Несократимая дробь

Пять лет назад математика еще не была адом. Она была непонятным, но волшебным миром, полным загадок, которые я так отчаянно хотел разгадать. Я забирался с ногами на стул, упрямо водил карандашом по клеточкам тетради и старался. Изо всех сил старался. — Мам, смотри, я решил! — Помню, как я торжествующе поднимал тетрадь, мое лицо сияло от гордости. Мама гладила его по голове, хвалила, и ради этого чувства — быть умным, быть хорошим, быть тем, кем можно гордиться — я готов был решать эти задачи снова и снова. Я видел, как легко все дается другим ребятам на подготовке. Как они быстрее поднимают руку, как учительница им улыбается иначе — не мягко, как ему, а с одобрением коллеги. И мне так хотелось заслужить именно такую улыбку. Я засиживался допоздна, выводил цифры до тех пор, пока в глазах не начинали мелькать круги. Но щель между мной и ними только росла. Задачи становились сложнее, а похвалы — все редче и обезличеннее. Сияние волшебного мира начало меркнуть, замещаясь тяжелым, липким чувством. *** -Так.. задачу с процентами.. пойдет решать.. Шастун, давай, а то одни тройки у тебя, вытягивать нужно. Я встал со своего места и мысленно помолился, немного тряслись руки и стало холодно от волнения, но голос, вроде не дрожал. Покрайне мерее, пока я говорил скороговорку под нос шепотом голос не дрожал. -"Ладно, задача легкая.. я только в шестом классе, дальше сложнее будет, а это как орешки",-пробежало в моих мыслях, пытаясь себя успокоить. -Читай задачу, Антон. -На школьной.. ярмарке ученики шестого класса продавали открытки. За первый день они продали.. тридцать открыток, что составило двадцать процентов.. от всех открыток, которые они сделали. Во второй день они продали.. пятьдесят процентов.. от оставшихся открыток. Вопросы.. Сколько всего открыток сделали ученики? Сколько открыток они продали во второй день? Сколько открыток осталось непроданными после двух дней?.. -Что нужно сделать первым? -Узнать.. сколько всего сделали?..-ответил я неуверенно. —А как?—голос учительницы, Маргариты Викторовны, прозвучал устало. Она уже трижды объясняла это на предыдущих уроках. Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. В классе стало тихо. Слишком тихо. Все смотрели на меня. Я сглотнул комок в горле. —Ну... если тридцать — это двадцать процентов...—я начал медленно, пытаясь выудить из памяти хоть что-то.—То чтобы найти сто процентов... надо... тридцать умножить на пять? Я сказал это как вопрос, ища в ее глазах подтверждения. Но вместо одобрения я увидел лишь раздражение. — Пять?—она протянула это слово, закатив глаза.—И откуда ты взял эту волшебную цифру, Шастун? Из шляпы? Проценты так не работают. Подумай получше. В ушах зазвенело. Кто-то с задней парты сдержанно хихикнул. — Ну... — я запутался окончательно.—Тогда... разделить? —На что разделить?—Её голос стал ледяным и очень громким в тишине класса. —Ты вообще слушал, что я говорила? Или ты на уроке считал ворон? Ещё один смешок, теперь громче. Мои пальцы сжались так, что побелели костяшки. В голове была пустота, густая и чёрная, как смола. — Я... не знаю, — выдохнул я почти шёпотом, уже ненавидя себя за эти слова. — Очевидно, — она с силой положила мел на поднос и обвела взглядом класс. — Кто может помочь Шастуну? Кто не считал ворон? Рука Вадима с первого ряда взметнулась вверх, быстрая и уверенная. Он всегда всё знал. — Вадим? Выйдешь к доске? Он лишь кивнул и начал писать на доске. -Можно решить через пропорции,-после начал писать на доске, то, что говорил.-Двадцать процентов - это тридцать открыток один процент— это тридцать разделить на двадцать.. ровно.. полтора открытки сто процентов— это полтора умноженное на.. сто.. и ровно.. сто пятьдесят открыток,-говорил он это слишком самоуверенно, аж тошнило.. и зависть просыпалась. — Спасибо, Вадим. Всё ясно и понятно, — учительница сменила гнев на милость, кивнув ему. Потом взгляд снова упёрся в меня. — Садись, Шастун. Два. И в следующий раз, если будешь считать ворон, будешь решать у доски каждую контрольную. Я побрёл на своё место под тихий, но оттого не менее унизительный гул одноклассников. Двойка. Она была не просто за задачу. Она была за мою глупость. За моё несоответствие. За то, что я не Вадим. Весь оставшийся урок я просидел, не поднимая головы. Я не слышал объяснений, не видел цифр. Во рту был горький, металлический привкус стыда. Больно. Мой взгляд упал на канцелярский нож который лежал у меня в пенале. Где-то я слышал что физическая боль помогает заглушить моральную, и в основном нужно провести лезвием по запястью. Я положил нод в карман и поднял руку. -Можно выйти? -Ты все сделал? Я сделал, но неправильно. -Да. -Иди, у тебя четыре минуты. Я вышел в пустой коридор. Звенящая тишина после гулкого унижения класса давила на уши. Я зашел в туалет, щелкнул замком кабинки, прислонился лбом к холодной двери. Дрожащими пальцами я достал из кармана тот самый канцелярский нож. Пластик был холодным и скользким от пота на ладонях. "Несоответствие. Глупость. Позор." Слова учительницы и смешки одноклассников гудели в голове навязчивым, ненавистным хором. Я закатал рукав школьной рубашки. Кожа на запястье была бледной и беззащитной. "Я не Вадим. Я никогда не буду как он. Я никогда не получу такую улыбку." Острое лезвие блеснуло под тусклым светом лампы. Я провел им по коже — быстро, резко, почти бездумно. Сначала была только белая полоса. Потом она наполнилась алым. Физическая боль, острая и чистая, на секунду перекрыла все остальное. Она была понятна. Она была заслужена. Я смотрел, как капли падают на грязный кафель, и чувствовал странное, горькое облегчение. Я мог контролировать хотя бы это. Хотя бы эту боль. Я вышел из кабинки и посмотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале — бледное лицо, слишком большие глаза. В них уже не было слез. Только пустота. Захотелось еще. Больше. Так лучше. *** Я вздрогнул, отброшенный обратно в настоящее резким, знакомым жжением на запястье. Я непроизвольно сжал его другой рукой, хотя под рукавом свитера не было свежей раны, только старые, давно зажившие шрамы, которые в этот момент горели, как будто их только что провели по ним лезвием. Сейчас, пять лет спустя, я когда я сижу на дополнительном занятии с Арсением Сергеевичем и чувствовал то же самое, знакомое до тошноты, чувство — я не соответствую. Только теперь ставки были выше. Теперь на кону была не улыбка учительницы, а... нечто большее. Нечто такое, о чем я даже боялся думать. Дыхание перехватило. Перед глазами всё ещё стояло лицо Маргариты Викторовны, полное презрения, и самоуверенная ухмылка Вадима. Горький привкус стыда во рту был так же реален, как и пять лет назад. Я сидел на полу в своей комнате, обхватив колени, и тихо плакал. Не из-за Арсения. Не из-за его холодности. А из-за того мальчика, которым я был, и которого я так и не смог защитить. Из-за той раны, которая никогда по-настоящему не заживала и которую теперь так яростно ковыряла эта новая, неразделённая любовь. Мне снова захотелось взять лезвие. Чтобы заглушить эту старую боль, которая оказалась сильнее всей новой. Чтобы наказать себя за эту слабость. За эту глупость. Я уже потянулся к ящику стола, где всё ещё лежал тот самый, давно не использованный канцелярский нож. Мои пальцы нащупали в глубине ящика холодный, знакомый контур. Сердце колотилось, выстукивая тот же ритм паники и ненависти к себе, что и пять лет назад. Один раз. Всего один раз. Чтобы стало тихо. Чтобы все это прекратилось. Я взял его в руки, но решил для безопасности, чтобы Арсений Сергеевич не заметил новое сделать это на бедрах. Я закатал штанинину и прижал лезвие ножа к ноге. Провел. Снова боль. Потом снова. Еще раз. И еще несколько раз я провел. Я сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел, как алые полосы на бедре медленно набухают и проступают сквозь кожу. Дыхание выравнивалось. В голове наконец воцарилась та самая, желанная, оглушительная тишина. Боль была ясной, простой, знакомой. Она заглушала и старый стыд, и новую, сводящую с ума тревогу из-за Арсения. Внезапно в тишине комнаты прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Сердце упало и тут же заколотилось с новой силой, теперь уже от испуга. Кому? Родители были на работе, Димка всегда писал заранее. Звонок повторился, более требовательно -"Блять, как же вовремя". Я метнулся к полке за салфетками и приложил их к порезам, судорожно натягивая штанину на окровавленное бедро. Больно дернуло, я зашипел сквозь зубы. Спрятал нож в ящик. — Иду! — крикнул я сиплым голосом, пытаясь выровнять дыхание. Подойдя к двери, я заглянул в глазок. И обомлел. За дверью стоял Арсений Сергеевич. Ссутулившись, без пальто, только в том самом сером свитере. Он что-то нервно перебирал пальцами. Что ему нужно? Почему он здесь? Он что, почувствовал? — абсурдные мысли проносились в панике. Сердце бешено колотилось. Я отступил от двери, прислонившись лбом к холодному косяку. Не могу открыть. Не могу его видеть. Не сейчас. Я весь изнутри трясусь, а на бедре... — Антон, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста. Я приоткрыл дверь. — Вам что-то нужно? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он посмотрел на меня через щель. Его взгляд был каким-то размытым, уставшим. — Я забыл свою тетрадь с планами. Вроде оставил ее у тебя на дополнительном занятии. Она мне срочно нужна к завтрашнему дню. Можно я поищу? Я молча открыл полностью. Он переступил порог, и в тесной прихожей стало нечем дышать. От него пахло ноябрьским холодом и чем-то тревожным. — Она... в комнате, наверное, — пробормотал я, указывая рукой в сторону своего убежища, самого себя ненавидя за эту слабость, за эту беспомощность. Он кивнул и прошел в комнату. Я поплелся следом, чувствуя, как под тканью штанины проступает предательское пятно, и надеясь, что он ничего не заметит. Сука, где-то упала салфетка. Я перевел взгляд на ноги. Белые носки теперь еще немного красные. Арсений сделал вид, что осматривается, его взгляд скользнул по столу, по кровати. — Ты в порядке? — вдруг спросил он, не глядя на меня. — Да, — выдавил я. — Почему вы спросили? — Ты бледный. И дверь открывал слишком долго. — Просто спал, — солгал я, отворачиваясь к окну. Он молчал несколько секунд. В тишине было слышно, как стучит мое сердце. — Ладно, — наконец сказал он. — Кажется, я ошибся. Наверное, она все-таки у меня в сумке. Извини за беспокойство. Он повернулся, чтобы уйти, и тут его взгляд упал на пол. Прямо между нами на паркете лежала смятая окровавленная салфетка, которая выпала у меня из кармана. Время остановилось. Он замер, уставившись на нее. Я видел, как меняется его лицо — от легкой озадаченности до медленного, леденящего душу понимания. Его взгляд медленно пополз от салфетки к моим штанам, к тому месту, где ткань была темнее, потом к моему лицу — испуганному, виноватому, совершенно разоблаченному. — Шастун..— его голос сорвался на шепот. В нем не было ни гнева, ни отвращения. Только ужас. Голый, неподдельный ужас. — Что ты сделал? Я не смог ответить. Я просто стоял, чувствуя, как по щекам текут предательские, горячие слезы, которых я не мог сдержать. Весь мой фасад, все мои попытки казаться нормальным рассыпались в прах в один миг. -Я об тумбочку поцарапался, все ок. Тишина. — Уходите, — прошептал я, сжимая зубы. — Пожалуйста, просто уйдите. -Да, я пойду,-он вышел из комнаты и не попращавшись вышел из квартиры, а я закрыл дверь и присел на пуфик. Стоять блять. Я видел как в среду он убирал этот дневник. Или мне кажется.. Думаю, так и есть. Мне просто хочется верить в то, что он просто хотел меня увидеть.