О семейных ценностях

В прошлом он бы просто прошёл мимо и даже не глянул в ту сторону. Небольшой аккуратный магазинчик, с панорамными сверкающими окнами, откуда виднеются множество горшков и вазочек с буйством цветов и растений. Блица никогда не интересовали растения, но растения интересуют Столаса, и поэтому он уже несколько минут стоит перед дверью, как последний идиот, пялясь на магазин и думая, заходить ли внутрь. Сегодня заказ прошёл отлично, они с командой устроили некую ободряющую мясорубку, потому у Блица потрясное настроение. И ему вдруг остро захотелось сделать вечер хорошим не только для себя любимого. — Блять, я становлюсь слишком сентиментальным. Старею, — бурчит под нос, шлёпнув ладонью по лбу, но на лицо почему-то настойчиво наползает улыбка. Портить окружающим расположение духа входит в список его незавидных талантов, потому следующие минут двадцать Блиц мастерски трахает мозг несчастному продавцу цветов, показывая фотки растений из их квартиры и оранжереи Столаса в особняке, спрашивая, что могло бы понравиться такому демону, есть ли что-то похожее. В конце концов, он останавливается на симпатичном букете из красных цветов, чьи лепестки напоминают хаотичные усики, обильно мелькающие между других, тонких и длинных. От дурацкой влюблённой мысли, что те по оттенку подозрительно напоминают глаза Столаса, возникает желание перегрызть себе, ванильному идиоту, глотку. Взмолившись, чтобы Блиц поскорее свалил отсюда, продавец собирался выпихнуть его с букетом бесплатно, но он всё же из принципа бросает деньги на стойку. Ему хочется для Столаса купить цветы за свои, кровно заработанные деньги, а не украсть что-нибудь, как обычно. Таким образом, к квартире он добирается на полчаса позже, чем писал Столасу, из-за чего с порога его встречает обеспокоенный взгляд. Нервно дрогнувшие пальцы активно прячут букет за спиной, зубы цепляются за нижнюю губу. Казалось бы, они вместе уже достаточно времени, а каждый раз так волнительно совершать подобные, совсем не свойственные ему жесты. Это Столас безнадёжный романтик, с подросткового возраста начитавшийся романов и насмотревшийся глупых сериалов на триста сезонов с развитием отношений в несколько процентов. — Дорогой, ты задержался. Всё в порядке? — тут же интересуется Столас, наклоняясь, чтобы разогреть их ужин в микроволновке. Становится почти стыдно, потому что Столас, очевидно, готовил для них, ориентируясь на сообщения Блица, а он без предупреждения задержался, из-за чего ужин успел остыть. Ещё и учитывая, что Столас в целом готовит у них дома не особенно часто. Он только надеется, что это того стоило. — Да, да, всё ок. Я тут, типа, ну... — Блиц выдыхает, почёсывая свободной рукой затылок, и подходит ближе, попадая под свет кухонного блока, пока второй рукой протягивает букет. Столас мило хлопает своими, блять, невозможными глазами, будто специально хочет добить его шаткую нервную систему. Казалось бы, две — технически, четыре, просто одна пара поменьше, хорошо — большие красные кляксы, зачастую даже без зрачков, ещё и светящиеся, как ёбаные прожекторы. Это не должно быть таким красивым, не может таким быть, но почему-то именно глаза Столаса для него выглядят настолько впечатляюще. Наверное, проблема в том, что Столас сплошное порождение греха, непередаваемо прекрасен. — Это...? — Цветы. Для тебя. Ты же любишь вот эту всю поебень. Столас вновь затихает, прогружая информацию на своём жёстком диске, что происходит даже чересчур быстро, но, опять же, птичка у него пиздецки умная. В оглушительной тишине микроволновка издаёт противный писк, оповещая о том, что еда уже разогрета. В этот момент словно спадает пелена некого ступора и Столас срывается с места, обвивая Блица руками и с радостным смехом выцеловывая белую от давних ожогов щёку. Букет предусмотрительно окутывается магической синеватой дымкой, перемещаясь назад. — Ух-ху, они такие славные. Спасибо тебе, Блиц, — любовно воркует Столас где-то около рога и притирается к нему с довольными совиными звуками. Их хвосты неосознанно находят друг друга и сплетаются вместе. Блиц усмехается, в противовес напускной самоуверенности щёки затапливает румянец, жар искрится на кончиках пальцев, вплетённых в распушившиеся от эмоций перья. В такие моменты Блицу кажется, что он готов разорвать каждого, на кого Столас покажет пальчиком, достать что угодно и откуда угодно, хоть на гору вскарабкаться, хоть поезд на полной скорости остановить. Всё ради этой очаровательной улыбки и блестящих глаз со вспыхнувшими зрачками. Раньше это ощущение пугало и отталкивало, сейчас же кажется привычным и каким-то ужасно правильным. — Я сейчас же приготовлю для них вазу... Хм, с кем бы они прижились... — Столас отстраняется, задумчиво щёлкая пальцами, и ударяется в привычные монологи о растениях, в коих Блиц ничего не смыслит. Их балкон и подоконники в квартире заставлены вазонами, новый букет приземляется рядом с какой-то на вид кровожадной хуёвиной, которую Столас по необъяснимым причинам ласково называет Лучик и кормит свежими кусками мяса по утрам. Блиц на секунду пропускает мысль, что эта пародия на растение цветы нахер сожрёт, но решает всё-таки довериться Столасу, явно разбирающемуся намного больше. Столасу, продолжающему щебетать что-то о том, какие цветы роскошные, как ему нравится, сколько они могут продержаться в периодически меняемой воде, и Блиц, по-прежнему плевавший на растения, слушает его голос, расплываясь в лёгкой улыбке. Отвратительно, ему за тридцатник, а чувствует себя сопливым влюблённым школьником. Он сбрасывает рабочую форму, понимая, что вновь придётся отстирывать кровь, оставаясь в одной водолазке и брюках. Взгляд неумышленно цепляется за стенку рядом с дверями в комнаты Луны и Октавии — первое время девочки жили вместе из-за нехватки места, но потом его королевский невъебенный мужчина подключил связи и деньги, умудрившись пристроить к квартире дополнительную спальню. Выцветшие потёртые обои далеко не первой свежести украшает целое множество фотографий, включая те, что находились здесь и до переезда Гоэтии. Моменты из жизни, запечатлённые на стенах одной несчастной квартиры: яркие семейные снимки, с тихих вечеров фильмов, с концерта Веросики, с участием Мокси и Милли, Асмодея и Физза, совместные селфи Луны и Октавии. И, конечно, старые фото, до сих пор вызывающие внутри непреодолимый ноющий зуд. В один вечер, используя ловкость рук и немного магии, дети и Столас умудрились снять все фотографии и постеры, где Блиц постоянно замазывал себя чёрным маркером, и привести всё это добро в первозданный вид, к тому же, перевесить и поменять расположение для добавления новых рамок в будущем. В тот вечер, вернувшись с работы и застав эту картину, Блиц впервые позволил себе расплакаться на глазах у всей своей новой семьи, и Столас, лёжа с ним в спальне перед сном, долго чесал ему спину, рога, нашёптывал какие-то свои влюблённые, но такие потрясающие, необходимые фразы, прижимался к нему, уверяя, что Блиц заслужил не просто всё это, а целый мир. И лезет же в голову всякая слащавая хуйня, где Блиц набирается смелости ответить: мой мир — ты, наша семья, эта квартира, больше мне ничего не надо. — Эй, Столс... — слабо зовёт Блиц, не совсем это осознавая, но Столас мигом отзывается: — Да, милый? Блиц, на самом деле, ненавидит эти прозвища от него, потому что каждый раз, сколько бы они не жили вместе, впрыскивают в вены дикое тепло. Блиц, на самом деле, ненавидит, когда Столас по первому зову откликается на любое его слово и реально внимательно, заботливо к нему относится, потому что, сука, каждый раз хочется повалить невыносимого придурка на ближайшую поверхность и выцеловывать до нежно-розовой смущённой пыли на щеках. Иногда от переизбытка чувств, которые Блиц понятия не имеет, как выразить нормально, тянет долбиться башкой об стену. Столас оказывается совсем рядом, расшифровав негласные сигналы и взгляды Блица на стену, и тянется к нему за успокаивающим поцелуем. И вначале это действительно так, но спустя несколько долгих секунд Блиц обвивает тонкую талию своим хвостом, и вот уже незаметно как-то язык скользит в податливо приоткрытый рот, и робкий стон Столаса, приглушённый и едва слышный, вызывает мурашки вдоль позвоночника. Конечности становятся ватными, колени Столаса подгибаются, он с глухим звуком падает на потрёпанный диван, и Блиц с ловкостью устраивается между его ног, не желая ни на мгновение отрываться от пылкого влажного поцелуя. Столас заползает непослушными дрогнувшими руками под чужую водолазку, прощупывая горячие напряжённые мышцы, крепкий рельеф, перекатывающийся под красной кожей, и где-то глубоко в желудке зарождается жаркий огонёк. — А Луни с Вией... — хрипло выдыхает Блиц, небрежно откидывая пояс от халата Столаса куда-то на пол — чисто интуитивно, сейчас вообще ни на что, кроме него, смотреть не способен. Столас уже чуть растрёпанный, тяжело дышащий, раскрасневшийся и такой податливый, такой мягкий, такой его. Совершенный настолько, что постепенно нарастающий тлеющий уголёк желания внезапно получает мощное топливо, вылизывающее внутренности языками пламени. — Ушли гулять вместе. Их не будет допоздна, — быстро выдыхает Столас, его грудная клетка судорожно вздымается, не скрытая надоедливой тканью домашнего халата. — И ты отпустил? Наёбываешь? Столас хлопает глазами и спустя мгновение посмеивается, игриво проводя подушечками длинных пальцев вдоль бесовского хребта, из-за чего шипы вздрагивают и выпрямляются. — Ну... Кое-кто сказал мне, что надо быть... Проще? Они уже достаточно взрослые, чтобы попробовать разобраться с проблемами самостоятельно. Или позвонить своим папам, чтобы они помогли разобраться, — и подмигивает, наглая сучка, прежде чем одним движением сдёрнуть бордовую облегающую водолазку. Блиц разрывается между мыслью о том, каким взглядом Столас пожирает его открывшийся торс, и о том, что его сомнительные советы по воспитанию детей взяли в учёт. Серьёзно, умный, эрудированный, начитанный, очень интересный Столас, воспитывающий Октавию годы, с самого рождения, прислушался к словам Блица. Так, будто они оба настоящие отцы этой девочки, будто Столас хотел проникнуть ему под кожу целиком и полностью. — Пиздецки горячо, — рычит Блиц, несдержанно обхватывая ладонями покрытые распушившимися перьями бёдра. Будто бы всего прочего было мало, Столас прижимается поцелуями к его лицу, шее, плечу, ровно на тех местах, где пестрят белоснежные ожоги. Ему доводилось видеть тело Блица сотни раз, кучи ночей, но каждый смотрит с таким обожанием, восхищением, словно это первый. Была одна ночь, когда Столас впервые уловил то, что Блиц презирает собственные ожоги и внешний вид. Они не говорили об этом напрямую, Блиц вообще не фанат говорить о себе прямо, но небольших намёков, мелких деталей, завуалированных сигналов оказалось достаточно, чтобы всё понять. И тогда Столас измучил его до невозможности, потому что бесконечно целовал, повторял то, как он прекрасен, говорил самые сахарные нежности, заставляя растекаться, вгоняя в состояние ебучей лужи. С той ночи Столас завёл привычку во время секса хоть сколько-нибудь внимания уделять ожогам. — Тише, птичка, тише. Не спеши, — низкий соблазнительный рокот откуда-то снизу, пальцы, зарывшиеся в перья на груди, игриво царапнувшие кожу. Столас не смог бы двинуться и заспешить, даже если бы очень захотел — это при том, что ситуации, где он не хотел следовать указаниям Блица, в принципе крайне редки, особенно в постели. Не успев ничего толком сообразить, он чувствует, как Блиц раздвигает стройные длинные ноги шире, проводя влажную дорожку языком по впалому животу — сизые перья, вставшие дыбом, поблёскивают от слюны. Возбуждение ударяет с такой силой, что малейшее прикосновение отзывается сладострастной дрожью. Не в силах сдерживать звуки, рвущиеся из груди, Столас протяжно выдыхает, поддаваясь бёдрами под массирующие их сильные пальцы. Его всегда невероятно будоражила физическая мощь Блица, на первый взгляд не выглядящего как тот, кто способен без особых усилий поднять целую адскую гончую, выше него минимум на голову. Через мгновение губы Блица оказываются ниже, шершавый язык щедро пробует на вкус его влагу, из-за чего Столас откидывает голову на изголовье дивана, вцепившись ладонью в спинку, щекочущую выглядывающим наполнителем, и издаёт самый громкий и чувственный стон за весь вечер. Блиц часто жаловался раньше, что не любит делать подобные вещи, отплёвывался от попадающих в рот перьев, фыркал презрительно, хотя Столас никогда его не заставлял и ни разу не настаивал. Это вызывало непонимание и слабое чувство вины где-то глубоко внутри, но, съехавшись, начав, наконец, полноценные отношения, Столас осознал, что Блицу, на самом деле, возможно, даже очень нравится пробовать его на вкус. Иногда он говорит ровно противоположное тому, что ощущает в действительности, и, пускай это составляет определённые сложности, познавать новые грани Блица, раскрывать с других сторон, изучать получше всегда занимательно. В конце концов, Столас так отчаянно и безнадёжно любит, от копытц до рогов, от тех дней, когда Блиц особенно ласков и настроен на контакт, до тех непростых вечеров, когда у него абсолютно дерьмовое настроение и желание проклинать весь мир. — Бли-иц, я долго не протяну, я уже почти... — Столас едва не скулит и выгибается над диваном, зажмуриваясь от очередного восхитительного движения языка, проникающего максимально глубоко из-за удобной длины. Заминка и пустота, последовавшая за развратным хлюпающим звуком, вызывает разочарованное птичье бормотание. — Давай, детка, ну же, — гудит Блиц в ответ, хищно облизнувшись, его подбородок блестит от выделений, жутко сексуально, и возвращается к своему занятию, раскачивая Столаса на жарких обволакивающих волнах чистого удовольствия. Сгущающийся в воздухе запах эйфории стремительно заполняет всю комнату, от подступающего пика экстаза прошибает позвоночник, и Столас крепко впивается когтями в диван, оставляя едва заметные царапины на потрёпанной обивке. С уст срывается надломленный всхлип, Блиц мажет языком в последний раз и приподнимает голову, довольно притираясь щекой к бедру с нескрываемой ухмылкой. — Уже всё, птичка? Так соскучился по мне или я настолько хорош? — Мы оба з-знаем, что два варианта сразу. Дай... Дай мне минутку, — хрипло выдыхает Столас, не имея ни сил, ни желания отвечать на беззлобную колкость. Воспользовавшись паузой с пользой, Блиц избавляется от штанов и нижнего белья, расслабленно водя кончиками пальцев по ногам Столаса, попутно целуя его вздымающийся живот. Отрываться от него сейчас, даже на секунду, кажется какой-то хуёвой шуткой, на уровне с настоящими адскими пытками, и одновременно нужда сгонять в спальню за смазкой изламывает отсутствие сил подняться. — Столс, мне надо... — Нет. Нет, нет, — Столас активно качает головой, и Блиц хмурится, полностью разделяющий это настроение, и готовится оспаривать в любом случае. — Я сам. Складка меж бровей разглаживается, взгляд Блица проясняется, когда Столас демонстративно помахивает ладонью, притягивая смазку с помощью магии. Да, точно. Его мужчина же ахуительно крутой демон из ахуительно крутой семейки. Вообще, часто Столас не испытывает особой необходимости в дополнительной смазке, потому что собственной выделяет столько, что можно было бы затопить половину города при желании, однако Блиц в этом вопросе остаётся упёртым бараном в примерно восьмидесяти процентов случаев. Лучше перестраховаться, иначе, если он навредит Столасу и сделает ему больно, — снова, блять, как и кучи раз до этого, просто не в таких обстоятельствах — то сам выброситься из окна от своей же тупости. Секс — единственное, в чём Блиц уверен, в чём он не так ебейше плох, как во всём остальном, особенно в теме отношений и дел любовных, так что не хочется отнимать хотя бы это. Столас соскальзывает на диване пониже, сгибая ноги в коленях и закидывая на крепкие напряжённые плечи Блица, из-за чего он откровенно не сдерживается, с чувством кусая подставленное мягкое бедро. Из-за оперения на Столасе в основном не видно никаких меток и следов, но сам факт их наличия на коже вызывает тёмное удовлетворение, причём, кажется, у обоих. За время совместной жизни он научился распознавать тональность и настроение совиных звуков. И сейчас Столас определённо воркует, а это ебать какой хороший знак. Скользкие пальцы заменяют собой язык и ощущение заполненности возвращается с новой силой, жар разгоняется до высшей точки. Как ещё их тела не объяло адским пламенем, остаётся загадкой. Блицу приходится собраться, приложив титанические усилия, ведь мозги превратились в сплошную кашу, и стиснуть челюсти от стремительно крепнущего вожделения внизу живота. Столас такой мокрый и жаждущий, ёбнуться можно. Стонет так сладко, выгибается ему навстречу, так безоговорочно доверяет, будто точно знает, что Блиц никогда не навредит и плохо не сделает — это такая нелогичная хуйня, потому что он постоянно вредит и делает хуже, и одному Люциферу известно, почему Столас не верит, почему продолжает добровольно идти к нему навстречу. Блица распирает от переполняющих до краёв чувств, что выражается в движении языка вдоль шеи, в хватке свободной руки на ягодице, в тяжёлом дыхании, от которого мелкие пёрышки пушатся только сильнее, чёрт бы их побрал. От Столаса приход покруче, чем от кучи наркоты, которой Блиц шнырялся ещё в шараге. — О Сатана, Блиц... — жмурится Столас, двигая тазом под будоражащие проникновения, и обвивается пальцами вокруг одного из рогов. Ему так ужасно хорошо, что в голове неразборчивый белый шум, перекрывающий любые мысли. Мир вокруг блекнет, отмирает, не имея никакого значения, и перед глазами только Блиц, родной, чудесный, в точности знающий каждую деталь его тела. В конце концов, Блиц не выдерживает, с громким хлюпающим звуком — сука, жесть как заводит — вытаскивая пальцы, и, наконец, постепенно толкается внутрь, впервые получая стимуляцию за этот вечер. Да и плевать, в общем-то, он даже практически не заметил, что никак к себе не касался, слишком увлёкся тем, что самый лучший мужчина в его сраной гнилой жизни дрожит в его объятиях от наслаждения. От того, как Столас откровенно стонет, ему приходится сдерживаться, чтобы не спустить практически моментально, как ёбаный позорный подросток в пик пубертата. — Я-я люблю тебя... — щебечет Столас прямо в губы, длинные ноги спадают с плеч, обвиваясь вокруг талии. Блиц замирает, никак не шевелится, из-за чего срывает тихий неосознанный скулёж, и на секунду создаётся впечатление, будто возбуждённая плоть увеличивается и пульсирует сильнее прямо внутри. — Повтори, — низко, с заметной хрипотцой. — Люблю, люблю, дорогой, люблю тебя... — безоговорочно слушается Столас, хныкая от нарастающих страстных движений, точно в настройках Блица неожиданно переключили какой-то рычаг. — Блять, ты сводишь меня с ума. Блиц никогда не думал, что признание в любви может быть таким возбуждающим, но вот, они здесь, обмениваются дыханием и слюной заодно, жадно целуясь на старом диване, который скрипит от того, насколько они, сука, обожают друг друга. Жидкое удовольствие растекается под кожей, возможно, если сейчас нанести какую-то серьёзную рану, то вместо чёрной кровь станет чистой золотой. Столас не должен быть в Аду, тем более не должен быть в его руках, однако он тут, по своему выбору, ничуть не жалуется и искренне кайфует. Конченый, больной, нахуй, извращенец. Единственным реальным извращением Столаса видится тот факт, что этот королевский идиот додумался влюбиться в ёбаного беса, с таким блаженным лицом прогибаясь под ним. Любовь Столаса к нему по уровню ненормальности даст прикурнуть БДСМ играм, честное слово. Блиц качается бёдрами назад, собираясь выйти, чувствует, что держится на ебучем чуде, но Столас издаёт свои протестующие птичьи звуки и только сильнее вжимается в него. Из груди выбивается весь воздух, в горле застревает стон, и всё-таки Блиц хрипло спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я внутрь...? — Да. Да, пожалуйста. Что же, кто он такой, чтобы отказывать любви всей своей жизни? Разгорячённые тела ласково лижет прохладный воздух, терпкий запах никотина вплетается в аромат выделений, пота, секса. Лунный свет, пробивающийся из окон, жутко красиво играет на перьях Столаса, зажавшего сигарету между утончённых пальцев. Слишком красив, даже когда просто курит. Блиц обнимает его за плечи увереннее, притягивая к себе поближе, и наклоняется для удобства, делая затяжку с чужой руки. Несмотря на то, что из-за кучи дел, работы и детей в доме у них не так много возможностей побыть наедине, каждый их секс заканчивается исключительно приятной негой, распространяющейся по телу. Раньше Блиц смеялся над наивными мудаками, говорящими громкими фразами по типу «заниматься любовью», но, блять, сейчас он понимает, что эта хрень реально работает. До этого Блиц всегда занимался исключительно сексом, жёсткими потрахушками, а со Столасом... Совсем по-другому. В их полуночные встречи во время сделки участвовали всевозможные игрушки, выдумки, полные полёты фантазии, до самых ёбнутых извращений, а с началом чего-то куда большего, с проживанием в одной квартире, всё это как-то незаметно пропало. Не хватает ни времени, ни места, в основном их вспышки жажды незапланированные и внезапные. И, что удивительно, Блицу вообще не надоедает, и не надоело бы, будь всё по идентичному сценарию из раза в раз. Тем не менее, всё чаще черепную коробку покалывают сомнения, устраивает ли такой расклад Столаса. Говорить о чувствах и переживаниях так пиздецки сложно. — Ты, кхм... — голос Блица всё ещё слабый и хриплый, потому он прочищает горло, прежде чем продолжить: — Ты, ну... В норме? Тебе всё нравится? — Мм, конечно. Ты как всегда великолепен, — бездумно отзывается Столас, буквально моментально, и лениво втягивает сигаретный дым. И, казалось бы, обрадуйся и закончи свой странный момент откровения, придурок, он же сказал, что всё в порядке, но Блиц снова открывает рот и мысленно даёт себе подзатыльник. — Нет, я серьёзно, тебе, не знаю... Не скучно? В смысле, раньше у нас каждый секс был аттракционом с хуй угадаешь какой программой, и... Да, в общем. — О, нет, милый, конечно нет, я полностью всем удовлетворён. Мне совершенно не обязательно выдумывать что-то... эдакое, — Столас покачивает головой, после чего устраивает затылок на его плече, расслабленно протягивая руку с сигаретой. Блиц давится воздухом, прежде чем делает спасительную успокаивающую затяжку. Чёрные зрачки с красной радужкой неверяще сужаются. — Разве? У тебя всегда в башке какая-то новая хуйня появлялась, когда мы... — начинает и не договаривает, потому что Столас и так поймёт, а опять поднимать тему ебливой договорённости нет никакого желания. — Да, но... Я, вроде как, не хотел тебе надоедать. Мне казалось, что так тебе будет интереснее. А так, в целом, мне не принципиально, какая... программа будет у нашего секса. Главное, чтобы с тобой. Блиц ошарашенно пялится на Столаса, наблюдая, как тот абсолютно спокойно тушит окурок об его рог и выкидывает куда-то на пол — позже уберут, им ещё беспорядок на диване устранять. — Подожди, притормози. То есть, вся эта долбоёбская херь была... Ради меня? — Тогда мне думалось, что моё тело — всё, чем я могу тебя заинтересовать. А мне... Мне не хотелось тебя терять. Любым способом. Поэтому я и вёл себя... Соответствующе. Мне казалось, что если я намеренно сделаю себя максимально сексуальным для тебя, то тебе понравится во мне хоть что-то. Столас неловко улыбается и отводит взгляд, словно ему вообще есть, за что, блять, стыдиться, словно это один он задал подчёркнуто сексуальный тон их отношениям вначале. Оба наворотили дерьма в прошлом, но ему хочется вынести себе пулей мозги от осознания, что Столас лепил из себя пошлую шлюху с либидо до небес, лишь бы нравиться ему хоть чем-то. Как будто Столас вообще может кому-то не нравиться, — Стелле — за исключением наглухо отбитых слепошар с хроническим долбоебизмом — Стелле. Лепил раз в месяц. Раз в месяц. И Столас никогда не скрывал, что больше ни с кем, кроме Блица, не спит. Какому вообще демону с «повышенным либидо» будет достаточно всего раза в месяц, иногда с пропусками? Столас вполне мог бы просить встречи и чаще, и, по правде, Блиц, хоть и набивал бы себе цену наигранным недовольством, согласился бы без тени реальных сомнений. Ладно, возможно, Блиц непроходимо тупой. — Ты ни к кому никогда не подкатывал, если так подумать. Кроме того случая на тусовке всех, кого я трахал, — фыркает Блиц, не сдержав ревностный скрип зубов и утробное злостное рычание. — Хотя это к тебе подкатил ёбаный кабель птицекрад, а не ты к нему, бухой, кстати, в стельку, не считово. — Ты ревнуешь меня к одной интрижке, которая произошла на вечеринке всех твоих бывших любовников? Вау... Прозаично, — усмехается беззлобно Столас и, прежде чем тень стыдливой вины мелькнёт в глазах Блица, тянется поцеловать его в щёку. — И очаровательно в той же степени. Я не могу определиться, ты милый, когда ревнуешь, или чертовски горячий. — Я не милый и всегда чертовски горячий, детка, — старается звучать уверенно и одновременно тает от нежных ласк, прикосновений. — Безгранично милый и всегда чертовски горячий, Блици, — поправляет Столас, лукаво улыбаясь, зная, что ничего ему за подобное не будет. Порой, совсем немножко, приносит жуткое удовлетворение малость пользоваться своим положением, наблюдать за тем, как спускают с рук те вещи и слова, которые никогда бы не спустили другим. Блиц закатывает глаза и страдальчески стонет, понимая, что нихуя двинуться лишний раз не может, пока Столас так трётся об него и любовно поглаживает по щеке. Ублюдок знает, чем подкупать. — А-а-а, блять, да хуй с тобой. — Весьма самокритично. Несколько секунд непонимающей тишины, практически осязаемая картинка крутящихся в голове Блица шестерёнок, и в комнате внезапно взрывается безудержный хохот. — Когда это моя птичка научилась так сексуально язвить, м-м? — лицо рассекает широкая ухмылка, Блиц намеренно использует тот самый низкий урчащий тон, от которого пёрышки Столаса встают дыбом, и ведёт указательным пальцем по шее. Несмотря на очевидные провокации, Столас стойко выдерживает испытание, пускай вначале и прерывается на тихий дрогнувший вздох: — Половым путём передаётся, полагаю. Блиц снова хохочет, запуская пальцы в пышные мягкие пёрышки, почёсывает под затылком, а Столас наслаждается. Его руками на себе, смехом, улыбкой, озорным блеском в глазах. Столас обожает смех Блица и обожает вызывать у него улыбку. — Но, свет мой, если тебе всё же любопытно... В тот вечер дальше поцелуя у нас с тем бесом... — Это был инкуб, — машинально поправляет Блиц, на что Столас согласно кивает, коротко целуя. — Верно, прости. С тем инкубом, в общем, у нас ничего не было. Только поцелуй, после которого я позорно сбежал в туалет, разрыдался и вывернул содержимое желудка от количества алкоголя в крови. До сих пор стыдно за своё неподобающее поведение, — неловко улыбается Столас, расслабленно накручивая на длинные пальцы хвостик Блица. Столас хочет успокоить Блица и открыть эту загадку для него, и потому не говорит, насколько грязным, отвратительным и ужасным себя чувствовал в тот вечер. Столас не говорит о расчёсанной собственными руками кожи под перьями, не говорит об откровенной истерике в темноте пустынной спальни, не говорит о том, как заливал бутылками вина расползающееся по телу мерзкое чувство вины и предательства. Они с Блицем нисколько не были парой на тот момент, более того, даже стабильную сексуальную связь разорвали, Блиц наверняка и не задумывался о какой-то верности, наверняка спал с кем-то и во время их договорённости, но Столас так не мог. Понимая всё это, убеждая себя, что ничего такого не произошло, один несчастный поцелуй с другим существом всё равно вызвал немыслимую волну отвращения. Хотелось разорвать свою кожу в клочья, лишь бы унять фантомный надуманный зуд. Официально, их секс с Блицем считался изменой, ведь Столас находился в браке большинство времени, и тем не менее, настоящей изменой ощущалась именно та ситуация на вечеринке. Брак со Стеллой был абсолютно формален, только на бумагах, не несущий никакой любви, даже намёка на симпатию или базовое уважение, и Столас бы не удивился, — и, видит Люцифер, ничуть не расстроился — если бы узнал, что сама жёнушка гуляет, где пожелает и с кем пожелает. Скорее всего, так и было, просто скрывалось, видимо, получше. Столас никогда не считал связь с Блицем настоящей изменой, зато впервые ярко прочувствовал, что это такое, когда утопал в ненависти к себе сильнее обычного из-за пьяного развязного поцелуя с симпатичным инкубом. — Надо было ему на ебало вывернуть, сука, — бурчит хмуро Блиц, и Столас почти ощущает, как появившиеся зрачки состраиваются в форму сердечек. И не столько из-за порядком грубого комментария, сколько из-за умения Блица всегда поднять ему настроение, выбить смешок, заставить улыбнуться. Кто бы что не говорил, но Столас искренне считает юмор Блица максимально удачным. — Ну да ладно, похуй, ты только мой. Все, кто на тебя когда-то позарился, могут отсосать мой член. Не в прямом и точно не в хорошем смысле. Блиц притягивает его ближе, совершенно не скрывая откровенного самодовольства, и широко ухмыляется, демонстрируя острые зубы во всей красе. Очаровательный дурачок. Столас ещё больше обмякает в его руках, когда прикрывает глаза под влиянием нового поцелуя, глубокого, медленного, вязкого, точно неспешно стекающий по горлу сладостный сироп, пускай и отдающий дрянным стойким никотином. — Люблю тебя, дорогой, — шепчет Столас ему в губы, медленно поглаживая один из рогов утончённой ладонью. Взаимного ответа не получает, но он его и не ждёт. И вот оно. Прямо из недр грудной бесовской клетки доносится низкое мурчание, не хуже заведённого трактора на полях в Гневе, спутали бы даже матёрые деревенские. Блиц прижимается к нему ближе, гибкий хвост обвивается вокруг хвоста Столаса, слабо стискивая крупные перья, и улавливает эти блядские светящиеся зрачки, также заставляющие ранее обмякнушую плоть постепенно приходить к боевой готовности. — Не знал, что ты носишь с собой в постель пистолет, — дразнится Столас, шёпот становится подозрительно соблазнительным, и ведёт кончиками пальцев вдоль груди Блица. — Ха-ха, ебать ты смешной, блять, обхохоч-мгх... Блиц сбивается с язвительного комментария, потому что рука Столаса спускается ниже живота, и четыре пары красных глаз опасно прищуриваются. — У нас ведь ещё полно времени? Что же, время у них действительно имеется.