Запомни меня

      Она ходит в закрытую частную школу для девочек. Те, чьи дома находятся ближе к Гвоздичной, считают, что она из Фасолевой, а те, кто живёт в стороне Фасолевой, — что из Гвоздичной. Она невероятно красива, скорее всего модель, а ещё она является дочерью какого-то важного чиновника или даже главы большой компании, и до недавнего времени её прятали, как сказочную принцессу. Они встречаются тайком ото всех, подальше от чужих глаз и слежки вездесущих телохранителей, нанятых её строгим отцом, который считает, что ей ещё рано заводить отношения. Но Ханазаву Теруки ничто не может остановить!       Именно так слухи описывают таинственную девушку, к которой Теру сбегает каждый день, как только заканчиваются уроки. Они очень неправы практически во всём, но каждый раз, когда кто-нибудь рядом с Теру намекает ему о его маленьком секрете, Теру начинает подозрительно нервничать, что в итоге только подкрепляет эти глупые догадки.       Порой он замечает, как кто-нибудь полузнакомый пытается незаметно проследовать за ним, наверняка чтобы выяснить, кем же всё-таки является таинственная разлучница, о которой гудит вся школа. Теру приходится делать небольшой крюк, скрыться в переулке и оттуда махнуть на крышу, чтобы оторваться от преследования. Это должно его раздражать, но на самом деле даже веселит. Это даже напоминает Теру выдуманные препятствия, которые он, по всеобщему мнению, регулярно преодолевает, чтобы добраться до своей новой пассии.       Многие вещи, которые доселе казались ему раздражающими, бессмысленными, глупыми или не стоящими внимания, в последнее время таковыми казаться перестали. Даже это здание, дом шестнадцать по Кориандровой улице, выглядит не так уж плохо. Если хорошо к нему присмотреться, можно найти в нём и его окружении особое обшарпанное очарование чего-то, близкого к разрухе или полураспаду. Его окутывает флёр полузаброшенности, и от этого он кажется пустым, даже когда улица полна людей. Словно влияние пространства, спрятанного здесь, распространяется всё дальше за пределы четвёртого этажа.       Иногда Теру чувствует себя чуть более безрассудным, чем обычно, и делает то, чего раньше бы для себя не допустил. Пытается забить гол на физкультуре сам, невзирая на то, что на него всегда направлено всеобщее внимание. В такие моменты все вокруг вдруг перестают существовать и иметь какое-либо значение. Есть только он, ворота, мяч и и миг внезапного осознания, что он вообще-то может. Он достаточно способный, чтобы идти не только по проторенной дорожке. В нём клокочет непонятная радость, и от этого он чувствует себя лёгким и более не обременённым кажущимися сейчас бессмысленными установками, под гнётом которых он всё это время ходил. Некоторые из них достаточно утомительные на самом деле.       Требовательный поток сообщений Эдано вырывает из приятных недооформленных мыслей, в которых Теру теряется, пока идёт и невидяще пялится вверх, где над ним синеет глубокое небо, обрамлённое по краям шелестящими кронами. Он не может сказать, о чём конкретно думает в такие моменты. Мысли в лодке без вёсел несутся течением в потоке случайных образов и воспоминаний о недавних днях. Чаще всего они связаны с Мобом, музыкой и разрушенными карточными башнями, пропитанными тонким чувством удовлетворения от взаимной неудачи.       «Лидер Красного перца зазнался», — сообщает Эдано, если совсем кратко. Это значит, что он не может справиться с ним самостоятельно. Снова. Теру останавливается, большой палец нерешительно зависает над клавиатурой прежде, чем он всё же печатает:       «разбирайся с ним сам. я пока в отставке»       Его банда — символ его силы. Он так решил. Но сейчас Теру приходит к выводу, что вся эта возня вообще не имеет особого смысла. И поворачивать назад, чтобы в который раз отвесить пару отрезвляющих ударов банде Красного перца, которая ему на самом деле нахрен не сдалась, чтобы потом снова бежать обратно, не просто нерационально, это как-то слишком уж глупо. У Теру и без того есть, чем заняться. Поток сообщений Эдано продолжается в кармане, но Теру не до него. У него новая идея для Моба.       Несмотря на некоторые смешанные сигналы, считать Теру чрезмерно импульсивным ошибочно. Например, он достаточно хорош в планировании своих расходов на месяц. В этом он лучше своих сверстников, и тут даже нет заслуги его экстрасенсорных способностей. Есть две статьи расходов, которые, если смириться с этим заранее, можно счесть не слишком обязательными и одну из которых он может сократить: новая одежда и регулярная доставка пиццы. Поспорив со своим отражением в зеркале, составив список достоинств каждой из них и даже подкинув монетку, Теру решает отказаться от пиццы. Он без особого энтузиазма стоит на кухне и размышляет о том, что умение готовить не так уж и бесполезно. Теоретически. Рейген, кажется, что-то говорил об этом.       Зато Теру покупает «Монополию», а оставшиеся деньги откладывает на будущие идеи.       — Уже играл в такое? — спрашивает Теру, демонстрируя новую, нераспечатанную коробку Мобу.       Тот внимательно следит за тем, как Теру открывает её, разворачивает игровое поле, показывает игровые деньги и фишки. Моб берёт одну из них и крутит в руках, присматриваясь.       — Я играл кошкой, — говорит он с чуть заметным удивлением.       То, что Мобу уже знакома «Монополия», не должно быть таким уж удивительным, но нечто разочаровывающее в этом есть. Теру надеялся, с одной стороны, быть оригинальным, а с другой — не пересечь ту грань, где его вкусы могли показаться слишком уж вычурными. Моб похож на парня, который ценит простоту. «Монополия» показалась тем, что сохраняет нужный баланс.       — Раз так, то я беру собаку.       Одной из причин, конечно, было желание удивить Моба, но также не менее важным оставалось и то, что Теру совсем запутался в своих правилах в карточных играх и больше не желал строить из себя дурака дальше. Всё, во что они играли, исказилось до неузнаваемости, и то, что изначально должно было продемонстрировать полное господство Теру во всех сферах, в том числе и тех, в которых его способности значения не имели, в результате стало минным полем, составленным им без плана и на котором он то и дело сам норовил подорваться.       Совершенно новая игра должна была избавить его от неизбежного позора перед Мобом. На такое ему денег не жалко. В любом случае он быстро выясняет, что Моб плохо играет в «Монополию». На самом деле настолько кошмарно, что Теру неожиданно для себя задумывается о том, чтобы хоть как-то помочь ему.       — Ты ведь в курсе, что ты уже можешь застраивать улицы? — не выдержав, наконец подсказывает Теру после пятого круга, который со стороны Моба прошёл в абсолютном игнорировании своих возможностей.       — Да, но они зелёные, — заявляет Моб равнодушно.       Ни сама мысль, ни застройка после этого не получают своего развития, а потому, терпеливо подождав, Теру снова уточняет:       — И что?       — В городе должен быть парк.       — Ты нечасто выигрывал, да? — усмехается Теру, наблюдая за сосредоточенным лицом Моба, подперев подбородок рукой, пока тот подсчитывает свои скудные накопления. Если Теру крупно повезёт, их тому хватит максимум ещё круга на два.       — Вообще-то часто, — загадочно говорит Моб, улыбнувшись.       — Серьёзно?       — Ну да.       Теру недоверчиво осматривает уплывающие в его карманы финансы Моба, перебирает в уме их предыдущие партии, в каждой из которых он победил, и застревает на стыке неверия и смущающей растерянности. Успешными стратегиями здесь пока особо не пахнет, но Теру не думает, что Моб может ему наврать. Усомниться в этом, тем более вслух, он не решается. С некоторых пор мысль о прямой конфронтации с Мобом стала для него некомфортной. Возможность испортить кое-как выстроенный баланс и вовсе его пугает, но любопытство грызёт Теру изнутри, подбивая задать какой-нибудь конкретный вопрос и выяснить, что именно скрывается за его порой не конкретными ответами. Он знает, что в умении плавно маневрировать в беседе он так же плох, как лошадь грациозна в катании на льду. Это сфера, где Рейген блистает, а Теру плетётся где-то позади него, как обычно.       Он хочет узнать о Мобе больше. Каждый факт, который заново всплывает в его памяти, Теру хочет услышать. Он знает, что это уже чересчур, но желание-то никуда не уходит. Во всём этом он находит свою небольшую причастность. В какой-то степени он же прикладывает к этому руку, и потому желание зудит каждый раз, когда Моб говорит с ним ненамеренными намёками, с которыми Теру стоит быть осторожнее, но как же хочется их распаковать!       Моб идёт на новый круг, теряя по пути всё больше денег. Внутренний зуд становится нестерпимым.       — Так как тебе это удавалось? — снова спрашивает Теру, потому что Моб сосредоточен на игре и не собирается продолжать разговор сам.       — Да не было ничего конкретного.       — Ты использовал какие-то трюки?       — Трюки? — переспрашивает Моб, отрываясь от созерцания игрового поля.       — Ну какие-нибудь уловки, чтобы перехитрить противника.       — Вроде придумывания новых правил? Нет, я обычно такого не делаю.       Теру дёргается, а Моб возвращает внимание игре так же невозмутимо, словно только что не вылил на Теру ведро ушат им же самим приготовленной холодной воды. Новый ход. Теру притягивает кубики в руку, и те летят по кривоватой траектории, такой же сбитой и извилистой, как мысли Теру.       — Не знал, что ты меня раскусил, — натянуто хихикает Теру, сосредоточив взгляд на том, как кубики крутятся меж его пальцев.       — Я примерно вспомнил правила, когда мы начали играть.       — Почему тогда не сказал сразу?       — Зачем?       — Чтобы поймать меня на обмане! Если бы ты уличил меня в жульничестве, все мои победы были бы не засчитаны. Ты бы мог обвинить меня в том, что без него или своих сил я ничего не могу, разве не об этом ты думал каждый раз?       Теру сжимает кубики в руке так, что их углы больно впиваются в ладонь. Дыхание становится рваным и шумным. Приподнятое настроение, в котором он пребывал всё последнее время, переворачивается обратно с ног на голову, а острая обида обжигает лицо. Моб даже ничего не сказал, чтобы Теру снова стал психовать, но ему и не нужно. Теру и сам всё на самом деле знает, каким он, вероятно, кажется жалким в его глазах.       — Я этого не говорил.       — Но ты так подумал!       — Нет. И я не понимаю, почему ты сейчас злишься.       — Потому что я не хочу, чтобы ты так думал обо мне!       — Зачем тогда ты всё это придумал?       — Потому что хотел показать, что я могу выигрывать и без своих сил. Чтобы ты признал это! Хотел впечатлить тебя! — выкрикивает Теру, задыхаясь.       — О.       Молчание, повисшее между ними, вязкое и нелепое, только усугубляется лёгкой музыкой, звучащей из динамиков магнитофона, как комедийный саундтрек в юмористической сцене фильма. От этого стыд внутри Теру закручивается во всё более тугую спираль. Еще немного — и его стошнит прямо здесь, и пятно его рвоты навсегда останется в этих стенах, как напоминание о его провале. Он не может поднять глаза, а потому видит перед собой только игровое поле и руки Моба, сложенные на коленях. Его пальцы нервно водят по ткани и поджимаются, словно он тоже выбит из колеи этой вспышкой. Он всё ещё молчит. Легко представить, что это только потому что он просто не знает, какие слова подобрать, а не потому что он презирает Теру. У него круглые ногти, короткие пальцы, нерельефные, пухловатые кисти рук. Полная противоположность рукам Теру и тому, что он считает эстетичным. И всё же это больше не кажется ему чем-то некрасивым. Довольно мило на самом деле.       Эта мысль совершенно бесполезна.       — Правила были забавными, — впервые за всё время сам прерывает молчание Моб.       Вскинув голову, Теру засекает, как он на мгновение пытается спрятать взгляд, но потом снова неуверенно поднимает его.       — Забавными?       — Да. Это было изобретательно. Я не был против играть по ним, поэтому ничего не говорил. Мне кажется, — Моб запинается и берёт в руки оставшиеся деньги, сосредоточив своё внимание теперь на них, — что это было круто. А я плохо придумываю на ходу, вот что я имел в виду.       Закончив мысль, он снова нерешительно смотрит на Теру, а внутри Теру уже бушуют пожар и хаос. Кислород выжжен, и наверно поэтому Теру начинает немного задыхаться. Он дезориентирован, счастлив и напуган одновременно, и всё это огненным потоком перегоняется по его венам и охватывает всё тело до кончиков пальцев. Кровь ощущается кипящим сиропом, от неё колет в сердце, трепещет в животе, горит лицо и плавятся мозги.       Нужно немедленно сказать что-то умное, уверенное и в тему, это же всегда выходило у него чуть ли не инстинктивно, словно он был прирождённым экспертом в чарующих уместных словах, способных впечатлить и засмущать любую девочку. Сейчас он потерял всё это, а опасность случайно сморозить какую-нибудь глупость пугает так, как не пугала никогда. Он ещё ни разу не сталкивался с такими яркими удушающими переживаниями. Теперь разговор с Мобом превращается в квест, выкрученный на максимальную сложность, который он не имеет права провалить.       Это ведь был комплимент? Боже, Моб сделал ему комплимент. Пауза слишком затягивается, и чем дальше, тем больше у Теру расширяется грудь и горит лицо. Если Теру оставит похвалу без ответа, он наверняка лопнет.       — Зато у тебя, кажется, мягкие руки, — выпаливает Теру.       Глаза Моба расширяются, и его взгляд опускается на свои руки, сжимающие тонкие цветные бумажки.       — Ты так думаешь?       С некоторым запозданием, но ужас от собственных слов всё-таки настигает Теру и поглощает его с головой. Что он сказал? Зачем он это сказал? Какой болван вообще скажет кому-то нечто подобное прямо в лицо?       Пока он пребывает в кошмарном оцепенении, забыв закрыть рот от удушающего стыда, Моб рассматривает свои руки, растопырив пальцы, и с интересом вертит их перед собой так, словно видит впервые. Его щеки покраснели, совсем чуть-чуть, и то, что это не имеет никакого смысла, Теру уже не отвлекает. Холодный свет ламп делает этот румянец на бледной коже совсем розовым, как цветочную пыль. Когда Моб снова опускает руки на колени и встречается с Теру сверкающим взглядом, он кажется таким очаровательно взволнованным, что нелепое замечание о его руках уже не представляется Теру настолько катастрофическим. На самом деле он мог бы закопать себя чуть глубже, раз это вызывает в Мобе столько заметных эмоций.       — Ага. И твои щёки тоже.       Руки Моба мгновенно вскидываются к щекам, краснеющим ещё гуще, пока они пялятся друг на друга в самом неловком и трепетном моменте из всех, что переживал Теру. В животе продолжают крутиться вихри пылкого смущения, а в голове гудят уже не флуоресцентные лампы, а его кровь и скомкавшаяся масса слов и ощущений, слипшихся друг с другом до неузнаваемости.       — Мои щёки? — тихо спрашивает Моб, нажимая на них пальцами.       — М, они так выглядят. Это вообще-то мило, — добавляет Теру, чтобы исключить возможность неправильной трактовки его слов, раз уж изначально он начинал совсем с другой ноты.       — Ого, — почти шепчет Моб, продолжая трогать своё лицо, наверняка не более красное, чем пылающее лицо Теру, и таращась на него круглыми глазами. — Спасибо, наверно.       На это Теру преувеличенно уверенно кивает, словно принимает благодарность за подсказку на уроке или похвалу от школьного тренера и словно не искрится изнутри, как перегруженный от повышенного напряжения провод. Он не может и дальше открываться и оставаться уязвимым перед Мобом. Он уже слишком напуган своей смелостью и очень хочет закрыться обратно. Есть пределы того, как далеко он готов отбросить свою гордость и осторожность ради удержания момента, и Теру его достиг. Поэтому он рвано поднимается с места, так, что у него начинает кружиться голова, и бодро заявляет:       — Да не за что! Вообще-то уже поздно, мне домой пора. Рейген теперь следит за тем, во сколько я возвращаюсь домой, сам понимаешь, не лучшая идея испытывать его терпение. Так что я пойду. Увидимся! — тараторит он с дёргающейся улыбкой, под которой всё внутри дрожит от неотрывного взгляда Моба.       — Но мы ещё не доиграли, — напоминает Моб, опустив руки обратно на колени.       Его лицо, с завистью замечает Теру, быстро возвращается к обычному цвету, в то время как Теру чувствует, как продолжает пылать и шипеть изнутри, наверняка до сих пор красный, как бы отчаянно он не отвлекал от этого Моба уверенной речью.       — О, да? Ну тогда ты победил, я сдаюсь. Пока! — бросает Теру и поспешно пятится назад.       Моб продолжает сидеть перед разложенной игрой на полу и смотреть ему вслед, когда Теру, добравшись до первого поворота, убегает. Кровь в ушах стучит так шумно, несинхронно соединяясь с музыкой, что Теру не знает, забыл ли с ним попрощаться Моб, сбитый с толку его поведением и стремительным уходом, или Теру его просто не услышал. Он замедляется только тогда, когда выпрыгивает обратно на реальный четвёртый этаж. Он не замечает, пялятся ли на него, пока он дёрганой походкой спешит к выходу. Он полностью утоплен в себе и не обращает внимания на окружение, пока не добирается наконец до своей квартиры, и там, заперев дверь, сползает по ней вниз.       Всё вдруг, включая его самого, ощущается так остро и так странно, что это больше нельзя списать на особенности восприятия в призрачном пространстве. Он не полный идиот. Он понимает, какое название носит комплекс чувств, извивающийся у него внутри, и что именно заставляет его вести себя так глупо рядом с Мобом и теряться в словах, когда тот на него смотрит.       Дух. Невероятно. Нет, Теру всё-таки идиот.       Вечер проходит в горячем смятении. Сердце отказывается замедлиться и остановить свой бешеный барабанный ход хотя бы ненадолго. Теру мечется по квартире, пытаясь занять себя чем-нибудь, но каждая попытка заканчивается тем, что он обнаруживает себя застывшим и думающим о Мобе, о его удивлённом выражении лица, прикрытом пальцами, его взгляде и загадочной полуулыбке.       «Ого. Спасибо, наверно,» — повторяет покрасневший Моб в его голове, и Теру горит снова, мечется по комнате, закрыв лицо руками, и не представляет, как он вообще может после такого вернуться обратно.       Он не может. Он умрёт от стыда, если попытается. Но он не может не вернуться. Моб там один, вероятно, ждёт его, и его ошарашенные глаза так блестели в свете ламп, пока он трогал свои мягкие щёки, потому что Теру решил, что сказать такое будет уместно! Слишком долго открытый холодильник пищит. Теру закрывает его, так ничего и не достав, и идёт кататься по кровати в приступе острого стыда, прерывающегося лишь на карусель из воспоминаний о выражениях лица Моба.       Ближе к ночи звонит Рейген. Он что-то говорит. Кажется, Теру забыл ему позвонить и отчитаться о прошедшей встрече. Лицо Теру глубоко погружено в подушку, в которой он ранее хотел остудить лицо, но теперь она нагрелась и служит просто убежищем, в котором он может спрятаться, как в облаке. Оттуда он мычит Рейгену что-то невпопад. В голове в это время Моб подносит пальцы к его обнажённому лбу и вышвыривает из своего пространства одним лёгким щелчком, и Теру зарывается в подушку глубже, а гул ламп спрашивает голосом Рейгена, в порядке ли он. Теру утвердительно мычит.       Но это неправда. Он не в порядке. Он влюбился в духа, который даже не знает, что он дух.       И который считает, что Теру круто придумывает правила на ходу. Теру воет в подушку. Рейген в телефоне немного обеспокоен.       Утром он просыпается, уже не чувствуя себя подпаленной динамитной шашкой, готовой взорваться от перенапряжения. От мыслей о Мобе он так же мгновенно вспыхивает, но при этом ему больше не хочется прятаться и метаться вокруг, как напуганному на водопое животному. Он чувствует себя вполне нормально. Немного растерянным, сильно и внезапно влюблённым, но нормально.       В школе все смотрят на него так, словно догадываются о его тайных чувствах, и они ещё ближе к истине, чем Теру предполагал изначально. От их внимания не ускользает ни то, как Теру пару раз заикается, ни то, как он отворачивает лицо, когда они подбираются к правде слишком близко. Люди всегда были такими проницательными? Теру как-то всё время не обращал на это внимания, а потому все они внезапно стали слишком уж компетентными в вопросах, в которых сам Теру оказался слишком некомпетентным, к своему стыду.       В очень нервном ожидании он досиживает последний урок, не слыша ничего из слов учителя, и большую часть времени просто пялится на видимые из окна школьные ворота. Всё остальное смешивается во что-то неважное и потерявшее смысл, который то ли был, то ли Теру только казалось, что он был. Такое странное состояние. Услышав звонок, Теру вскакивает с места, а содержимое его стола само запрыгивает в сумку. Очень явная демонстрация телекинеза на публике, но Теру это тоже больше не волнует. Имела ли хоть какой-то смысл его скрытность, или это он тоже сам себе выдумал?       Не успев отойти и на два шага от территории школы, Теру тормозит из-за звонка Рейгена.       — Зайди-ка ко мне сегодня для начала, — говорит Рейген непринуждённым деловым тоном, от которого Теру спотыкается, и в голове у него начинают зреть самые разные подозрения.       — Зачем?       — Давно тебя тут не было. Разве нужна ещё причина? Расскажешь, как у тебя продвигаются дела.       — У меня пока нет новостей, — пытается отвязаться Теру, идя строго на сторону Кориандровой улицы.       — Ну и что? Давай, шуруй сюда, я тебя жду.       Звонок заканчивается раньше, чем Теру успевает придумать ещё какое-нибудь возражение. Раздражённо выдохнув, он смотрит в сторону, где его ждёт Моб, оставленный вчера так резко без веских объяснений, что наверняка не мог не заметить, как это было странно. И это если не учитывать всё то, что Теру ему наговорил. Весь школьный день Теру сочинял оправдания своему поведению и как именно он будет его объяснять. Сказать, что он художник, а ещё лучше — скульптор, и потому так внимателен к тому, как выглядят различные части тела? Это могло бы прокатить, но если Моб попросит поделиться с ним своими рисунками или ещё хуже, нарисовать что-нибудь при нём, Теру сразу же окажется в ещё более невыгодном положении. Телекинез в рисовании бесполезен, а если бы и был не бесполезен, Моб бы наверняка сразу бы его раскусил. Он и так достаточно раз выразил своё невысокое мнение обо всём, что связано с силами.       Оказывается, Теру на самом деле не так много умеет без своих способностей. Кроме топорного жульничества в карточных играх, в голову не приходит больше идей, что именно он мог бы продемонстрировать Мобу и что бы тот оценил. Может, ему всё-таки стоит научиться карточным трюкам. Или рисованию. Или набиванию мяча, чтобы, когда Моб всё-таки обретёт достаточно самосознания для выхода из пространства, Теру мог бы показать ему, какой он классный в жизни без телекинеза.       Когда он выйдет. Вот только Теру ещё не обсуждал это с Рейгеном. Он больше не хочет изгонять Моба, он не позволит это сделать, но Рейген сильнее его. Каким бы неприкасаемым ни казался Моб, ещё не до конца ясно, в чём именно на самом деле копится сила — в нём самом или пространстве вокруг него, и даже если в Мобе, хватит ли её для того, чтобы противостоять взрослому эсперу. К тому моменту, как Теру добирается до офиса, он накручивает себя до состояния паники.       — Мы не можем его изгнать! — выкрикивает он, врываясь в кабинет.       — Как это не можете? — восклицает женщина с высокой накрученной спиралями вверх причёской, для поддержания которой должен использоваться либо телекинез, либо скрытая внутренняя опора с огнеопасным количеством лака. — Я оплатила последний уровень, девяностодевятипроцентный! Вы смеётесь надо мной?       — Нет-нет, мой ученик просто немного драматичен, не стоит переживать, — успокаивающе заверяет её Рейген. — Но он явно хотел, чтобы вы всё же не упустили из виду поправку на один процент. Люди часто отмахиваются от неё, считая, что они-то как раз не попадут в эту небольшую группу несчастных. Слишком самонадеянная позиция, когда речь заходит о таинственном проклятии родовой реликвии, не думаете? А Теру всегда беспокоит такая беспечность людей, он так переживает за безопасность наших клиентов! Вы уж простите его горячность. И по правде говоря, я бы тоже не сказал, что меня это ни капли не волнует.       Между ними на столе стоит самая обычная бронзовая статуэтка будды, какие сотнями продаются в туристических магазинах, и руки Рейгена парят над ней, словно он тщательно ощупывает проклятую ауру. Её, правда, нет. Она не проклята. Она просто стоит на столе. Будда улыбается. Рейген прищуривается. Дама с невозможно высокой волосяной башней на голове обеспокоенно наблюдает за этим. Это самая мирная и обыденная картина их недавних будней. Теру выдыхает и идёт к обычно игнорируемому месту за небольшим столиком для оплаты, которое он ненавидит, но других вариантов на сей раз нет.       — Конечно, я понимаю, к такому нельзя относиться легкомысленно, — кивает женщина, и волосы на её голове неподвижны, словно рог.       — Вот поэтому и существует страховка от возвращения духов и проклятий на один, три и даже шесть месяцев, причём по очень неплохой цене! Нельзя пренебрегать своей безопасностью. По опыту вам скажу, вот как раз тот один процент обычно и оказывается самым вредоносным. Проклятья это же по сути что-то вроде вирусов.       Пока Рейген объясняет развесившей уши клиентке преимущества его новой услуги, Теру приводит мысли в порядок. Привычная обстановка успокаивает. Он слишком себя накрутил, Рейген немного прав. Конечно, если Моб не вредоносен, тот не станет его изгонять просто так. Это он всегда был более гибким в таких вопросах, в отличие от Теру. Он обязательно прислушается.       — Итак, что стряслось? — спрашивает Рейген, проводив посетительницу за дверь с «очищенным от проклятия» буддой и полугодовой страховкой «по самой привлекательной цене на рынке».       Теру уверенно выпрямляется и старается казаться настолько убедительным, насколько может за этим крошечным глупым столиком.       — Не обязательно изгонять Моба. Если удастся вывести его из пространства, то можно просто оставить его в покое, — говорит Теру, не дрогнув под изучающим взглядом наставника.       Только ладони начали потеть. Рейген размышляет, поджимает губы и трёт подбородок, словно Теру — его новый клиент с новым запутанным запросом, требующим особого внимания.       — Ага, — неопределённо выдаёт он, когда понимает, что это основная мысль, которую хочет до него донести Теру. — Ты хочешь, чтобы он просто бродил где-нибудь?       — Духи постоянно бродят где-нибудь, — замечает Теру, не упоминая, что, естественно, он точно выяснит, где конкретно решит «бродить» Моб, и будет регулярно таскаться к нему.       Может, он даже сможет познакомиться с его семьёй, если Моб захочет, конечно. Вообще-то теперь, когда Теру присматривается к этому вопросу внимательнее, тот разворачивается в достаточно разветвлённое древо путей развития событий и возможностей. Теру пока не видит полную картину, а предвкушение уже пузырится в нём, раздуваемое робкой надеждой.       — Так он оказался настолько силён? — врывается в набирающие темп мысли Теру голос Рейгена.       — Что? — встряхивается Теру и хмурится, поняв, куда ведёт этот вопрос. — Нет! То есть, наверно, но дело не в этом. Я не хочу его изгонять. Это же необязательно, так? Вы говорили так раньше. Если он никому не приносит вреда, его можно просто освободить оттуда и стереть только тот пространственный карман, в котором он застрял. Тогда технически заказ будет выполнен и договор не нарушен.       — Так ты не хочешь его изгонять, потому что тебе стало жаль его? — с теми же задумчиво сошедшимися на переносице бровями спрашивает Рейген, орлиным взглядом рассматривая лицо Теру.       — Вроде того?       Жалость не совсем подходящее к ситуации слово, конечно. Куда больше сюда подошли бы «влюблённость», «внезапная тупость» и «неоправданные надежды на возможные отношения», но кто такой Теру, чтобы поправлять в терминах мудрого наставника? Точно так же мудрому наставнику наверняка не стоит знать о недавно вскрывшихся вкусах Теру, пересмотру его критериев привлекательности и на каком теперь месте в этом стоит уровень материальности и живости его потенциальных партнёров, раз уж на то пошло. Это его вообще-то и не должно касаться.       — Ничего себе. Когда я предлагал тебе с ним подружиться, я как-то даже и не думал, что ты и вправду это сделаешь, — говорит Рейген удивлённо, откидываясь в кресле. — Но, наверно, это неплохо, да? Новые друзья это всегда хорошо, хм. Какими бы они ни были. Ладно, отлично!       Он с энтузиазмом хлопает себя по ноге, и остатки видимых сомнений из него испаряются. Теру с облегчением улыбается и растекается по стулу.       — Хорошо. Я рад, что вы так считаете.       — Да ладно тебе, — машет рукой Рейген, — Я же говорил, в нашем деле важен гибкий подход и баланс. Мне наоборот приятно наблюдать, как ты растёшь над собой.       Это одновременно и ожидаемая, и внезапная похвала. Теру всегда считал, что признание его очевидных достижений он будет принимать как нечто само собой разумеющееся, с невозмутимой уверенностью и гордостью. Это оказывается не совсем так. Такие небрежные, но яркие слова похвалы будят в Теру что-то очень голодное, ранее скрывавшееся глубоко внутри него, спрятанное там насильно когда-то слишком давно, чтобы Теру сейчас мог вспомнить и узнать это чувство и откуда оно взялось. Он хорошо справился. Он молодец. Наставник гордится им.       Теру чувствует, как начинает щипать в носу, и поспешно сглатывает. Всё слишком неожиданно и сильно, он совсем не был к этому готов.       — Спасибо.       Когда он чувствует, что снова может встретить взгляд Рейгена без того, чтобы опять превратиться в жалкую оставленную одну девятилетку, он поднимает голову. Рейген нарочито внимательно смотрит, как по ярко-синему небу плавают мелкие кусочки облаков, словно гадалка, ищущая предсказания в кофейной гуще. Заметив движение со стороны Теру, он бросает в его сторону короткий изучающий взгляд и только после этого поворачивается к нему снова.       — Кхм. Да. Ну ты всегда молодец, просто знай это, ладно? — говорит он, откашлявшись в кулак. — Так как успехи с вызволением твоего нового друга?       — Он иногда вспоминает что-то, но только если его хорошенько подтолкнуть. Это всегда случайно и слишком медленно. И мне кажется, ситуация давно перестала улучшаться, — признаётся Теру неохотно. — И выходить он всё так же не хочет.       — Значит, так себе наш план работает, да? — хмыкает Рейген, стуча пальцами по столу. — Может, стоит тогда попробовать противоположный подход?       — Типа заставить его снова всё забыть? — скептически уточняет Теру.       — Нет, конечно, нет, это было бы жестоко, и вообще непонятно, как это работает. Я к тому, что если не удаётся пробудить в нём воспоминания, которые тянули бы его наружу, можно создать что-то новое? Вот что ему нравится, например?       — Музыка? — предполагает Теру единственное немногое, что хоть как-то характеризует интересы Моба, которые удалось выяснить наверняка.       «Не телекинез», — единственный ответ, в котором Теру на самом деле уверен.       — Ну вот! Можно попробовать разжечь его интерес к предстоящему концерту его любимой группы. Увлечь чем-нибудь новым. Что думаешь?       — Возможно, — всё так же неуверенно отвечает Теру.       Вроде как он уже пытался в самом начале позвать Моба наружу, но тот с ним не пошёл. Вряд ли Моб заинтересуется концертами достаточно, чтобы согласиться выйти. Нужно что-то другое, более веское, что сможет стать противовесом причине, по которой Моб изначально оказался там.       Чем больше они проводят времени вместе, тем больше Теру разубеждается в своём изначальном предположении, что само пространство держит Моба внутри. Конечно, оснований для этого недостаточно, как было их недостаточно, чтобы предположить обратное. Теру теперь знает, что себе в этом плане не стоит полностью доверять, но порой в глазах, словах и просто в присутствии Моба нащупывается каким-то шестым чувством нечто крайне мощное, почти монументальное, от чего у Теру поднимаются волосы на руках, а во рту резко пересыхает.       И он такой, такой плотный, совсем как настоящий, как Теру мог просто не учесть этот факт тогда? Зачастую Теру нужно вспоминать, что Моб дух, а не человек.       Конечно, какой-то концерт не вытянет Моба из его раковины, но Теру обязательно найдёт то, что сможет.