Под фальшивым небом Тейвата

      Как бы сильно Тарталья не любил выполнять действительно сложные миссии в самых отдаленных уголках Тейвата, как бы ни рвался сразить самых сильных и достойных соперников, как бы ни желал столкнуться с настоящим вызовом, который заставит выйти за пределы собственных возможностей, он все время тосковал по дому. Эта нужда, острая тяга возникала в тот же момент, как он переступал порог, и следовала за ним на протяжении всего путешествия.       Только оказавшись в знакомом утепленном предбаннике, снимая натирающие кожаные сапоги, Тарталья, наконец, вновь становился Аяксом — старшим братом, нежно любимым сыном, преданным другом и просто хорошим парнем. Сбрасывая надоевшую маску вместе с осточертевшей формой, каждый раз он задумывался о том, стоит ли идея этой жертвы. Впрочем, подобные мысли одолевали его только в этот сокровенный момент возвращения домой, много после же, по-настоящему отдохнув, мышцы начинали ныть, требуя возвращения регулярной нагрузки. Так сильно привыкнув к постоянному риску, всплескам адреналина и бешеной гонке против собсвтенных способностей, он уже не мог от этого отказаться, как бы сильно не хотел. Но желание вернуться в битву возникнет лишь после того, как он обнимет всех братьев и сестер, поцелует в щеку снова постаревшую мать и пристально посмотрит в глаза отца, сурового и уставшего, почти незнакомого после нескольких лет разлуки.       Сейчас же уже не-Предвестник, но все еще не-Аякс искренне наслаждался каждым мгновением. Холодный воздух пощипывал нос, идеальной геометрической формы снежинки падали на утепленную шубу, оседая на ворсе, ослепительно отражалось солнце в сугробах — во всем этом Тарталья так ясно видел собственное детство, от чего сильнейшее чувство ностальгии захлестывало с ног (от самых замерших мизинцев) до головы (и покрывшихся инеем кончиков огненно-медных волос). Вчера он вернулся так поздно, что уже не застал никого из домашних, а сил не хватило даже на то, чтобы зажечь лучину. Поэтому только сегодня он мог окунуться в эту размеренную, обжигающую холодом, утреннюю рутину.       Первым делом, как истинный житель одного из самых отдаленных регионов Снежной, почти-Аякс направился к бьющему роднику, который не замерзал даже в самый лютый мороз. Умыться ледяной водой, чтобы окончательно избавиться и от сонной неги, и от усталости, и от вроде бы уже давно растворившихся пятен крови. Порой глядя в зеркала, он снова и снова видел эту засохшую корку, от которой было никак не избавиться ни ароматизированным мылом Ли Юэ, ни нежным махровом полотенцем из Фонтейна. И только сейчас, в отражении стремительного потока воды он, наконец, видел чистую кожу.       Следующим шагом необходимо вернуться, захватив по пути из запасов бревен, чтобы зажечь камин, который прогреет околевший за ночь дом. Именно с таким намерением, может-быть-уже-Аякс переступает порог, но сразу понимает, что задуманное реализовать не удастся: с кухни раздается нежнейший аромат готовящегося завтрака. Затратив несколько секунд, память с удовольствием опознает этот до боли уютный, домашний запах — сырники. Наверняка матушка уже достала банку малинового варенья, столь любимого старшим сыном, и залила воду в самовар, от которого шел едва слышный свист. Младшие еще не проснулись, а отец отсыпается после вечерней смены, так что в сердце дома пока что хлопочет только мать, окрыленная радостью и воодушевлением, преисполненная знанием — ее сын вернулся живым и достаточно здоровым, чтобы практически с рассветом выскочить на улицу.       Аякс может признаться самому себе: страшно. Спустя столько одинаковых возвращений, столько выполненных миссий, столько убитых людей и столько привезенных подарков, он все еще боится, что его не ждут. Что лицо с безжизненными глазами, с губами, разучившимися улыбаться, никто не узнает.       — Зернышко мое, ну, что же ты там застрял на пороге? Иди скорей, помоги матери! — голос теплый, ласковый, до боли родной раздается из-за стены. И детское прозвище, неизменно выдаваемое каждому маленькому члену семьи, окончательно выбивает почву из-под ног Аякса.       Стремительным шагом он врывается в наполненную запахами комнату, сразу же стискивая мать в стальных объятиях, не обращая внимания на тающий снег, оставляющий грязные разводы на дубовом полу, на капли воды, стекающие с шубы прямо на мамин любимый фартук. А она… отнимает буйную рыжую голову от собственного плеча, сильно-сильно сжимает похудевшее и возмужавшее лицо, заглядывая в такие же как у нее голубые глаза, яростно целует его в щеки и лоб, едва дотягиваясь даже на цыпочках, не обращая внимания на соленый привкус на коже. И лишь почуяв запах подгорающего творога, они отстраняются друг от друга, блудный сын утирает рукавом увлажнившееся ресницы и произносит столь страстно желанное:       — Привет, мам. Я снова вернулся домой.