После меня

      Стоны Элли не перебивают крутящихся в голове мыслей, а запах ее волос не перекрывает въевшийся в ноздри аромат лилий. Он чувствует, что она уже на пике, и, когда ее тело содрогается в сладкой истоме, Снейп отстраняется, натягивает штаны и уходит в ванную. Злясь как черт на себя, на Элли, на весь мир, он включает воду и умывается ледяной водой.       О назначенной еще неделю назад встрече на Хэллоуин он просто забыл из-за событий сегодняшнего дня, а когда встретил ее на пороге своего дома, не смог выпроводить. Достаточно скотского поведения по отношению к женщинам для одного дня. Горечь от собственной вспышки до сих пор жжет нутро.       Остаться с Элли было ошибкой. Так мерзко он себя давно не чувствовал. Игнорируя посылы собственного тела, которому нужна разрядка, он еще несколько минут стоит, прикрыв глаза, потом выходит в спальню.       Элли уже полностью одета, как раз заканчивает шнуровать платье, когда бросает на него задумчивый взгляд.       — С тобой все нормально?       — Более чем, — отвечает Северус, прислонившись плечом к косяку и глядя на женщину.       — Ты сегодня особенно задумчив.       — Я буду занят в ближайшее время, — говорит Северус, проигнорировав замечание.       На ее лице ничего не меняется. Элли кивает, садится на кровать с грацией кошки и, закинув ногу на ногу, надевает теплые гетры.       — Понимаю. Напишешь, если захочешь увидеться. И, если у меня будет время, я приду, — улыбка чуть поднимает уголки ее губ.       Ему нравилось в ней это. Что бы он ни сказал, она не задает вопросов, не устраивает сцен, просто говорит «Ладно». Невероятно удобно иметь связь с женщиной, которая не питает особых чувств и иллюзий. Ее больше интересует работа в Хогвартсе, а не он. Кажется, она нашла свое призвание после стольких лет работы в лабораториях министерства и считала преподавание Зелий лучшим, что с ней случилось за всю ее жизнь. Поэтому, когда летом Минерва попросила его ввести в курс нового преподавателя, отказавшегося работать со Слизнортом по личным причинам, Северус согласился, хоть и без особого энтузиазма, так как уже много месяцев вел затворнический образ жизни, что его вполне устраивало. Он не знал, что этой новой преподавательницей окажется Элизабет Рид — честолюбивая, амбициозная и… затаённо уязвлённая.       Элли не могла простить Слизнорту того, что когда-то не вошла в круг его любимчиков. Для кого-то это пустяк, но не для неё. Однако Минерва, сердобольная, как всегда, не желала оставлять молодого преподавателя без помощи.       Северусу не пришлось втолковывать ей очевидные вещи. Элизабет была немногословной, ненавязчивой и умной. Они вместе подробно прошлись по учебным планам, он объяснил ей не только методику преподавания, но и тонкости жизни в замке. А когда узнал, что она выбрала для проживания его бывшие покои, чтобы быть ближе к своим студентам, дал пару практических советов, как сделать пребывание в сырых холодных подземельях чуть приятнее.       Он сразу понял, что она будет хорошим преподавателем и деканом для факультета. Гораздо лучшим, чем он или даже Слизнорт. Может, не таким выдающимся, но только потому, что ей это и не было нужно. Ведь Элизабет хотела скрыться в стенах замка от внешнего мира, а не блистать в нем. Она не искала внимания. Она пряталась.       В ее планы не входили никакие отношения, он не лез к ней в душу, а она сама не рассказывала. Лишь Минерва обмолвилась как-то, что у Элли непростая судьба. Неудивительно, что в итоге она оказалась в Хогвартсе. Северус не знал там ни одного преподавателя с «легкой» судьбой.       — Я сегодня дежурю, — она бросает взгляд на часы, словно дает понять, что скоро уходит. Они не ночуют вместе. Каждый раз кто-то из них придумывает причину для ухода. Это негласное правило. — Сам знаешь, как эти прохвосты любят побродить ночами и пощекотать себе нервы.       — После любого праздника особенно, — чуть улыбнувшись женщине, отвечает Снейп. — Советую сегодня почаще заглядывать на седьмой этаж.       — А что там? — интересуется она.       — Выручай-комната.       Элли смеется легко и звонко.       — Поняла. Надеюсь, мне не придется никого ловить на горяченьком. А противозачаточные зелья там есть?       — Ты думаешь, я хоть раз использовал ее по этому назначению? — Северус вскидывает бровь, чуть ухмыляясь. Она снова смеется.       — Я бы никогда так не подумала, — она округляет глаза в преувеличенном ужасе и с улыбкой смотрит на него. — Но на тебя наверняка кто-нибудь из учениц заглядывался?       — Полностью отбитые или больные, — он едва заметно усмехается, но в ту же секунду в сознании всплывает образ: карие глаза, слишком яркие на фоне бледного лица. Грейнджер. Она и без того весь вечер не выходит у него из головы. — Но у них это быстро проходит.       В голове звучат ее слова: «Я в вас не нуждаюсь». Он непроизвольно сжимает челюсти.       — Даже странно почему, ты ведь такой милашка обычно, — подтрунивает она и встает, накидывая мантию и одергивая ее. Потом чуть пристальнее смотрит на него. — Я могу тебе помочь с тем, что тебя беспокоит?       Северус невесело усмехается и качает головой.       — Нет, Элли, спасибо.       Она делает несколько шагов навстречу, касается его щеки пальцами и чуть обеспокоенно оглядывает лицо, но ничего не говорит больше, что бы она там ни заметила.       — Тогда спокойной ночи, Северус.       Она посылает ему воздушный поцелуй и, взметнув кудрями, уходит.       Северус наконец остается один. Спускается в гостиную, не желая оставаться в комнате, где еще пахнет сексом. Теперь можно выдохнуть и обдумать. То, что произошло сегодня, было ожидаемо, поэтому он так настаивал, чтобы Грейнджер уехала. После их ареста и последующих событий она пропала из волшебного мира, а когда появилась, давние знакомцы не преминули этим воспользоваться. Северус именно поэтому приглядывал за ней время от времени, чтобы успеть вовремя среагировать. Если бы не эта опасность, он бы постарался вычеркнуть Гермиону Грейнджер из жизни — так же, как вычеркнул себя из ее. Не потому, что ему она была неприятна, скорее наоборот — неожиданно слишком большой след оставили в душе события двухлетней давности. В памяти всплывают судьбоносные слова девчонки.       — Смейтесь, сколько угодно, но вы будете вспоминать меня довольно часто.       — С чего вы взяли?       — Я теперь навсегда буду ассоциироваться у вас с лилиями. Прям как она.       Как в воду глядела, чертовка. Сегодня ненавистный Хэллоуин, а думает он вовсе не о Лили. И едва уловимый запах лилий, который он почувствовал от Гермионы сегодня, воскресил образы не старой подруги, а полуголой Грейнджер на берегу океана.       И пусть его устраивали их странные отношения с Элли, где никто ни в кого не влюблен, а есть лишь взаимное уважение, границы и хороший секс. Но как же тяжело забыть любящие карие глаза, с такой бесконечной нежностью смотрящие на него. Северус впервые с Гермионой испытал подобное, пусть и списывал все только на ханахаки. Ни одна женщина не проявляла столько щемящей бескорыстной заботы, каждый ее поцелуй был обещанием и чертовым признанием, которое его тогда пугало до безумия. И сейчас бы испугало, наверное.       Но прошло два года. Два года рефлексии, раздумий, тяжелой вины и ночей, проведенных в попытках убедить себя, что он сделал всё правильно. Два года, чтобы привыкнуть. Чтобы смириться. Чтобы… соскучиться.       Эгоистичное желание почувствовать это ещё раз сталкивалось с суровой реальностью. Он сам сделал выбор. Он сам установил правила.       — Помни меня такой.       Теперь эти ее слова проклятием звучат в его голове, потому что иначе как колдовством это назвать нельзя.       Да, Грейнджер, я тебя запомнил. Тогда как ты во мне больше не нуждаешься…       Северус презрительно морщится, чувствуя отвращение к себе за то, что его так задели ее слова. Он буквально все сделал, чтобы так случилось, но когда получил подтверждение тому, что добился результата, почувствовал разочарование.       Как же он сегодня разозлился. На себя. На нее. На гребаных подонков, охотившихся за ней. На всю эту ситуацию. Она понятия не имеет, во что оказывается впутана, и не относится с должной осторожностью к тому, что происходит. А Северус просто не может допустить, чтобы после всего, что ему довелось сделать, а ей — пережить, она просто погибла от рук тех, кто хочет добраться до него.       И не может позволить себе быть достаточно близко, чтобы защитить. Это слишком опасно — если болезнь проявится, всё, через что она прошла, будет перечеркнуто. Вся её борьба, каждый шаг к новой жизни обратится в прах. Гермиона не допустит жалости, не примет подачек. Прогонит всех, останется одна и будет гордо умирать в тишине, как всегда умела — с непоколебимой стойкостью.       Доказать ей, что это не из жалости, будет непросто, она не поверит, а болезнь не проведешь. Северус не знал, будет ли ханахаки достаточно того, что есть в нем сейчас? Он ничего не знает о вторых шансах — ему никто никогда их не давал. Но Северус прекрасно знает, что такое риск. И последствия.       А они будут, что бы он ни выбрал.       Попробовать остаться — значит рискнуть ее жизнью, потому что не доверяет себе, не уверен, что будет достаточно.       Но решение оставить все и уйти сейчас кажется необоснованным. Все внутри противится этому.       Вот и весь выбор. В обоих случаях он ее теряет.

· • • ✤ • • ·

      — Ты уверена? Все нормально? — спрашивает Гарри, останавливаясь перед собственным домом. — Ничего не болит?       Гермиона чувствует его широкую ладонь между лопаток, тогда как Гарри склоняется к ней, заглядывая в лицо.       — Точно нормально. Если ты еще раз спросишь, я решу, что ты передумал, и теперь отговариваешь меня от встречи.       Гарри закатывает глаза.       — Вот вроде умная… Ай! — тут же получив тычок под ребра, он смеется и чуть толкает ее вперед. — Ну тогда пошли. Нас уже потеряли.       Снейп оказался прав, бадьян быстро справился с физическими ранами, но вот душевные потрясения ему были не под силу. Гермиона бы желала закрыться ото всех, остаться дома и провести этот вечер спокойно, но в то же время ужасно боялась собственных мыслей. Поэтому, игнорируя покалывающую боль во всем теле, она вместе с Гарри аппарирует домой, переодевается, и они с довольно ощутимым опозданием отправляются все же на встречу с друзьями.       Стоит только Гарри открыть дверь, как их оглушает взрыв смеха, который доносится с кухни. Во рту от волнения тут же пересыхает. Она не видела друзей и однокурсников два года. В голову не вовремя лезут мысли, что ей тут не место. Что не надо было сразу вот так приходить, но Гарри словно чувствует сомнения Гермионы и толкает ее настойчивее вперед. Они чуть ли не вваливаются на кухню, где расположились ребята за щедро накрытым столом, и все головы поворачиваются к ним. Наступает гробовая тишина, в которой Гермиона неловко натягивает рукава свитера и прячет ладони, чувствуя себя не в своей тарелке. Сколько лиц, все такие до боли знакомые, но будто чужие, совсем другие люди. Повзрослевшие. И нелепые, потому что ко лбу каждого прилеплена какая-то бумажка.       — Привет, — тихо срывается с ее губ.       — Гермиона! — она попадает в медвежьи объятия Рона, который обнимает настолько крепко, что у нее хрустят косточки. Он приподнимает ее и тут же ставит на пол. Она успевает прочитать надпись на его бумажке: «Дементор».       — Ну наконец-то, — Джинни бесцеремонно отталкивает брата и тоже заключает Гермиону в крепкие объятия.       А дальше Гермиона попадает в водоворот сменяющих друг друга объятий. Луна снова сетует на кишащих мозгошмыгов в ее голове и знакомит со своим парнем Рольфом Саламандером, с которым познакомилась в экспедиции по Бразилии. Затем Невилл и Ханна выражают свою радость. Лаванда смущенно машет Гермионе, когда их взгляды встречаются, как и Дин Томас. Она со всеми здоровается и всем улыбается.       Гарри снова чуть толкает ее вперед, и они садятся на свободные места. Невилл тут же протягивает им по бутылке пива, что достает откуда-то из-за скамейки, а Ханна интересуется у Гермионы, не голодна ли та. На столе стоит множество блюд, и у Гермионы урчит желудок, поэтому она с радостью принимает ухаживание Аббот и благодарна ребятам, что они продолжают общаться, будто ни в чем ни бывало, давая ей время освоиться.       Гермиона выдыхает, встречаясь взглядом с Гарри, который широко улыбается, и в его взгляде читается: «Я же говорил». Она закатывает глаза и благодарно кивает Ханне, что ставит перед ней полную тарелку.       — Я сражался на стороне Сами-Знаете-Кого? — спрашивает Рон, задумчиво потирая подбородок.       — Да, — раздаются голоса друзей.       — Да блин…       — Я была человеком? — следующий вопрос задает Лаванда, у которой на бумажке написано «Русалка».              — Да.       — Нет.       Лаванда хлопает глазами.       — Вы уже определитесь!       — Ну это смотря, к какой мифологии обратиться, — начинает Рольф, поправляя очки.       — Никаких мифологий, только реальность, — перебивает его Джинни.       — Ну, тогда нет, — заверяет Ханна, и Лаванда, нахмурившись, кивает.       — Так, ладно, — вздыхает Рольф, к которому подошла очередь отгадывать, кто он. — Милая, я понятия не имею, кого ты там мне написала…       — Друг, как и мы все, — говорит Рон, и за столом снова звучит взрыв смеха.       — Третий круг сижу.       — Ты просто думаешь не в том направлении.       Рольф вздыхает и, поразмыслив, спрашивает:       — У меня хотя бы есть глаза?       Все молчат, вероятно, не зная, что такое Бундимун, и только Луна, хихикнув, отвечает:       — Да.       — Ну слава Мерлину! А…       — Стоп, — вскидывает руку Ханна. — Дальше я. Терпение, мистер Хрен-пойми-что.       Все снова смеются, и Гермиона не может сдержать улыбки, глядя на веселую игру друзей. Они все уже изрядно выпили, и настроение царит крайне веселое и свободное. И она благодарна им за то, что никто не акцентирует внимание на ее присутствии, позволяя насладиться тихой радостью и чувством принадлежности.       К тому моменту, как они заканчивают играть, а Рольф так и не разгадывает, кем же он был, Гермиона уже наедается и опустошает половину бутылки, увлеченно наблюдая за игрой.       — Ну что, еще круг или пойдем кино посмотрим?       Гермиона удивленно смотрит на Гарри и спрашивает одними губами: «Кино?» Он кивает.       — Я устала, так что за кино.       — И я.       — Занимайте места, — Рон вскакивает и, схватив Лаванду за руку, бросается в гостиную.       Все начинают потихоньку перетягиваться в другую комнату, а Ханна, Джинни и Луна остаются, чтобы взять с собой некоторые закуски. Гермиона помогает им, махнув Гарри, чтобы не ждал. А то эта забота с его стороны явно выходит из-под контроля, особенно в присутствии друзей.       — Как ты? — негромко спрашивает Джинни, кромсая яблоки в широкую тарелку.       Гермиона поднимает на подругу взгляд. Или она уже не может называть ее так? Гермиона видела в свое время, что ей поддерживать выдумки удавалось труднее всего. Поэтому они закономерно отдалились. А теперь как будто и не знали, что с этим делать.       — Нормально, — улыбается Гермиона, и этот ответ говорит сам за себя. Она продолжает чистить мандарин, опуская на него взгляд.       — Рон сказал, что они тебе решили все рассказать.       — Спустя полтора года, — невесело усмехается она.       Джинни некоторое время молчит, потом что-то хочет сказать, но в их разговор вклинивается Ханна. Гермиона незаметно ускользает и проходит в гостиную. Только сейчас она замечает, что у Гарри вовсю идет ремонт. В гостиной голые стены, все добро из дома Блэков он повыкидывал. Интересно, а где Кричер и как он это пережил? Гермиона надеется, что эльфа не хватил удар от выкрутасов нового хозяина.       Сейчас здесь нет былой мрачной люстры. Вообще ничего нет, кроме новенького современного дивана, плазменного плоского телевизора, что стоял прямо на полу, и небольшой черной коробочки рядом, над которой Гарри перебирал диски. Также на полу перед телевизором наколдовано множество мягких пуфиков и подушек, а закуски ставились прямо в центр, чтобы каждый мог дотянуться и похрустеть чем-нибудь во время просмотра.       Часть дивана заняли Рон и Лаванда, и Гермиона, чтобы им не мешать, направляется к одной из подушек у стены, но Рон ловит ее за руку и тянет резко на себя так, что она падает рядом.       — Ну уж нет, подруга, давай сюда, — говорит он, а потом обнимает ее за шею и целует в висок. Выпивший Рон — это нечто. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Живую и такую цветущую, — Гермиона приподнимает брови и округляет глаза. Рон моргает, осознавая, что только что сказал, и смеётся. — Нет, вот цветущую был бы не рад, ну, в общем, ты поняла… Ты уже решила, где будешь праздновать Рождество? А Новый год?       — Отстань от нее, Рон, — говорит Гарри, садясь по другую сторону от Гермионы и что-то сосредоточенно тыкая пультом для запуска фильма.       — Что будем смотреть? — спрашивает Невилл, который только что зашел и сразу же завалился на один из пуфиков.       — Дадли посоветовал «Матрицу». Так что…       Гарри осматривает комнату, подсчитывая, все ли вернулись и устроились, но Ханна и Джинни еще возятся на кухне.              — Здорово ты придумал с фильмами, — негромко говорит Гермиона, подавшись к Гарри, и он легко улыбается в ответ.       — Я в последние пару лет начал общаться с Дадли. И несколько раз мы с семьей его девушки смотрели вот так кино на видеокассетах. И я подумал, что надо такое и нам устраивать. Так что решил прикупить. Только вместо видеоплеера взял DVD. И ребятам зашло.       — Так странно слышать.       — Про DVD?       — Про Дадли.       — А. Да. Он изменился.       — О-о, вы снова втроем, — тянет Ханна, заходя с тарелками в гостиную и замечая Гарри, Рона и Гермиону. — Как это мило.       — Ну, конечно. Золотое трио, — с улыбкой припечатывает Джинни, но глаза ее не смеются. Она берет одну из подушек и садится чуть поодаль, так, чтобы яркий свет экрана не попадал на нее.       Гермионе становится не по себе. Хочется подвинуться и пригласить Джинни к ним. Но Гарри и Рон делают вид, что не заметили ни ее замечания, ни того, что Джинни сидит отдельно. И от этого еще более неловко.       — Я хочу позвать Джинни сюда, — тихо говорит Гермиона Гарри, но он, не отрывая взгляда от экрана, качает головой. Потом наклоняется, достает ее недопитую бутылку и вручает Гермионе. Следом в его руках оказывается и для него.       Здесь хорошо. Среди ребят, которые смотрят кино с красавчиком в главной роли и бесконечно комментируют все, что видят. Иногда они что-то уточняют у Гарри и Гермионы, обычно это касается технологий, но те и сами не все знают — все-таки это фантастика. Нарочно или нет Гарри выбрал этот фильм, но от некоторых реплик героев обоим становится некомфортно, слишком уж очевидны параллели.       — Ты бы выбрала синюю таблетку, да? — вдруг слышит она шепот Гарри, который склоняется к ней.       — Всегда, — отвечает она, посмотрев на него, и он вздрагивает почему-то. — Всегда бы выбирала синюю.       Он обреченно качает головой и, пригубив пиво, забрасывает руку на спинку дивана, двумя пальцами постучав Рона по плечу. Гермиона все это время упорно делает вид, что не замечает страстных поцелуев Рона и Лаванды. Парочка в типичной для себя манере не могла насытиться друг другом. Гермиона рада за Уизли, но предпочла бы делать это на расстоянии.       Рон с довольной улыбкой, ничуть не смущенный ситуацией, смотрит на друзей и громко шепчет:       — Вы просто мне завидуете, — он подмигивает им, и Гермиона не сдерживает смешка, а Гарри, махнув на него рукой, качает головой.       Гарри не убирает руку, и теперь создается впечатление, что Гермиона сидит в его объятиях, но ей становится почти все равно — так вся эта атмосфера расслабляет ее. В очередной раз сделав глоток холодного пива, она тянется к уху Гарри и спрашивает:       — Рон встречается с Лавандой?       — Я сам в шоке, — склонившись к ней, отвечает он. — Еще неделю назад он грозился сжечь ее модный магазин, что она открыла рядом, но, видимо, теперь ушел в партнерство.       Гермиона фыркает и переводит взгляд на экран. Сбоку от них вырастает фигура Джинни. Она едва касается Гарри и кивает в сторону выхода, а затем, даже не удостоверившись, что он понял и идет за ней, выходит из комнаты.       Гарри сидит пару мгновений напряженный, не отводя взгляд от экрана телевизора. Потом встает и, не сказав ни слова, уходит за Джинни.

· • • ✤ • • ·

      Едва за ним закрывается дверь, Джинни впечатывает его в дерево. Ее дурманящий запах окутывает его, а требовательный поцелуй выбивает дух. Гарри делает несколько попыток отстранить ее, впрочем, не слишком активных, но в итоге сдается. Сжимает талию и обнимает крепче.       Он так злился на нее, но в то же время нуждался. Наверное, еще любил, несмотря ни на что. Она имела над ним власть, поэтому, когда она тянет его на себя, к столу, он не сопротивляется.       Ее проворные пальцы вытягивают рубашку из штанов, умело отстегивают плечевую кобуру. Он тоже время не теряет, подхватывает под бедра и усаживает на стол. Это чувство внутри сильнее обоих, потребность нестерпима.       Его рука сжимает ее бедро, ведет вверх, задирая шерстяное платье. Она обхватывает его талию ногами, и Гарри теряет голову, посылая к чертям все, что было между ними, и отдаваясь на волю чувств.       Спустя полчаса он застегивает ширинку, возится с ремнем, когда Джинни задает вопрос:       — Может, уже поговорим?       Она ныряет под стол в поисках своего белья. Гарри натягивает рубашку, разбирается на ощупь с пуговичками, а сам пристально следит за Джинни. Она хочет выглядеть уверенно, но под его взглядом ее боевой настрой дает осечку.       Их разделяет всего несколько метров комнаты, но кажется, что целая пропасть. Он ее любил. Это чувство болью сидит теперь в груди. Такая идеальная, красивая, смешная. Его Джинни. Или не его уже вовсе. Гарри запутался. Надо было сдержаться, эта ситуация лишь все усугубляет.       — С нашего последнего разговора мне нечего тебе сказать, — он замечает грусть в ее глазах и добавляет: — Пока нечего.       Джинни прищуривается, пытаясь сдержать бушующие в ней эмоции, и складывает руки на груди, сжимая пальцы в кулаки. Она злится, но понимает, что не имеет права. Она хочет потребовать от него былой открытости, но знает, что она потеряна. Джинни привыкла к боготворению ее окружающими: семья, парень, команда, пресса — все обожают Джинни Уизли. Превозносят ее, фотографируют, пишут прекрасные слова в ее адрес. У нее сформировалась даже своя фан-база — вот настолько Джинни хороша. Но сейчас это все не имеет значения, в этой комнате все титулы и маски спадают, и она уже не звезда квиддича, а он не Избранный. Они просто два человека, у которых все пошло не так.       — Тогда мы были на эмоциях, — говорит Уизли, взяв себя в руки. — Я совершила ошибку, да, Гарри. Но неужели такая ерунда может действительно перечеркнуть все?       Гарри язвительно улыбается.       — О, так теперь это ерунда? Представляю, что сказала бы ты, если бы узнала, что я целуюсь со своими коллегами. Продолжай, Гарри, это такая ерунда?       — Нет, конечно, но я бы дала тебе возможность объясниться.       Гарри раздраженно дергает головой, сжимает зубы, сам не веря, что ведет этот разговор, и пожимает плечами. Конечно, он мог простить этот поцелуй с Забини. Просто у них уже давно все пошло наперекосяк, и это стало последней каплей.       — Ну, если тебе станет легче, Джинни. Объяснись. Я же так хочу еще раз вспомнить все это.       Она морщится, но вздергивает подбородок и смотрит прямо. Щеки чуть розовеют после секса, да и эмоции ее сейчас обуревают не самые приятные, но Джинни уперта и настроена довести этот разговор до конца. Гарри невольно восхищается тем, как она держится, но злость и боль сильнее.       — Это была чертова случайность. Ошибка. И это было один раз. В тот самый раз, когда нас увидел Рон. Больше никогда.       — Это было, и этого уже достаточно.       — Ты не пришел на матч, хотя клялся, что сможешь. Мы с тобой виделись на протяжении месяцев только по утрам, когда я вставала на тренировки, а ты только приходил домой, валясь с ног.       — Минутку, — Гарри поднимает руку и вскидывает брови. — Когда ты приняла решение выбрать спортивную карьеру, а я уже был на должности аврора, мы обсуждали это. У вас тренировки по двенадцать часов, сборы, соревнования, турниры. Мы знали, что будет трудно, ты сказала, мы справимся. Я тоже скучал по тебе, Джинни, я с ума сходил от того, как мне тебя не хватало. Постоянно. Немного твоего понимания и тепла.       — А как же сейчас? Тебе это не нужно?       — Джинни.       — Теперь ты ищешь тепла у Гермионы?       — Ты несешь чушь.       — Если это в отместку, то хорошо. Давай. Укол засчитан, — словно не слыша его, говорит она, а глаза блестят непролитыми слезами. — Но мог бы выбрать кого-то и другого для этого, а не человека, которого я люблю.       Гарри качает головой, едва не закатывая глаза. Эту тему он даже не собирается развивать. Застегивает кобуру и манжеты.       — Давай останемся сегодня вдвоем, — она подходит к нему и поправляет воротник.       — Джинни, буквально через несколько минут я провожу Гермиону, и мне нужно в Аврорат.       — Почему Гермиону, а не меня?       — Потому что за тобой никто не охотится, а на нее сегодня напали.       Джинни отстраняется и смотрит серьезно.       — Кто?       — Пока не знаю. Поэтому мне и нужно на работу.       Она вздыхает и отходит, поправляя волосы и одежду. Повисает недолгая, но тяжелая пауза. Потом Джинни говорит.       — Я люблю Гермиону, Гарри, ты знаешь. Но два года подряд она незримо присутствует между нами. Она центр твоей вселенной, хотя любит другого. И только по-настоящему ужасная ситуация оправдывала твою такую заинтересованность, но сейчас она в порядке. Она жива, выглядит прекрасно, работает, собирается учиться. Но ты все равно продолжаешь думать о ней и опекать ее, даже когда она в этом не нуждается.       — Это неправда. Я не виделся с ней несколько месяцев. И буквально полторы недели назад ее встретил. Уже после того, как все случилось между нами.       Джинни качает головой и складывает руки на груди. Гарри видит по ее лицу, что она разочарована, и что-то внутри снова неприятно шевелится.       — Давай поговорим завтра?       — Не могу, завтра сборы во Франции.       — Сколько они продлятся?       — Две недели.       Гарри раздраженно выдыхает и откидывает голову, прикрывая глаза. Вот так всегда. У них просто никогда нет времени друг на друга.       — Тогда через две недели?       — Мы вернемся к балу спонсоров, который устраивают в мэноре. Потом у меня еще встречи несколько дней. Я обязана быть на таких мероприятиях согласно контракту. Гарри, но у нас есть сегодня. Останься.       Гарри качает головой, неприятное чувство досады и непоправимости растекается в груди. За два с лишним месяца она впервые предприняла попытку что-то вернуть, хотя делать это нужно было сразу. По горячим следам, а не тогда, когда пик боли пройден и обида затвердела.       — У тебя есть сегодня, — подчеркивает он. — А меня ждут два урода, которые хотели убить мою подругу. Такая уж у меня работа…       Он делает пару шагов назад, не отрывая взгляда от прекрасного лица Джинни, на которое накладывается печать сожаления, вины и несчастья. Глаза ее блестят, когда она смотрит на него в ответ, но она не плачет.       — Напиши мне, когда в твоем графике будет в следующий раз время для меня, — бросает он ей и, развернувшись, быстро выходит, пока действительно не передумал и снова не прогнулся в этой ситуации.

· • • ✤ • • ·

      Огонь в камине бросает алые отсветы на стены охотничьего дома, превращая их в кровавые полотна. Древесина потрескивает, испуская горьковатый запах, смешанный с сыростью леса, что проникает внутрь через щели в окнах.       — Ну что? — лениво бросает Аксель, развалившись в кресле и вытянув промокшие ноги к огню. Пламя время от времени жадно лижет его сапоги, высушивая грязь и влагу.       Монти садится рядом, устало потирая шею.       — Все так, как ты сказал. Снейп явился через несколько минут после нападения.       Аксель усмехается, блеснув клыками, и смачно сплевывает в огонь, где слюна шипит и испаряется.       — Он пасет ее, — цедит он сквозь зубы, а глаза полыхают злым азартом. — Предсказуемый ублюдок.       Эх, не надо было отпускать девку. Чутье-то не подвело. Поосторожничал себе на голову.       — Че прикажешь, вожак? — спрашивает Вигго, даже не отрываясь от работы. Он стоит в луже крови, безразлично разделывая тушу оленя. Не спеша проводит ножом по мясу, заставляя свежий сгусток багровой влаги сорваться с края и плюхнуться на пол. — Ловить?       — Ловить, брат, — кивает Аксель, у которого сразу поднимается настроение. Ничего, так даже интереснее будет. — Поймаем и порезвимся с красоткой на глазах предателя.       — Загон бы устроить, — мечтательно тянет Монти. — С такой интересно было бы.       — Эта мысль мне тоже нравится, может, и устроим — соглашается Аксель, потом оглядывает взглядом первый этаж охотничьего дома, что они облюбовали в последние месяцы.       Маггловское жилище, но людского духа здесь давно не было, и оборотней это устроило. Теперь же здесь уже давно пропахло звериным духом стаи. Министерские шавки сюда не сунутся. А они тем временем нарастят силу, с которой властям придется считаться.       В углу, сбившись в дрожащую кучу, скулят новообращённые. Аксель хмурится: мало толку с этих волков. Пушечное мясо, не более. Полная луна ломает их безжалостно: кто-то воет, выгибаясь в судорогах, кто-то уже не двигается. Трансформацию переживут не все. Вон валяется лицом вниз мальчуган, словно копыта отбросил, а еще ведь даже не ночь.       — Посмотри, че он там? — кивает Аксель на пацана, и Вигго, оторвавшись от туши оленя, бьет носком ботинка парня в бок. Тот не шевелится. Он переворачивает его и фыркает.       — Откинулся.       Аксель только кривит губы.       — Слабаки, блядь. Ладно, оставь его. Завтра выкинем.       — За девкой сегодня пойдем? В полную луну? — спрашивает подошедший Лейф, тоже один из его немногочисленной стаи. Всего восемь достойных волков в стае, остальные пока чертово мясо.       Аксель прищуривается. Жар в теле и костях приятно нарастает.       — Не, — качает головой волк. — Сегодня кто-нибудь из нас эту овечку задерет. Тоже вариант, конечно. Но она для другого. Завтра извилины на место встанут и пойдем.       Монти согласно кивает, потом прикрывает глаза, играя мышцами. Тело чувствует восходящую луну.       — Пойду выпущу других овец, — говорит он Акселю, и тот, хохотнув, кивает.       — Правильно, пусть подальше убегут, а то вечно мечутся как бараны…       Аксель снова откидывается в кресле, позволяя себе на мгновение прикрыть глаза. Хорошие новости принес Монти. Расквитаются с предателем сначала, потом уничтожат остальные стайки, что предательски улизнули из-под его лидерства. Нарастят стаю и тогда заживут. Никто не посмеет ими понукать после такого. Нужно место для стаи выбрать. Уйти в горы, желательно подальше на север, и там дать стае ту жизнь, которую они заслуживают. Аксель не желал войны, но счета сводить — дело чести.       Женское рыдание вырывает его из мыслей. Аксель бросает ленивый взгляд на вереницу людишек, что Монти гонит из подвала на улицу. Много они набрали в этом месяце, загон будет отличный. Мышцы отдаются вибрацией, суставы ломит, тело просит трансформации, охотничий инстинкт вопит. Но надо дать фору жертве, а то все веселье закончится раньше, чем они успеют лапы размять.       Минут через сорок терпеть зов луны становится невыносимо, и Аксель встает. Его волки только этого и ждали — подрываются сразу.       — Такой план: сильнейших — обратить, остальных — задрать.       Стая встречает приказ возбуждённым одобрительным рыканием. Волкам не терпится пуститься в погоню. Охота началась. Пора смочить зубы кровью.

· • • ✤ • • ·

      Вечер с друзьями неплохо отвлек Гермиону, но дома все события минувшего дня снова нахлынули на нее. Конечно, после сегодняшнего нападения она теперь уже не была настроена так категорично в том, чтобы остаться здесь. Ее жилье раскрыто, и кто знает, кому еще передана информация об этом. Но в то же время Гермиона понимает, что сейчас она под защитой, сюда вряд ли кто-то сунется. Даже эти ребята шли за ней до ее работы. Оборотни не совались в маггловские кварталы, а вот обычные маги могли затеряться. И что Гермиона действительно не готова оставить, так это Матильду и ее книжную лавку.       Слишком много обстоятельства оказывали влияния на всю ее жизнь, другие люди вмешиваются, меняют все по своему усмотрению, а ей только и остается что подстраиваться.       Но как бы Гермиона ни возмущалась, факт остается фактом: опасность нависает над ней, словно грозовая туча, и с этим надо что-то делать.       Чайник на плите начинает настойчиво свистеть, и в этот момент раздается стук в дверь. Гермиона вздрагивает. Черт, кто это может быть? Не мог же Гарри вернуться? Гермиона берет со стола палочку, сжимает древко в пальцах и подходит к двери. Выглядывает в окошко и видит Джинни. Сначала испытывает облегчение, но вспоминает об осторожности и задает той вопрос:       — Каким ласковым словом ты звала жену Билла?       Лицо Джинни вытягивается, а потом губы растягиваются в едкой улыбке.       — Флегма.       Гермиона открывает дверь и замирает. Джинни пешком сюда шла? Мелкий осенний дождь промочил ее до нитки, рыжие волосы потемнели и прилипли к побледневшему лицу, с носа капает вода. Гермиона делает шаг в сторону, молча давая возможность Уизли зайти.       Затем оглядывает улицу и захлопывает дверь. Убедившись, что все чисто, по крайней мере внешне, она поворачивается к Джинни, с которой на паркет стекает вода, и вздыхает.       — Заклинания забыла?       — Просто страдала, — отвечает Джинни, а затем парой движений древка высушивает себя и согревает.       Гермиона понимающе усмехается. Гостья вешает свое длинное зеленое пальто на крючок и проходит вслед за Гермионой на кухню. Здесь царит полумрак, рассеиваемый лишь несколькими элементами подсветки кухни.       — У меня только пакетированный чай, — предупреждает Гермиона, и Джинни кивает.       — Пойдет.       Через пару минут она ставит две огромные чашки на стол перед окном и садится напротив Джинни. Та молча смотрит на ночную улицу.       — Не боишься оставаться тут одна? — спрашивает Уизли и обнимает чашку пальцами, грея руки.       — На то, чтобы снова бежать, у меня нет сил. По крайней мере, сегодня.       — Наверное, это ужасно — постоянно нуждаться в ком-то…       Гермиона хмурится и сдвигает брови.       — Я ни в ком не нуждаюсь.       Джинни усмехается и качает головой.       — Сначала Снейп, теперь Поттер.       — Гарри здесь вообще случайно оказался. Череда событий, что была связана с Авроратом, а теперь оборотни. Когда он закроет это дело, вряд ли мы снова продолжим общаться так много, — спокойно говорит Гермиона, делает осторожный глоток, а потом добавляет: — Не знала, что с каких-то пор наша дружба с Гарри стала проблемой.       Джинни впивается в лицо Гермионы пристальным взглядом, не поддаваясь на ее слова, а потом бьет наотмашь вопросом:       — У вас с Гарри что-то было?       Гермиона даже дар речи теряет от такого вопроса, но округляет глаза и улыбается.       — Хотела бы я знать.       — Гермиона, — Джинни шокировано смотрит на нее.       — Что, Джинни? — подруга явно не ожидала такого ответа. — Прости, что не могу ответить тебе на этот вопрос. У меня полжизни стерто, откуда мне знать? Если отвечать про сейчас — нет, ничего.       Джинни вздыхает. Она чувствует себя неловко, как и Гермиона. Разговор выдается крайне неприятный.       — Если я попрошу поклясться…       — Даже не думай, — перебивает ее Гермиона. — Не потому, что я хочу залезть на своего друга, а потому что я ненавижу манипуляции. Не пытайся втянуть меня в ваши отношения. И, пожалуйста, не думай меня контролировать. Сейчас у меня на это острая аллергия.       Джинни кивает, осматривая каждую черточку лица Гермионы.       — Ты изменилась. Будто она, но вроде и нет.       — Каждый день думаю об этом, я вроде она, а вроде и нет, — неожиданно признается Гермиона, чуть улыбаясь. — Вот и пытаюсь понять, кто я: больше она или уже нет.       — Ты помнишь, что мы были подругами?       — Да, очень хорошо тебя помню — лучше, чем мальчиков, — кивает Гермиона, чувствуя укол в груди. — Но ты выбрала мне лгать так же, как и они. Ты врала мне прямо в глаза.       Джинни вздыхает, но не спешит оправдываться.       — Так было нужно, — только и говорит она.       — Это действительно стоило перечеркнутой дружбы и преданного доверия?       — Что именно? — едко переспрашивает Джинни. — Твоя жизнь? Ах да, прости, что она так для нас была важна, Гермиона.       Джинни встает и идет на выход. Быстро надевает свое пальто, но мешкает у выхода и возвращается.       — Ты считаешь, что мы предали тебя. Но ты не знаешь, каково это — терять дорогого человека, которого съедает мифическая болезнь, от которой нет лекарства. Сейчас тебе сложно понять, я отдаю себе отчет. Но пройдут года, ты научишься жить с тем, что есть сейчас, и будешь счастлива. Возможно, у тебя будут дети, карьера, кто-то любимый. И ты будешь жить. Тебе будет плевать, какая ты там была и что потеряла. И ты простишь нас. Каких-то семь лет, Гермиона, в обмен на будущие годы. Разве это не равноценный обмен?       Джинни разворачивается, взметнув рыжими локонами, и идет к двери, резко распахивает ее и отшатывается от неожиданности.       — Мерлин!       Гермиона, которая как раз, недовольно сложив руки на груди, идет за ней, останавливается, встречаясь взглядом с Северусом. Он замирает на пороге, оглядывая девушек, пока его взгляд не останавливается на Гермионе.       — Да ты нарасхват, — нервный смешок срывается с губ, когда Джинни осматривает Северуса насмешливым взглядом, потом оборачивается к подруге. — Все нормально? Тебя оставить с ним или мне не уходить?       — Все нормально, Джинни. Не переживай, — кивает Гермиона, не отводя взгляда от Снейпа.       Джинни возвращается и обнимает Гермиону, та от неожиданности выдыхает и обнимает в ответ.       — Приходи к нам на Рождество. Ты достойна быть с семьёй, которая любит тебя так сильно, что готова отпустить.       — Я подумаю, — отвечает Гермиона ей в волосы, отмечая, как вкусно и дорого пахнет подруга.       — А еще ты, кажется, утерла нос святой сучке, да? — шепотом спрашивает она, потом отступает и многозначительно улыбается. Потом снова странно смотрит на Северуса и уходит.       Они снова остаются один на один. Северус не спешит заходить, Гермиона его не приглашает. Ночь сгущается за его спиной, холодные тени ложатся на порог, разделяя их. Один разговор между ними сегодня не задался, так стоит ли начинать новый?       — Я не войду, пока не разрешите, — звучит его голос успокаивающе, обволакивает и заставляет концентрироваться лишь на нем.       Когда Снейп рядом, пусть она его не помнит и не знает, болезнь узнает его и начинает сходить с ума. То, что пока не проявляется внешне, внутри кипит и мешает рационально мыслить. Заставляет прислушиваться, потому что Гермионе любопытно. А еще потому, что это возникающее чувство внутри рассказывает больше, чем он.       — Зачем мне просить вас зайти, профессор? — негромко задает вопрос Гермиона, чуть склонив голову. — Вы не находите, что разговоров с нас сегодня достаточно?       Северус не сразу отвечает. Свет фонаря за его спиной зловеще преломляется, подчеркивая строгий силуэт.       — Как вы себя чувствуете, мисс Грейнджер?       Они так и стоят: он за порогом, она в трех метрах от него, между ними открытая дверь и много воздуха, и только такое расстояние Гермионе кажется безопасным. Она все еще помнит свою реакцию на него сегодня.       — Со мной все хорошо, — врет она, но затем вздыхает, сдаваясь. — Заходите.       Гермиона не понимает, зачем он пришел, сам Северус также, похоже, не осознает, что он здесь делает. Она устает пытаться вытащить из него хоть слово и понять этого странного человека.       Разворачивается и идет на кухню. Чайник снова наполняет пространство мягким шумом, чашки звенят о блюдца. Она двигается под его взглядом — тяжелым, неотрывным, внимательным. И чем дольше продолжается этот немой спектакль, тем яснее становится: он не обычный гость. Обычные гости не приходят среди ночи, не сверлят взглядом спину, не молчат так громко, что тишина гудит в ушах.       Она ставит чашку напротив мужчины и замечает, как чуть дрожит рука. Тело бросает в холодный пот, а внутри все стягивается напряжением. Мышцы реагируют на магию цветов, посылая спазм по всему телу. А ханахаки снова упивается его присутствием.       — Я ожидала, что вы извинитесь, — говорит Гермиона, присаживаясь напротив.       Уголки его губ чуть приподнимаются, и он кивает. Она еще с минуту смотрит на мужчину в ожидании, но ни слова не срывается с его губ. Гермиона раздраженно выдыхает.       И это все? Кивок? Бесит.       — Я пришел сказать, мисс Грейнджер, что мне нечего принести вам в качестве воспоминаний о себе.       Гермиона хмурится и обнимает себя крепче, ежась. По телу проходит дрожь, но она игнорирует собственное состояние.       — Вы отказываетесь?       — Нет, но… несмотря на нашу длительную историю знакомства, я вдруг осознал, что ничего, кроме издевок, на протяжении шести лет к вам не применял. Это неприятные воспоминания, которые не несут в себе никакой ценности.       Гермиона криво улыбается, скрывая боль.       — А мне кажется, любой факт в копилку против вас пойдет на пользу.       — А вам сейчас недостаточно? — морщится Северус и делает неторопливый глоток, ничем не выдавая неприязни к пакетированному чаю. — Фактов у вас будет предостаточно.       — Но вы же решили не делиться?       — Я просто не знаю, с чего начать. Это ничего конкретного, понимаете, не полноценные воспоминания. Так, обрывки того, что вы меня бесили, а я вас изводил.       — Давайте, может быть, тогда начнем не с начала, а с первого полноценного воспоминания обо мне. У вас есть такие?       — Есть, — кивает Северус, а потом чуть прищуривается, впиваясь взглядом в Гермиону — та смотрит в ответ и хмурится. — Я предложу вам полноценные воспоминания и даже запишу их, если вы смените свое жилище на новое и безопасное, которое не будет раскрыто.       У Гермионы даже рот приоткрывается от возмущения, и она выпрямляется на стуле.       — Это нечестно. Сначала вы обещали поделиться всеми воспоминаниями, а теперь торгуетесь.       — Обещал, когда думал, что без них вы не справитесь, но я вижу, мисс Грейнджер, что знаний, которые вы получили, достаточно, чтобы вы могли понимать природу своего состояния и отталкиваться от нее. Вспоминать все до мельчайших подробностей необязательно. К тому же, из-за того, что нет эмоционального подкрепления, большая часть того, что вы просмотрите, вскоре вашим мозгом забудется.       Гермиона задумчиво скрещивает руки. Конечно, в его словах есть логика, но она все равно хочет знать все, чтобы уже самостоятельно решать, что важно, а что нет. К тому же, новые эмоциональные связи заводятся не так уж и сложно. Она наклоняет голову, осматривая лицо напротив. В его темных глазах затаилась ночь и тайны, а само лицо нельзя было назвать красивым. Но он выглядит очень мужественно, с выраженным подбородком, массивным носом с горбинкой и пронизывающими глазами. Из-за отрешенного вида, который Снейп постоянно держал как маску, его можно было бы даже назвать отталкивающим, и Гермиона совершенно не понимала, как она могла влюбиться в него. Его характер и вид — все говорило против.       — Я уеду, если вы покажете мне воспоминания с помощью легилименции, — начинает она торговаться, желая вкусить то запретное, что он наотрез отказался давать с первой их встречи.       Гермиона закусывает губу, замечая, как вытягивается его лицо. Кажется, она смогла его удивить, и улыбка все же не сдерживается, когда она с азартом смотрит на него из-под полуопущенных ресниц. Почему-то сейчас так неважно, что им стоит держаться друг от друга подальше.       — Одно.       — Все, что есть.       — Нет.       — Хорошо, тогда все с момента болезни.       — Все с момента болезни и до Австралии.       Гермиона растерянно моргает.       — А что было в Австралии?       — Ничего, что я хотел бы подвергать анализу совместно с вами.       Гермиона задумывается. Ей безумно интересно знать все, но даже вырванные ею кусочки правды кажутся победой. Она кивает.       — По рукам. Поклянитесь, — она протягивает ладонь неосознанно, просто жест, а Северус, тяжело вздохнув, сжимает ее пальцы в своей. Но не успевает он и слова сказать, как Гермиона руку резко отдергивает.       Ее словно током бьет, а внутренности будто связывает веревками. В груди появляется судорожный спазм. Легкие мечутся, пытаясь набрать кислород. Но не получается. Она испуганно хватается за горло, видит побледневшего Снейпа, вокруг начинают плясать яркие точки и вспышки от недостатка кислорода.       — Смотри на меня, Гермиона, — слышит она, как сквозь толщу воды, и смотрит на мужчину, который подается вперед через стол, но больше не касается.       Он удерживает зрительный контакт, приказывая успокоиться и попытаться дышать. В глазах темнеет, но она слышит очередной его приказ:       — Смотри на меня.       Его воля сдерживает ее от паники и, кажется, самой смерти. Но дышать легче не становится. Гермиона не отводит взгляда от черноты его глаз и в какой-то момент понимает, что черноты повсюду становится больше. Кажется, она теряет сознание.       Слышит его ругательство, шаги, легкий ветерок на лице, а потом его пальцы обхватывают ее шею. Моментально становится легче. Гермиона делает протяжный, жизненно необходимый, вдох, слыша долбящее в ушах сердце. Смотрит снизу вверх на нависшего над ней мужчину.       Взгляд глаза в глаза. Страх. Искра. Взрыв.