона задумывается о том, что сама чувствует по этому поводу, и не знает. Снейп волнует ее, но ее ли? Вдруг это шутки болезни. В конце концов по большей части физический контакт у них был только в моменты проявления ханахаки. Кажется, он не стремился прикасаться к ней без надобности.       Гермиона вчера так испугалась, почувствовав невыносимую ношу, которая стала еще тяжелее от проявившейся болезни. Северус поддержал ее, без его присутствия в тот момент она бы потеряла голову. Она впервые после потери памяти увидела цветок — и это напугало ее до чертиков, потому что жизнь только обрела смысл. А еще потому, что это была неизвестность, загадка, от которой зависело ее здоровье и будущее.       Да, им определенно нужен разговор, чтобы она четко понимала, как ей действовать дальше. Но ей тоже есть что сказать ему — на случай, если он заведет старую шарманку.       После быстрого утреннего душа она спускается вниз с мокрыми волосами и успокоившимися эмоциями в ожидании того, что произойдет дальше. Еще не зайдя на кухню, она чувствует запах свежесваренного кофе, и благодарность заполняет ее.       Гермиона останавливается в дверном проеме и наблюдает за тем, как он разливает напиток. Поднимает на нее задумчивый взгляд и ставит стакан, приглашая сесть рядом. Она присаживается и придвигает к себе кофе — черный, без сахара. Пожалуй, для этого утра самое то.       — Спасибо, — говорит Гермиона, поднимая на него взгляд.       — Вам легче? — его темные глаза пристально всматриваются в нее, считывая.       Она кивает и делает осторожный глоток кофе, но все же обжигает язык.       — Да, выспаться было отличной идеей, — и опережая его следующий вопрос, добавляет. — И болезнь не проявлялась после вчерашнего.       Он понятливо кивает и опускает взгляд, словно не знает, что говорить ей дальше, хотя сам и был инициатором этого утреннего разговора. Возможно, ему просто тяжело говорить о том, что он хотел бы ей сказать.       Но наконец он начинает задавать ей вопросы, все они касаются болезни. Он досконально расспрашивает ее об ощущениях, просит вспомнить, чем отличаются текущие от тех, что были полтора года назад. Он просит дать хоть какие-то различия, но Гермиона бессильна в этом.       — Все по-прежнему, разве что непредсказуемость имеет место. Хаотичность, которую я не могу понять, — задумчиво произносит Гермиона. — Возможно, глупо ожидать от болезни привычного поведения, после всего, что случилось. Ханахаки пострадала так же, как и я, и нам обеим пришлось адаптироваться.       — Иногда мне становится не по себе, когда вы говорите о ней, как о живом существе, которое живет внутри вас, — хмурится Северус, а Гермиона чуть улыбается от мысли, что даже Снейпу бывает не по себе.       — Если бы вы знали, как порой ханахаки проявляет себя, вы бы не осуждали меня.       — Но говорить о ней, как о партнере по страданию…       — Глупо?       Гермиона не может отвести взгляд от темноты его глаз, когда Северус так пристально смотрит в ответ.       — Скорее, тревожно, — мягко поправляет он. — Подобная эмпатия к заболеванию… интересна и нетипична. Особенно для людей, склонных к аналитическому мышлению. А вы, насколько я могу судить, не растеряли данный навык.       — Она находилась во мне, когда я была собой. Она знала меня другую. Мне просто иногда становится интересно. Я пытаюсь разобраться, разложить все по полочкам, обдумать логически, но каждый раз понимаю, что здесь нет логики. Болезнь существует вне логики — одними эмоциями и желаниями.       Северус задумывается о чем-то, и несколько мгновений они молчат.       — Гермиона… — медленно начинает он, и она невольно настораживается от его тона. — Что вы имеете в виду, когда говорите про эмоции и желания болезни?       Вопрос настолько неожиданный и настолько неловкий, учитывая, что она имеет в виду, что Гермиона только открывает рот и чувствует, как краска заливает ее лицо. Нет, она не может говорить вот так откровенно, не сейчас. И почему он зацепился именно за это?       — Всякие глупости, — отмахивается она, пряча взгляд в чашке с кофе. — Ничего такого.       Она просто не может рассказать ему о влечении, о необходимости прикосновения, о сумасшествии, которое порой охватывало ее по прихоти глупой болезни. И это даже тогда, когда она четко дает понять себе и ей, что к Снейпу она таких эмоций не желает испытывать. Но разве можно контролировать желания проклятия?       Гермиона делает большой глоток и переводит тему.       — Знаете, это все… бесполезно, Северус, — она не смотрит на него, потому что все еще чувствует, как горят щеки. — Мы не найдем истину, как бы ни пытались.       Она краем глаза видит, как он качает головой, несогласный с ней. Он-то явно не намерен отступать от попыток найти логику во всем этом, а значит — решение. Некоторое время они молчат, сердцебиение Гермионы успокаивается, она задумчиво смотрит в окно. Слова сами рождаются как итог этого разговора.       — Мой выбор вспомнить себя не всегда был понятен вам или Гарри. Мои решения не всегда рациональны, и я солгу, если скажу, что вчера, когда давилась этими цветами, в моей голове не мелькнула мысль о том, что я совершила ошибку, позволив себе ступить на этот путь, — негромко говорит она. — Но потом я вспоминаю, как жила последние полтора года, и, готова поклясться, даже если бы я знала, что, сделав этот выбор, проживу пару месяцев, я бы снова поступила так же.       Он вскидывает голову, и некоторое время они сверлят друг друга взглядами. Она — упрямым, он — пустым, потому что весь закутан в окклюменцию.       — Я не могу представить, почему цветы изменили цвет. Не думаю, что мы сможем узнать значение этого. Если честно, я не вижу в этих ответах свое спасение. Да и мы оба знаем об этой болезни достаточно, чтобы понимать, что излечение возможно лишь в двух случаях. В моем — оба невозможны, — Гермиона запинается, когда видит какой-то блеск в его глазах, который тут же гасится пустотой. — Поэтому я не вижу смысла тратить свое и ваше время на рассуждения о том, что случилось. Завтра я пойду на экзамены, а потом буду учиться столько, сколько смогу. Я планирую жить оставшиеся дни, недели или месяцы…       Глаза предательски начинает щипать, когда она произносит эти слова. Как бы она ни храбрилась, иногда осознание вгоняет в отчаяние и беспросветный мрак. Гермиона переключает внимание на важно вошедшего в кухню Крукшанкса и вскакивает, чтобы насыпать ему корм. Замирает рядом с ним ненадолго, наглаживая рыжую шерсть, чтобы прийти в себя. Когда она возвращается к Северусу, то едва не спотыкается от полуулыбки, застывшей на его губах.       — Ценю ваше благородство и заботу о моем времени, — не без привычной язвительности произносит он. — Но, если вы не против, я намерен продлить вашу жизнь, насколько это возможно…       Он резко поднимается, а Гермиона открывает рот, желая что-то сказать, но все слова застревают в горле. Что бы это ни значило, она потрясена такой прямотой.       — Мне нужно уладить кое-какие дела, поэтому я вынужден уйти, — говорит Снейп, меняя тему. — Я вернусь сегодня вечером.       Он разворачивается и стремительно покидает дом. Вот и поговорили! Нет, этот мужчина просто сведет ее с ума. Гермиона смотрит на его нетронутую чашку с кофе и медленно выдыхает. Он просто сорвался с места и ушел. И это после таких слов! Может, он просто не осознавал, что значат для нее его слова? Или она сбила его своими?       И то, что он вернется вечером… значит ли это, что он снова будет ночевать рядом с ней? Мерлин, это сумасшествие какое-то. Дурацкая ситуация, совершенно нелепая. И в последний момент перед ней всплывает лицо Гарри: она уже представила, что он ей скажет, и устало вздохнула, прикрыв глаза.

***

      Это странно — сидеть вот так рядом с Северусом Снейпом и читать книгу. Она изредка бросает на него взгляды украдкой, но он не отрывается от какого-то талмуда, название которого она не смогла рассмотреть и не решилась спросить.       Он выглядел решительно, когда вернулся к ней со стопкой книг и пакетом продуктов. Гермиона даже посмеялась, что сама не успевает покупать еду, потому что ее таскают по очереди Гарри и Северус.       Они больше почти не разговаривают, и это приводит Гермиону в замешательство. Он просто врывается в ее жизнь на каких-то других условиях и предпочитает остаться. Что с этим делать, она пока не знает, да и, честно, сегодня даже не хочет об этом размышлять, пообещав себе подумать об этом завтра после сдачи экзамена. Поэтому она позволяет себе прожить этот день в некой неопределенности, понимая, что так все равно не сможет продолжаться долго.       В этот вечер ей не приходится ничего объяснять Гарри, так как он на дежурстве, отчего она чувствует облегчение. Сложно было бы, не раскрыв истины, оправдать присутствие Снейпа в ее доме вторую ночь подряд.       Бросив еще раз взгляд на Снейпа, Гермиона тянется к письму от целителя Сметвика, в котором он напоминал об экзамене и уточнял время и место его проведения. Также он коротко описал саму процедуру, но это Гермиона знала уже и без него — Северус любезно поделился этой информацией.       Лениво полистав книгу, она понимает, что в голове уже ничего не держится. Несмотря на то, что предыдущая ночь была одной из самых удачных за последние месяцы и Гермиона выспалась, сейчас ее снова начало клонить в сон.       Сделав еще несколько попыток вчитаться в написанное и повторить материал, Гермиона все же откладывает книгу и поднимается. Северус тут же вскидывает голову, внимательно оглядывая ее.       — Пойду спать, ничего не соображаю, — она трет глаза и указывает на чистый постельный комплект. — Надеюсь, вам будет удобно расположиться на диване?       — Не беспокойтесь обо мне, Гермиона. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Северус, — мягко улыбается она, снова удивляясь всему, что происходит, а потом отправляется к себе.       Она подготавливает одежду, которую планировала надеть на экзамен, собирает сумку, сложив туда все необходимое. Принимает неспешный душ и ложится, только теперь почувствовав легкий подступающий мандраж. Крукс, дремавший до этого в кресле, приходил к хозяйке, но даже он не в силах успокоить ее тревог. Пролежав так несколько часов, Гермиона глянула на книззла, который, выспавшись, заскучал в ее комнате и теперь стоит у двери, глядя на хозяйку горящими глазами.       Вздохнув, Гермиона встает, чтобы выпустить его, открывает дверь и пораженно замирает. Северус сидит напротив ее двери, трансфигурировав себе кресло из непонятно чего и читает все ту же книгу под тусклым светом палочки. Он поднимает голову, цепко ее осматривая, но ничего не говорит. А у Гермионы просто не находится слов от шока, она слышит только свое бухающее сердце. Так, не сказав ни слова, она медленно закрывает дверь и прислоняется к ней спиной.       Тело отчего-то покрывается мурашками, а в голове не укладывается, что Снейп сидит у нее под дверью, чтобы… что? Ответ всплывает сам собой: услышать, если она начнет задыхаться от ханахаки. И это в глазах Гермионы выглядит таким масштабным, чутким. И не накладывается на образ холодного мужчины, которого ей довелось узнать. Внутри крутится только один вопрос — почему?       И она могла бы подобрать столько ответов на этот вопрос, но вряд ли ей под силу отыскать правильный.

***

      В коридоре перед экзаменационной аудиторией уже собралось около дюжины студентов. Разноголосый гул голосов, нервный смех, шелест пергаментов и шуршание одежды наполняют пространство легкой тревогой. Гермиона, появившись в арке прохода, на мгновение останавливается. Она чувствует, как под ложечкой колет от волнения, хотя внешне сохраняет спокойствие.       Она делает несколько шагов вперед и негромко произносит:       — Доброе утро.       Несколько голов оборачиваются к ней. Кто-то смотрит на нее с удивлением, кто-то — с нескрываемым интересом, а кто-то — с той самой нервозной настороженностью, с какой всегда встречают новичка, особенно если этот новичок — Гермиона Грейнджер. Гермиона невольно выпрямляет спину. Она не осуждает их за этот пристальный интерес — нет. Она исчезла из поля зрения магического мира, будто испарилась. И вот теперь внезапно вернулась. Да еще и заявилась на общий экзамен. Интерес вполне естественен.       Она чувствует на себе взгляды, но не опускает глаз, сохраняя легкую, доброжелательную улыбку. От группы отделяется молодой человек — высокий, с вихром темных растрепанных волос и открытым, дружелюбным лицом. В его походке ощущается некоторая спортивная небрежность.       — Привет, — произносит он, подходя ближе. — Ты заблудилась?       Гермиона вскидывает бровь, но улыбается чуть шире.       — Нет. Я пришла на экзамен. Если все пройдет хорошо, вероятно, мы будем сокурсниками.       Парень театрально округляет глаза, будто не веря в собственное везение.       — Вау! — растягивая слово, говорит он. — Кто бы мог подумать, что я буду учиться с самой Гермионой Грейнджер. Я Маркус Крембли. И мне очень приятно познакомиться.       — Мне тоже, — откликается Гермиона.       Она протягивает ему руку, обмениваясь коротким, уверенным рукопожатием. Маркус улыбается еще шире, будто этого касания достаточно, чтобы сделать день особенным. Гермионе становится немного неловко от его восторга, но он выглядит искренне, и она ценит это.       Он собирается сказать что-то еще, но вдруг в другом конце коридора отворяются двери и входит экзаменационная комиссия в сопровождении целителя Сметвика.       Разговоры в коридоре обрываются, словно по команде. Студенты выпрямляются, спешно приглаживают волосы, поправляют одежду. Гермиона тоже внутренне собирается, выдыхая.       Члены комиссии о чем-то добродушно беседуют, пока идут по коридору, но, подойдя к студентам, стихают и они. Гермиона замечает среди них Невилла, что в текущем положении ее радует. Он ободряюще улыбается ей и тут же отводит глаза.       — Доброе утро, господа, — произносит Сметвик, и его голос звучит на удивление мягко. — Просим вас пройти в аудиторию.       Гермиона вдыхает глубже, будто ныряет в воду, и вместе с остальными проходит внутрь. Ее сердце бьется ровно, но быстро. Внутри шевелится смесь волнения и решимости. Непривычно снова быть частью чего-то большого, группового. Но она знает, зачем пришла. И отступать не собирается.       Когда все рассаживаются, в помещении на несколько мгновений устанавливается напряженная тишина, после чего целитель Сметвик встает перед ними и улыбается:       — Надеюсь, все выспались? — он окидывает взглядом зал, наполненный студентами, многие из которых сидят с застывшими лицами, у кого-то трясутся пальцы, кто-то сжимает в руках перо или скомканный носовой платок. Он прищуривается с доброй усмешкой и добавляет: — Да кого я обманываю, половина из вас и полночи не проспала.       По залу прокатываются нервные смешки. Целитель Сметвик прав как никогда. Гермиона и сейчас чувствует, как в груди то и дело накатывает волна мандражной паники, той самой, которую она столько раз испытывала перед экзаменами в школе.       — Для начала я представлю вам членов многоуважаемой комиссии, с которой вы проведете незабываемые два с половиной часа, проходя экзамен, — продолжает Сметвик, и в его голосе слышна еле заметная ирония.       Гермиона скользит взглядом по комиссии.       — Мистер МакГувер, сотрудник Отдела по ликвидации проклятий, будет следить за вашими попытками обезвредить проклятые артефакты и за принятием ваших решений касательно них.       Немолодой мужчина с аккуратной седой бородкой, в строгой темной мантии поднимается и склоняется в поклоне. Гермиона невольно отмечает, что в глазах у него была та же холодная проницательность, с какой, бывало, на нее смотрел Снейп. Что ж, великолепное начало.       — Целитель Донован проследит за оказанием помощи пострадавшему, оценит правильность выбранных вами решений, а также целительскую этику.       Женщина лет тридцати пяти с гладко зачесанными волосами и сдержанным взглядом едва заметно кивает.       — Также профессор Мидлок из магического отделения Оксфордского университета будет оценивать ваши заклинания вместе с целителем Донован.       Профессор Мидлок встает — полный, круглолицый волшебник с седыми бакенбардами и теплой улыбкой.       — Профессор Лонгботтом из школы Хогвартс будет рад проверить ваше знание необходимых трав.       На этих словах Гермиона не может не улыбнуться — ее глаза тут же находят Невилла. Он снова смотрит на нее, мягко, по-доброму, с едва заметным волнением.       — А профессор Рид, также из Школы чародейства и волшебства Хогвартс, будет внимательно следить за тем, как вы сварите зелья.       Молодая женщина с рыжими тугими кудряшками, обрамляющими тонкое лицо, поднимает голову, осматривая студентов. Она не улыбается, но выражение лица спокойное.       Она никогда не задумывалась о том, кто ведет дисциплины в Хогвартсе вместо ушедших профессоров. Ей казалось интересным, что теперь Зельеварение преподает эта молодая женщина. Она улыбается, подумав о том, что наверняка Рид не может быть для студентов хуже, чем Северус Снейп, и вдруг ловит взгляд профессора, которая, поздоровавшись, находит среди студентов Гермиону и смотрит прямо на нее. Будто знает ее. Но выражение ее глаз остается нечитаемым.       — Теперь немного организационных моментов, — продолжает Сметвик, и ее внимание снова возвращается к нему. — На каждую часть экзамена вам будет выделено определенное количество времени, оптимальное для его прохождения. На одну дисциплину у нас представлен один член жюри. Одновременно запускаться в экзаменационный отсек будут три целителя. После завершения одного блока вы переходите к другому. У каждого из вас будет десятиминутный перерыв между блоками. Пользуйтесь им, если почувствуете необходимость. Имейте в виду, что Артефакторика и Заклинания объединены, а за ними сразу идет Лекарство. Так что этот блок — самый большой. Планируйте свои силы.       Сметвик, словно прочитав их общее настроение, добавляет:       — И помните: любые вопросы членов комиссии направлены не на то, чтобы усложнить вам прохождение блока. Пусть вас не парализует страх, что вы делаете что-то не так, если вам уделили внимание. Доверяйте себе. Прислушивайтесь к интуиции. Обращайтесь к знаниям — их в каждом из вас достаточно, чтобы преодолеть этот этап, — он выдерживает паузу и мягко завершает: — Я желаю вам удачи. Увидимся в следующем семестре.       Гермиона делает медленный глубокий вдох.       Она к этому шла. Все, что впереди, — преодолимо.       А если и нет — она хотя бы попробует. Как всегда.

***

      Когда Гермиона выходит с последнего блока, руки ее слегка дрожат. Она садится за трибуну, но головой все еще там, в бесконечном анализе происходящего. Она снова и снова прокручивает свои действия, ответы, чтобы понять, не совершила ли где ошибку.       Правильно ли я использовала защитный щит на втором этапе? А стоило ли добавлять слизь слюнтяя в зелье до фазы закипания? Вдруг Рид посчитает это вольностью? Заклинание на нейтрализацию было слишком сильным? И Донован посмотрела строго из-за ошибки или ей просто неудобно сидеть?       Гермиона моргает, пытаясь отогнать мысли, и растерянно оглядывается. Еще несколько студентов, которые вошли первыми, вместе с ней, сидят в таком же напряженном и немного потерянном состоянии.       Теперь настает время ожидания остальных, подведения итогов — и она наконец выдохнет, расслабится. Или придумает что-то другое.       Спустя три часа выходят последние студенты, за ними через несколько минут — члены комиссии. В руках у целителя Донован папка, из которой она начинает доставать пергаменты и раздавать ученикам.       Гермиона благодарит целителя, когда та протягивает ей пергамент, и утыкается в него. По каждому блоку здесь прописаны комментарии, баллы, недочеты и все то, что экзаменатор посчитал важным отметить. Но самое главное Гермиона видит внизу, и у нее перехватывает дыхание.       «Допущена к обучению в следующем семестре».       Она застывает, глядя на эти слова. В горле становится тесно, дыхание прерывается, и вдруг такая легкость обрушивается на нее, что, кажется, вот-вот оторвет от пола. Мир переворачивается, и хочется смеяться.       — Поздравляю каждого из вас, — широкая улыбка появляется на лице целителя Донован, когда она выходит вперед и осматривает студентов. — Не передать, как я горжусь вами и надеюсь, что вы продолжите заниматься с таким же упорством. Потому что подобные экзамены вас будут ждать каждый семестр, а потом вы будете сталкиваться с этими задачами каждый рабочий день. Я понимаю, что все уже хотят поскорее уйти на обед, но, если у вас остались вопросы к членам комиссии или вы хотите обсудить свои действия, мы готовы посвятить этому еще один час.       Ожидаемо, никто не уходит, все жадно хватаются за возможность, обсуждая с преподавателями свои ошибки или успехи, задавая вопросы по моментам, которые дались с трудом или не получились. Теперь среди ее будущих однокурсников нет напряженных лиц, все улыбаются, сосредоточенно кивают и с готовностью участвуют в обсуждении.       Студенты вываливаются из аудитории галдя и смеясь. Гермиона, невольно улыбаясь, выходит последней и уже у порога слышит, как разговоры стихают. Кто-то шепчет:       — Ох… это же… профессор Снейп! Здравствуйте!       Она поднимает глаза. У стены в тени стоит он. Неизменный сдержанный взгляд, прямая спина, черная мантия. Его появление производит тот же эффект, что и в школе, вызывая робость, ступор и полное внимание.       — Профессор, добрый день!       — Здравствуйте, профессор Снейп!       Он едва заметно кивает им, но смотрит только на Гермиону, и по ее лицу он, должно быть, все понимает, потому что в его взгляде отражается одобрение и толика восхищения. Или она надышалась парами от зелий и ей это мерещится. Его губы едва поднимаются в уголках, почти невидимо, но достаточно, чтобы Гермиона почувствовала, как сердце сбивается с ритма. Сумасшествие какое-то, что он здесь, ждал ее.       Она останавливается перед ним и кивает. Студенты все еще ошарашенно глазеют на них, кто-то даже толкает соседа локтем, но Гермионе плевать. Она рада, что он пришел ее поддержать. Она не может объяснить чувство, что затапливает ее изнутри от осознания этого. Он стоит здесь, в тени колонны, в своем черном как ночь одеянии, и смотрит на нее, будто весь мир исчез и осталась только она.       — Я буду учиться, — тихо, с дрожью в голосе говорит Гермиона, не в силах отвести взгляд от его глаз.       — Я рад, — просто отзывается Северус и чуть склоняет голову. — Расскажете, как все прошло?       — Да, обязательно, — кивает она. — Только, может, за обедом? Если у вас нет здесь никаких дел.       — Я ждал вас, — подчеркивает он, стирая все ее сомнения, и Гермиона смущенно кивает.       — Да, определенно, я заметила слишком много твоего влияния, — раздается за спиной мелодичный голос профессора Рид, и Гермиона резко оборачивается, увидев, что она улыбается Северусу, как старому другу, но с каким-то странным блеском в глазах. Женщина подходит к ним и замирает: — Здравствуй, Северус!       — Здравствуй, Элли, — отзывается он мягко, но улыбка с его лица уходит, оно снова становится бесстрастным. — Ты очень проницательна.       — И поэтому ты был так занят? — она вскидывает бровь, не отрывая взгляда от его глаз, а он смотрит на нее. Они замолкают, и Гермионе кажется, что ведут диалог одним лишь взглядом, отчего она резко чувствует себя лишней.       — Мы с профессором собирались пообедать, — начинает Гермиона, не зная, как себя вести. Не может же она просто уйти? — Вы можете составить нам компанию. Здесь недалеко есть отличное кафе с традиционной кухней.       — Я готова и оленя съесть, — отзывается профессор Рид, наконец отводя взгляд от Северуса. — Думаю, вы меня отлично понимаете.       — Не то слово, — поддерживает Гермиона, пытаясь улыбнуться, хотя внутри все натянуто.       Она не знает, что именно ее задевает. Сама ли улыбка Рид? Или ее взгляд? Или то, как легко и вальяжно она разговаривает с Северусом, будто это ее привилегия.       Ей понравилась профессор Рид: она была легкой, общительной и открытой, рядом с ней Гермиона чувствовала себя комфортно. Она создавала впечатление учителя, который всегда на твоей стороне. Но эта неоднозначная сцена заставила что-то внутри неприятно шевельнуться, проснуться легкому отторжению. Гермиона даже не задумывалась до этого момента, что они могут быть знакомы с Северусом. Но, наверное, это было логично, в конце концов они оба преподаватели Зельеварения, и она пришла после него. Сейчас же у Гермионы внутри разливается уверенность, что они знакомы гораздо ближе, чем можно предположить, и чем больше она наблюдает за их общением, тем сильнее крепнет это чувство.       Неприятное осознание, что ее это задевает, заставляет Гермиону немного хмуриться своим мыслям. Она иногда теряет нить их беседы, пока погружается в себя, — настолько это чувство зудит внутри. Или не чувство, а ханахаки. Когда она понимает, что, вероятнее всего, это реакция цветов, ей становится немного легче, но другое беспокойство затапливает разум: как бы не случилось нового приступа на фоне ревности болезни.       Пока они ожидают заказ, Гермиона рассказывает Северусу об экзамене и профессор Рид добавляет:       — Она была великолепна в первом блоке, это отметили все. И с Травологией ты справилась блестяще. Поэтому я была немного обескуражена твоей осторожностью на моем предмете. Но, конечно, почерк Северуса в твоих действиях считывается сразу, — восторженно поддерживает ее рассказ Элли и оборачивается к Снейпу, вскинув бровь, и от движения ее головы упругие кудряшки подпрыгивают. — Неужели ты настолько запугал девочку, что она боится сделать что-то не так?       Гермиона делает глоток воды, поднимая взгляд на Снейпа. Как же ей не нравится это «девочка» из уст Рид, но она заталкивает недовольство подальше и спешно опровергает:       — Нет, что вы. Профессор Снейп мне очень помог. Дело не в страхе перед ним. Просто у меня проблемы с Зельеварением.       — Как неожиданно! Минерва рассказывала, что ты была лучшей ученицей за многие годы в Хогвартсе.       Гермиона снова бросает быстрый взгляд на Снейпа — он молчит, лишь в уголке губ намечается насмешливая полуулыбка, говорящая: фантазируй сама. Гермиона замолкает на долю секунды. Это все еще больная тема. Тема, которую она не любит затрагивать и которую сложно объяснить.       — Эти проблемы… — Гермиона запинается, все еще не зная, что сказать, и решает не фантазировать, а просто не договорить. — Появились после. После несчастного случая я потеряла часть памяти и, к сожалению, множество знаний по Зельеварению. Именно поэтому профессору Снейпу пришлось мне помочь уже после школы.       Слова даются тяжело, но, когда она их произносит, становится не так уж страшно.       — Я знала, что ты добряк в душе, — подмигивает Элли Северусу, и тот закатывает глаза с выражением столь демонстративной усталости, что Гермиона понимающе улыбается. Отхлебнув воду из стакана, он переводит взгляд в окно, за которым моросит неприятный дождь. Потом Элли добавляет, вернув внимание Гермионе: — Что бы ни случилось, я вам очень сочувствую. Для меня нет ничего ценнее воспоминаний.       Гермиона улавливает грустные нотки в ее последних словах и тихо отвечает:       — Для меня тоже.       Разговор плавно перетекает на другие темы: погоду, экзамен, будущее обучение в больнице и новости Хогвартса. Когда приносят еду, ее тарелка пахнет так, что желудок сжимается в предвкушении. Гермиона с удовольствием вгрызается в кусочек запеченной индейки и ловит взгляд Северуса. Тот чуть насмешливо смотрит, как она спешно жует, и Гермиона смущенно улыбается ему.       Она торопливо поедает свой обед, слушая разговоры Северуса и Элли. Но не успевает доесть и половины, ощутив, как внутри внезапно разливается жар. Тепло в груди становится удушающим и превращается в спазм. Руки невольно начинают дрожать, и она крепче обхватывает вилку и нож.       Нет, пожалуйста. Только не здесь.       Она пытается сохранить лицо, делает еще один глоток воды, но голос Рид становится все глуше. Она понимает — этот раунд проигран. Приступ накатывает волна за волной, и ей срочно нужно выйти.       — Извините меня, — прерывает она профессора и резко встает, едва не задевая стол.       Элли тут же вскидывает проницательный взгляд, прищуривается, пристально ее рассматривая. Гермиона чувствует, как начинает теряться. В панике выдает первое, что приходит в голову:       — Я только что вспомнила, что… оставила кота запертым в ванной. Прошу прощения. Очень глупо.       Она бросает быстрый, почти испуганный взгляд на Северуса. Он уже смотрит на нее и все понимает. Гермиона не выдерживает, сглатывает, резко хватает сумочку и, не попрощавшись, выбегает из ресторана, чуть не задев плечом официанта.       На улице ее мгновенно накрывает ледяной дождь, колет разгоряченную кожу, как тысячи крошечных иголок. Она стискивает зубы, надеясь, что свежий воздух поможет, но приступ настигает почти сразу. Горло словно сжимает изнутри — она закашливается, тяжело, надрывно, сгорбившись прямо посреди мокрой улицы. Рядом проезжает машина, на нее летят брызги грязной воды, но ей все равно.       Она делает несколько шагов, покачиваясь, находит стену и прислоняется к ней, чтобы не упасть. Кашель рвет грудь. Боль отдается в ребрах и легких, как будто изнутри ее разрывает. На губах чувствуется металлический привкус.       В следующий момент она чувствует, что дождь исчез, а рядом возникает фигура Северуса. Его руки обхватывают ее и притягивают к себе, и новый приступ кашля она прячет в его сюртуке. Гермиона удивляется, с какой естественностью он это делает. Будто обнимать ее — это что-то привычное.       — Не самая лучшая идея убегать от меня, когда начинается это, — слышит она его недовольный голос и облегченно выдыхает, чувствуя передышку.       — Я убегала не от вас, — хрипло шепчет Гермиона, не поднимая головы. — Хотела дистанцироваться от профессора Рид.       — Почему?       Она вздыхает, и с этим вздохом приходит стыд. Она не хочет говорить. Это глупо и так по-детски. Унижает и выставляет ее слабой. Но…       — Кажется, болезни она не нравится, — бормочет Гермиона, чувствуя, как щеки начинают гореть от неуверенности и злости на саму себя.       Повисает пауза. Секунда. Другая. И вдруг он произносит:       — Вы хотите сказать, что ревнуете?       Она мгновенно поднимает голову, уставившись на него с возмущением. Его лицо спокойно, но в глазах мелькает что-то неуловимое.       — Конечно нет, — резко отвечает она, поджимая губы. — Ханахаки ревнует, а не я. Что за глупости?       И снова прячет лицо у него на груди, прижимаясь чуть крепче. Теперь уже не потому, что задыхается. А потому, что стыдно смотреть в глаза. И потому, что хочется остаться здесь еще немного — в этих объятиях, где боль стихает, а дыхание медленно возвращается.       — Кажется, сработало, — наконец говорит она слабо и отстраняется. Сердце все еще колотится слишком быстро, но приступ отступает, оставляя усталость и дрожь в руках. — Спасибо. Но вам нужно вернуться. Будет крайне неловко, если в конце концов профессору Рид придется остаться одной и разбираться со счетом.       Она тянется к сумочке, собираясь вытащить деньги, но он уже делает характерное «тц» и качает головой.       — Оставьте. Я сам с этим разберусь, — говорит он резко. Потом, заметив, как она открывает рот, тут же добавляет: — Нет, у меня нет ни единого желания с вами спорить.       Гермиона закатывает глаза, но подчиняется.       — Аппарируйте домой, — тихо добавляет он. — Я сегодня загляну проверить вас.       Гермиона молча кивает. Он не спрашивает, а ставит ее перед фактом, как будто уже часть ее быта. Она ловит себя на мысли, что это неожиданно, пугающе и самую малость… приятно.

***

      Когда Северус возвращается к Элли, она встречает его проницательным взглядом, будто пытается считать. Его мысли все еще далеко отсюда, он надеется, что Гермионе не станет хуже, когда она будет одна, хоть умом и понимает, что не может быть постоянно рядом.       — Зачем ты все это устроила? — он садится на свое место, аккуратно отодвигает почти нетронутую тарелку, затем берет чашку, в которой чай уже остыл, и делает неторопливый глоток.       — Хотела убедиться, — отвечает Элли с той игривой легкостью, которую он уже начал различать как сигнал тревоги. Ее пальцы обвивают чашку, ногти чуть постукивают по фарфору.       — В чем? — он звучит бесстрастно, но настороженность заставляет внимательнее посмотреть на любовницу, и ему не нравится всеобъемлющее понимание, что он видит в ее глазах. Это раздражает. Что она вообще может понимать?       — Она… хорошая девочка, — говорит наконец Элли, избегая прямого ответа, чем тут же вызывает в нем новую волну раздражения. — Теперь понимаю, почему Минерва так о ней волнуется.       Северус закатывает глаза, издает негромкий, усталый стон. Да что б эту старую кошелку с языком без костей.       — У мисс Грейнджер был приступ той самой болезни? — интересуется Элли прямо, но Северус не отвечает, просто долго смотрит ей в глаза. Раздражение кипит в нем, но злиться на Элли по-настоящему не получается.       — Вы с ней настолько сблизились, что перемываете кости каждому ученику? — наконец задает он вопрос, оставляя предыдущий без ответа.       — Мы перемываем кости только учителям, — отзывается Элли с легкой усмешкой. — Прости мне мое любопытство касательно тебя, — она мило улыбается, и Снейп качает головой. — Ты стал мне близок в какой-то степени, и мне было несложно выслушать Макгонагалл в ее переживаниях. Но, признаться, я была шокирована. Ты ни словом не обмолвился о том, что связан с мисс Грейнджер настолько тесно.       — Потому что это не твое дело, — мягко напоминает он и с тихим звяканьем ставит чашку на блюдце. — Я же не лезу к тебе в душу, теша свое любопытство.       — Тебе просто плевать, — парирует Элли и пожимает плечами. — А я менее равнодушная к миру и людям женщина.       Северус хмыкает, но ничего не говорит, потому что подошедший официант забирает тарелки и интересуется, не принести ли еще чая. Элли согласно кивает, хотя Снейп предпочел бы расстаться в ближайшие минуты.       — Значит, она все еще больна? — спрашивает Элли негромко.       Северус кивает.       — Тогда она смелее, чем я могла предположить. Многие на ее месте не смогли бы продолжить привычную жизнь, а вели бы плачевное существование в ожидании конца.       — Гриффиндор, — пожимает плечами он, будто этим словом можно объяснить все, и Элли понимающе улыбается.       Повисает тишина, за которой он уже знает, что последует. Один из тех разговоров, что он не выносил всю жизнь и думал, что сможет избежать и с Элли. Но, какой бы удобной она ни была, она остается женщиной. И он уважает ее настолько, чтобы найти в себе силы не уйти в игнор.       — Я знаю, что не имею права расспрашивать о ситуации мисс Грейнджер, но кое-что ты мне должен сказать, Северус. Почему ты был со мной последние месяцы?       Северус тяжело вздыхает и поднимает на нее взгляд: она вся во внимании, но, к счастью, и толики страдания или боли не отражается у нее на лице. Это немного приободряет его.       — Если ты думаешь, что я изменял мисс Грейнджер с тобой или наоборот, то это не так. С ней у меня вообще не было связи последние полтора года, никакой. Она даже не подозревала о моем существовании. Не спрашивай почему, прошу. Я не смогу рассказать тебе всю историю. Мы снова встретились совсем недавно и вынужденно.       Он говорит достаточно, чтобы умная Элли свела ниточки из всего, что услышала, и создала общую картину, а также чтобы поняла — он не поступал с ней так, как она могла подумать. Элли кивает и просто молчит, прикасается пальцами к краю чашки и медленно водит по фарфору, будто за этим механическим движением прячется целый рой мыслей.       — Я не буду задавать лишних вопросов насчет нее, — мягко произносит она. — Но не могу не спросить тебя, Северус… Я знаю, что такое ханахаки. Теперь ты с этой девочкой… чтобы продлить ей жизнь?       — Признаться, чтобы продлить ей жизнь, я сделал гораздо больше и такое, чем не могу гордиться. Сейчас… — он устало откидывается на спинку дивана и трет переносицу. — Я не знаю, что делать. Ищу ответы, нахожусь поблизости. Но я не уверен, что это правильно. Возможно, мне стоило отстраниться, что я и пытался сделать. Много раз.       — Почему не остаться с ней до самого конца? — ее голос спокоен, без давления, но он все равно ощущает, как будто ее слова вытащили старый, гноящийся занозой вопрос из груди. Он усмехается, но смех выходит горьким.       — Потому что когда-то я уже предлагал ей это, и она отказалась. Не хотела, чтобы я видел ее на последних стадиях. Сейчас она принимает меня, но, если ей станет хуже, я уверен, она прогонит меня так же, как и в прошлый раз, не позволив смотреть, как будет умирать.       Элли почему-то закрывает лицо руками, и он слышит ее взволнованное дыхание. Северус хмурится, глядя на нее.       — Элли?       Она качает головой, вздыхает глубоко и убирает руки. На ее лице отражается целая гамма чувств, заставляя Северуса почувствовать неясную тревогу.       — Но она тебе не безразлична, не так ли? — наконец тихо спрашивает она.       — Я не буду обсуждать это с тобой, — сухо бурчит он. Чтобы она там ни думала, но он не собирается играть с ее чувствами, если таковые имеются. И открывать душу тоже.       — Я знаю, Северус, — произносит она с грустной улыбкой. — Но, если ты позволишь, я хочу рассказать тебе кое-что о себе, и ты поймешь, почему меня так зацепила ваша с мисс Грейнджер история.       Северус хмурится. Она никогда не рассказывала о своем прошлом. Сейчас ее глаза подергиваются печальной пеленой, пока она смотрит в окно на стену дождя.       — У меня когда-то был любимый человек. Аврор. Прошу, не нужно спрашивать кто. Это уже не важно. Это была редкая любовь, знаешь… такая, как в книгах. Где каждый твой жест, каждый взгляд находит отклик в другом. Когда до мельчайших деталей совпадает с тобой или дополняет, — голос ее непривычно дрожит, она делает торопливый глоток чая, но все еще не отводит взгляд от стекла и стекающих по нему капель. — Накануне свадьбы, на одном из заданий, где они вскрывали какой-то тайник, он поранился чем-то, каким-то предметом оттуда. Предмет оказался проклятым и подписал ему приговор.       Северус напрягается. Он знает такие проклятия. Видел. И, возможно, не один раз сам творил их по приказу Темного Лорда.       — Целители оказались бессильны, ему назначили поддерживающую терапию и сказали, что ему осталось от силы полгода. Это был удар для нас. Подкосило каждого по-своему. Свадьбу мы отменили, он настоял на этом. Проклятие проявлялось… — она замолкает, будто воспоминание перехватывает ее дыхание, глаза заблестели от непролитых слез. — Словом, ужасно. Ежедневная тьма, боль. В самые неудачные дни он становился сам не свой. Все это было на фоне потери работы, мыслей о скорой смерти. Он не хотел, чтобы я видела его таким, он чувствовал себя жалко и гнал меня, каждый день. Он не хотел угасать у меня на глазах. Однажды, в один из худших дней, ему было так плохо, я пыталась помочь… он меня оттолкнул, я упала и ударилась головой. Все обошлось, наложили пару швов в маггловской больнице, я не стала обращаться в Мунго, чтобы не поползли никакие слухи.       Элли тяжело сглатывает ком в горле и молчит. Северус не торопит, пораженный ее откровенностью и тем, что его опыт позволяет понять ее.       — После этого все изменилось, — продолжает Элли, ее голос спокоен, нет ни драмы, ни пафоса, как у человека, выплакавшего все слезы. — Возможно, я затаила обиду, возможно, он отдалялся, не желая больше причинять мне боль. Но это окончательно все разрушило. В один из вечеров я пришла с работы, и его не было в нашем доме. Он ушел, оставив записку. Она до сих пор пахнет им, я помню каждую букву, которую он выводил и знаю, как дрожали его руки, пока он это писал. Я пыталась его найти, даже караулила в Мунго, ведь знала, что ему нужно приходить, чтобы сдерживать проклятие и облегчать симптомы. Но все было тщетно, он был аврором и прекрасно знал, как скрываться. Он не хотел, чтобы я нашла его.       Элли нервно теребит пальцами край салфетки. Северус знает, как это, когда тебя лишают права быть рядом, даже если ты готов на все. Это чувство беспомощности рвет на части.       — Я не была его женой и не смогла официально ничего добиться, никакой информации. Оставшиеся месяцы до обозначенного врачами срока я металась как раненный зверь в клетке, искала. Потом начала горевать. Потом научилась жить, но не проходило и дня, чтобы я не тосковала о нем. Я не пыталась заменить его кем-то, это бесполезно, никто не мог заполнить ту пустоту, и просто погрузилась в работу. Я продолжала любить его все эти годы, и мне не помогало понимание, что его нет в живых. Понимаешь?       Конечно, Северус понимает. Он дышит глубже, в груди скребет горькое чувство.       — А потом я получила письмо, которое отправили после его смерти. Через пять лет, Северус, — она закусывает губу и качает головой. Северус понимает, придавленный осознанием. — Он прожил еще пять лет. Любил меня и каждый день боролся с собой, чтобы не появиться на пороге нашего дома, чтобы дать мне жить. Идиот. Мы могли быть вместе, мы могли справиться с этим. Если бы он позволил мне быть рядом, если бы я в самом начале была более чуткой и подумала не только о своих чувствах, но и о его. Целых пять лет вдвоем, это так много. И мы их потеряли.       Северус тихо выдыхает. Он знает, как легко потерять годы, не сказав вовремя нужного. Каково это — стоять у чьей-то двери, не решаясь постучать. Как больно осознавать, что все могло быть иначе, но изменить уже ничего нельзя.       Он не двигается. Северус мог бы протянуть руку, сжать ее пальцы или обнять — но знает, что в этой минуте она не с ним. Она с тем, кого потеряла. И туда нельзя вторгаться.       Элли глубоко вздыхает и будто просыпается.       — Я все это вывалила на тебя не для того, чтобы ты меня жалел, — произносит она спокойно. — Просто, когда Минерва рассказала часть вашей истории, я нашла в ней что-то свое… это не объяснить, но, думаю, ты и сам понимаешь, — она с грустью улыбается Северусу. — И, если бы я не увидела, как ты смотришь на эту девочку, я бы никогда не подняла эту тему. Просто… просто сделай выводы из того, чем я поделилась.

***

      Северус мог бы с уверенностью заявить Элли, что это абсолютно не ее дело. Нельзя в каждой трагичной истории искать похожие ноты. Но он уже успел узнать эту женщину, чтобы понять: она не стала бы поднимать личные темы, если бы не думала, что это вопрос жизни и смерти. И его уважение к ней не позволило выставить жесткую границу.       Но она знала лишь часть их истории, а вот если бы узнала всю, возможно, не была бы настроена столь благодушно к нему и, может быть, даже пожалела, что рассказала свою. Что ж, он не мог не провести параллели и, признаться, был удивлен, как порой похожи люди в своем горе. Одни и те же акты в пьесах, только актеры меняются.       До вчерашнего вечера Северус собирался действовать ненавязчиво, просто тихой тенью быть рядом, когда ей это будет нужно. И он понимал, насколько безопасно это в первую очередь для него.       Но разговор с Элли не дарит откровение. Скорее, он подсвечивает то, что он уже и сам решил. Когда он вернулся к истокам и штудировал литературу по редким магическим состояниям, по эмоционально-зависимым проклятиям, он не узнал нового. Но по-иному взглянул на то, что есть сейчас. Эта простая вещь, которая была на поверхности, но оставалась незамеченной. Два года назад она была очевидной, и об этом не нужно было думать, а сейчас… многое меняла.       Ханахаки. Проклятые цветы, а любовь как корень всего этого, как приговор, как правда, которую тело больше не может скрывать.       Вчера он снова прочитал об этом, и кое-что заставляет его пересмотреть свои действия. Весь прошлый путь изначально был дорогой в ад. Ему необходимо обсудить это с Гермионой, чтобы помочь ей лучше понять себя и всю ситуацию, а дальше все будет зависеть от… них обоих.       Он знает, что теперь до начала января занятий у нее не будет — студенты ушли на каникулы. Ему нужно утащить ее туда, где им никто не помешает. Чтобы никакого Поттера, гребаного книззла, учебы. Только они и, возможно, снег. Ведь она говорила, что ей его не хватает.

***

      — Что-то случилось? Оборотни? — Гермиона испуганно вскакивает с ковра перед камином, где лежала в обнимку с книгой и Круксом, пока не появился Северус со словами: «Возьмите теплые вещи, мы ненадолго покинем это место». Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых читаются тревога и готовность. Срабатывает это мгновенно, словно в ней до сих пор живет боевая Грейнджер времен войны.       — Нет, но, пожалуйста, сделайте, как я говорю. Соберите небольшую сумку на несколько дней.       — Только я? — осторожно уточняет она. — А как же мои животные?       — Поттер в состоянии о них позаботиться?       Она растерянно оглядывается, бросив взгляд на кухню, где стоит миска с кормом. На своего выхаживаемого филина. На Крукшанкса, который теперь уже с достоинством умывается лапой, будто все эти разговоры его не касаются.       — Думаю, да, — произносит она все еще неуверенно.       — Тогда оставьте ему указания.       — Он будет спрашивать, куда я отправилась.       — Расскажете ему потом, если посчитаете нужным.       Гермиона еще пару мгновений мнется, не зная, правильно ли это. Но, посмотрев на него, вдруг кивает.       — Дадите мне пятнадцать минут?

***

      Они аппарируют в узкий проулок между двумя каменными домами, и Гермиона, едва почувствовав под ногами неровный камень, спотыкается и крепче хватается за его руку, пытаясь удержать равновесие и содержимое желудка.       Гермиона округлившимися глазами смотрит на летящий вокруг снег. Он ложится на плечи, волосы, ресницы, окутывает все вокруг тихим шорохом. Она вздрагивает от холода и поеживается, плотнее запахивая куртку. Северус инстинктивно оборачивается, проверяет, все ли с ней в порядке. Она моргает, глядя на него снизу вверх, и кивает, будто слышит вопрос, которого он не задает.       Снейп выводит их из проулка на широкую улицу со старинными фонарями, ловит такси и называет адрес водителю.       — Где мы? — тихо спрашивает она, когда они усаживаются на заднее сидение автомобиля.       — В графстве Нортумберленд, — негромко отвечает он.       Далеко их занесло от Уилтшира. Гермиона смотрит на деревню, которую они вскоре оставляют позади, слушает сетования водителя на снег и рассматривает потрясающие пейзажи, которые открываются из окна. В голове крутятся сотни вопросов, но она понимает, что у нее будет возможность задать их позже.       Через пятнадцать минут машина съезжает с главной дороги и катится по узкой заснеженной подъездной тропе. Когда они останавливаются, у Гермионы перехватывает дыхание. Перед ними раскидывается небольшое озеро. Черное и гладкое, с небольшим островком посередине и несколькими стоящими по берегу в отдалении друг от друга домами.       Их встречает молодая женщина и провожает в дом. Гермиона старается не показывать удивления, когда понимает, что это маггловский отель, что Северус снял для них дом, а также пытается держать под контролем мысли о том, что это значит.       В их распоряжении оказывается двухэтажный коттедж с панорамными окнами и видом на черную гладь озера, с большой кухней-гостиной, зоной развлечений с бильярдом и внушительным баром. На втором этаже двуспальная кровать и все тот же невообразимый вид, который сейчас, впрочем, закрыт снежной пеленой.       Когда они остаются вдвоем, Гермиона решает уточнить:       — Мы прячемся?       Уголки его губ чуть приподнимаются, когда он видит ее напряженное лицо, взгляд теплеет.       — Нет, Гермиона. Мы отдыхаем. Точнее вы. С поступлением.       Она чувствует, как сначала ее затапливает волна облегчения, а потом радости.       — Да вы с ума сошли? — ее глаза блестят веселым блеском, а сердце стучит, как после быстрого бега.       — Возможно, — негромко говорит он, потом ставит ее сумку на пол и оборачивается, бросая взгляд на панорамное окно, за которым продолжает сыпать снег. — Ну что, хотите прогуляться?       — В метель-то? — вскидывает бровь Гермиона, а потом широко улыбается: — Еще спрашиваете.       Наконец-то она чувствует замедление темпа этого дня: все самое сложное позади, теперь можно выдохнуть, прогуляться и насладиться снегом. Думать о том, как выглядит этот побег, устроенный Северусом, сейчас тоже не хочется. Возможно, она слишком устала за этот день, чтобы переживать об этом.       На землю опускаются густые сумерки, когда они выходят из дома, тут же попадая под пушистый снегопад. Гермиона, прихватившая из сумки вязаную шапку, торопливо натягивает ее на кудри, скосив взгляд на Снейпа.       — Вам не холодно? — спрашивает она.       Он качает головой, глядя вперед, на освещенную дорожку, в теплом свете которой чарующе кружат снежинки. На его черных волосах снег выглядит особенно контрастно. Из-за вечернего холода они тают не сразу, задерживаясь на шерстяном шарфе и мантии. Гермиона отводит взгляд и счастливо вздыхает.       — Мне и правда не хватает этого в Лондоне, — произносит она, подставляя лицо падающим хлопьям и чувствуя, как холодом щекочет кожу. — А вам?       — Я равнодушен к любым проявлениям погодных условий, — отвечает он, и Гермиона тихо цокает, закатив глаза. Он хмыкает, уловив это, и неохотно добавляет: — Но вынужден признать, выглядит довольно живописно.       — Мы с Гарри и Роном любили снег, играли в снежки в Хогвартсе, делали снежных ангелов.       — Чего делали? — хмурится Северус, вскидывая бровь.       — Снежных ангелов, — поясняет она. — Это когда ложишься и делаешь вот так…       Она останавливается и пытается показать, что необходимо делать, и Снейп со снисходительностью во взгляде смотрит, как она размахивает руками.       — Какая несусветная глупость, — выдает он и идет дальше. — От Поттера с Уизли я, конечно, ничего другого не ожидал, но вы…       — Вы просто не понимаете, как это весело, — с обидой в голосе говорит она, догоняя его. — Если за сегодня выпадет достаточно снега, чтобы в нем можно было валяться, можем попробовать.       — Ну уж нет, — категорично заявляет он, и Гермионе хочется бросить ему в спину «зануда», но она вовремя прикусывает язык. Но все же уголки ее губ дергаются в веселой улыбке, когда она вспоминает нотки благоговейного ужаса в его отказе. Да, репутация Северуса Снейпа просто не выдержит снежного ангела.       Они идут молча некоторое время, слышно лишь, как скрипит снег под ногами. Ветра нет, и все вокруг кажется особенно тихим. Подступающая ночь, снег и странное чувство, будто весь мир на время замер.       — Северус, — задумчиво зовет Гермиона, чуть замедляясь у фонаря. — А вы вообще когда-нибудь… ну… расслабляетесь?       Он бросает на нее косой взгляд.       — Уточните, пожалуйста, что вы подразумеваете под этим пугающим глаголом.       — Ну, не знаю. Делаете что-то нерациональное. Ради удовольствия. Без цели. Просто потому что хочется.       — Все, что я делаю, имеет цель, Гермиона, — он оборачивается, останавливаясь на расстоянии, потому что она так и замирает под столбом света.       — А если нет? — продолжает настаивать она, слегка прищурившись. — Вот, например, сейчас. Мы гуляем без особой цели. Просто так.       — Вы ошибаетесь, — негромко говорит он, так, что она едва слышит. — Даже у этой прогулки есть цель.       Гермиона качает головой, будто он безнадежен, и вскидывает голову, завороженная танцем снега. И тут же вскрикивает от неожиданности, когда в нее прилетает снежок, ошарашенно смотрит на Снейпа.       — И какая же цель у этого действия, Северус? — она упирает руки в бока, пытаясь выглядеть строго, но не может перестать улыбаться.       — Стереть это трагичное выражение с вашего лица, — поясняет он, подходя ближе.       — Такой способ мне нравится. Так и до снежных ангелов дойдем.       Он не отвечает на ее слова, полные несбыточной надежды, но, оглядев лицо, тут же говорит:       — Давайте вернемся в дом, у вас уже нос красный от холода.       Гермиона и правда подмерзает, поэтому не противится этому. И они поворачивают назад, чуть ускоряя шаг.       — Давайте закажем в номер ужин, а потом нужно кое-что обсудить.       — Опять про болезнь? — спрашивает она кисло, Гермиону аж передергивает от такой перспективы.       — Вам будет интересно, поверьте мне, — заверяет он и добавляет то, отчего у Гермионы едва не подкашиваются ноги: — А потом я поделюсь с вами одним воспоминанием.