У Сына Человеческого только одно лицо

Ужасно хотелось хотя бы случайно встретить Чифую. Ханма ему не стал звонить. Шуджи несколько раз доставал телефон, чтобы написать сообщение, но лишь стирал текст, останавливаясь на: «Погуляем? прост…». Ханма блуждал по дворам, высматривая светлую макушку на тропинках и детских площадках, за толстыми стволами деревьев и в проулках. Чифую, казалось, испарился. Но ведь на следующий же день после их знакомства Чифую нашел нового друга сам. Значит, Шуджи разочаровал мальчика своим поступком. Едва ли Ханму заботили люди вокруг него: он не стремился стать для них лучшим другом, не желал быть и самым опасным мальчиком в школе, очень часто учителя твердили ему: «Ты способный, но ленивый», но Шуджи эти слова не задевали. Ханму вновь посетила мысль, что Чифую он выдумал. Но ведь Мацуно был совершенно реальным, он состоял из плоти и крови, кожа его рук была теплая и мягкая, он чувствовал это, когда они здоровались и прощались, хлопая в ладоши. Просто теперь Мацуно, похоже, не искал встречи. На районе котов его тоже не оказалось. Ханма перестирал всю одежду из шкафа и развесил на балконе. Он вылил половину маминого шампуня, когда устраивал стирку, ему ужасно хотелось, чтобы она ароматно пахла. Все это время Шуджи совсем не замечал, что его одежда издает запах курева и мальчишеского пота. В заношенном синем свитере и черных шортах, как оказалось, виднелись сквозные дырочки от сигарет — и Ханма до сих не обращал на это внимание. Мальчик снял высохшую одежду с веревок и принюхался: теперь она была ароматной, а свитер стал еще мягче, чем раньше. Он даже помыл свои черные кеды, очистив подошву от многослойной грязи вечных скитаний по лесу и заброшенным стройкам после дождя. Он совсем забыл, что подошва его обуви была белоснежная когда-то. Шуджи оделся и долго смотрел в напольное зеркало в спальне родителей; ему хотелось привыкнуть к собственному отражению — раньше он, всякий раз заглядывая в зеркало, быстро прекращал это позорное действие, отворачиваясь, у человека в зеркале была отвратительная наружность. Собственное лицо и тело было противно ему и сейчас. Ноги хоть и сильные, но кривые в коленях, а на многострадальной коже коленок никогда ссадины не заживали до конца — не успела сойти с них корочка, обнажив новую розовую кожу, как Ханма вновь разбивал коленки. Руки казались непомерно длинными в сравнении с телом, «как у гориллы», подумал Ханма. Он поглядел на лицо, это моментально отдалось импульсом отвращения в нем, но Шуджи подавил в себе желание отвернуться и, рассматривая, заметил пушок над губой. Мальчик, конечно, понимал и помнил, что у мужчин растет растительность на лице, но это вызывало в нем неприятие. Ханма побежал в ванную комнату и взял новую бритву из запасов отца, затем робко намазал над губой пенку и провел по коже. Просить отца показать, как он бреется, совсем не хотелось: он начинал злиться, если у Ханмы что-то не получалось, смотрел с упреком или бросался такими словами, которые Ханма непременно откладывал в своей памяти. В такие моменты мальчик думал, что в следующий раз точно не станет идти за помощью, и хоть порою она была нужна, теперь он заимел привычку ни о чем родителей не просить. И Ханма подумал: лучше я порежусь, чем попрошу помощи у него. И действительно порезался. Он увидел, как из маленькой царапки выступила капельками капиллярная кровь, и почему-то улыбнулся этому. Быстро смыл кровь и стал бриться осторожнее. Подумал, что без пушка над губой теперь на лицо смотреть куда приятней. Расчесал еще разок свои длинные волосы и выбежал на улицу. Вновь хотелось есть, хотя после завтрака прошел только час. День стоял солнечный. Ханме вспомнилось, что еще вечером мама за столом сказала о сильном дожде, прогнозируемом к следующему дню, но небо было светлым, и плыли медленно белоснежные ослепительные облака. Глядя на это светлое небо, затем на зеленеющие холмы вдали, Ханма подумал, что хотел бы увидеть Чифую. Он хотел этого и раньше, но по-другому, это желание увидеть теперь было иного рода. Ханма еще раз посмотрел на небо и задался вопросом, почему, глядя на него, вспомнил Мацуно. Сначала он написал сообщение, но затем снова стер. Ханме были отвратительны скитания его души, мальчик чувствовал себя как робкая девчонка, что написала любовное письмо мальчику, который ей нравится, но вот уже месяц держит письмо в рюкзачке, так и не осмелившись вложить его в ящик под партой объекта любви. Он выкурил сигарету и позвонил. Чифую быстро поднял трубку, но Ханма так и не сообразил за все время безуспешных попыток переступить через себя, что же он должен сказать. Ханма бросил: — Хочешь, я тебе еще одно заброшенное место покажу? Пойдешь? Чифую усмехнулся, затем вовсе зашелся смехом: — Похоже, ты не знаешь ни слов приветствия, ни слов извинения. Хотя я совсем не удивлен. Пойдем! Где встречаемся? У Ханмы защипало в глазах, и широкая улыбка натянулась на лицо так, что свело скулы. Ханме вдруг вспомнился фильм, который он смотрел по телевизору, он назывался «Дети со станции Зоо» о детях-наркоманах, готовых на всё ради дозы, безуспешно пытавшихся сойти с героина. Мальчик небрежно захлопнул телефон-раскладушку и бросил в рюкзак. Он пытался как бы обмануть свое тело, но разум уже всё знал. Ему было не всё равно. Внутри у Ханмы расцвели сраные нежно-розовые пионы, они щекотали глотку и сердце. Ханма закашлялся, затем засмеялся и сам испугался своего смеха. — Ну так что это за место? — решил прервать молчание Чифую. Как только они встретились, оба не нашлись, как начать разговор, чтобы он стал со временем как можно более непринужденным. В воздухе витала недосказанность: и Чифую, и Ханма, это чувствовали. — Это заброшенный частный дом. Когда я впервые его нашел, он был заброшенным, но целым, а сейчас от него остались только голые стены и всякая мебель. Все остальное парни растащили. — И что в нем интересного? — Он находится прямо в лесу. Мне нравится там осенью, когда все листья попадали, но и летом тоже нравится. И вот там как будто совсем другой мир. Чифую внимательно слушал Ханму. Это было приятно мальчику. Ханма раздумывал, что не хотел бы набрести на знакомых в той постройке. К счастью, так и вышло: они дошли до дома, путь пролегал, на самом деле, легкий, потому что тропинка уже была протоптана ботинками и колесами велосипедов. От дома действительно остались одни лишь кирпичные стены. На стенах кусками лежала белая краска и шпаклевка, которая местами облупилась и отпала; внутри валялись обломки от раздвижных дверей, которые поломали мальчишки. Стояла вздувшаяся, пыльная мебель: диван и два кресла, деревянный стол, исписанный посланиями и разрисованный баллончиками краски. А через огромные дыры в деревянном полу проросли растения: у начала стебельков они были белые из-за недостатка света, а верхушки же — ярко-зеленые, свет из дырявой крыши до них доставал. — Интересно, кто здесь жил. — Не знаю. Иногда мне кажется, что я точно знал, кто здесь жил, но забыл. У кого не спрашивал, никто не знает: как будто этот дом здесь стоял всегда и всегда был вот такой. Чифую глянул наверх: там, через огромную дыру в крыше, пробивался солнечный свет, он падал на пол, покрытый осколками бутылок. — Знаешь, Ханма… — Чифую огляделся, попытался поднять кресло, но вышло с трудом: — Давай перетащим кресла наружу. Ханме эта идея показалась бессмысленной, но он согласился, и они перетащили кресла на улицу. Кресла были ужасно пыльные, Чифую несколько раз ударил по обивке, и серые облачка поднялись над мебелью. Чифую достал из рюкзака полотенце, которое, кажется, было предназначено для купания в море, и постелил его. Ханма хихикнул. А ему совсем не было дела до грязи и пыли на креслах. Кресла стояли напротив, и мальчики уселись. Чифую поелозил на мягкой поверхности и наконец успокоился, глянул на Ханму. — Так чего ты оставил меня в котячьем районе? — Домой просто захотел, — отмахнулся Ханма. — Правда? — Угу. — Неправда это. — Тебе откуда знать, что у меня в голове? — Ты вроде болтун, а вроде и не говоришь по существу. Это глупо. Мне не нравится гадать, — нахмурился Чифую. — А ты поменьше забивай себе голову всяким дерьмом. Чифую только фыркнул, глянув еще раз украдкой на Ханму. Со временем напряжение между ними исчезло, и разговор стал идти непринужденно и невымученно. На деле же напряжение оставалось, но отступило, решив дать им вдохнуть спокойно. Оно выжидало. Оно ждало за деревом, демоны Ханмы наблюдали за мальчиками со стволов деревьев, они притворялись корой, но это были их глаза. Ханма же притворялся, что ничего не чувствует, однако внутри у него поселилось то страшное нечто. Вдруг стал накрапывать дождь. Ханма вскинул голову: казалось, будто туча повисла прямо над их лесом. Он вспомнил, что говорила мама о погоде, и уже скоро дождь полил с неистовой силой. Мальчики сначала спрятались в доме, а затем Чифую воскликнул: — Теперь кресла совсем испортятся! Давай быстро их занесем, — они побежали за креслами, но тотчас же промокли. Все же занесли их обратно, однако прятаться больше не было смысла. Светило яркое солнце чуть поодаль. Серая туча и правда стояла как будто лишь только над ними. Свитер Ханмы теперь прилипал к телу, они немного постояли, затем попрыгали на траве, расплескивая лужицы и чавкая землей. Потом все же забежали в дом и сели в одно кресло вместе. Ханма соприкасался своей ногой с ногой Чифую. Мацуно наблюдал, как из дыры в крыше падал на деревянный пол дождь, и лужа постепенно расползалась по всей комнате, понемногу подбираясь к креслу. Чифую, кажется, совсем не замечал, что они прикасались друг к другу, в отличие от Ханмы: он глядел на их соприкоснувшиеся шорты и, опускаясь чуть ниже, — голые коленки и слышал, как в закоулках лабиринта кто-то ступает тяжелым шагом. Грудь Чифую тяжело вздымалась, он сопел — похоже, все-таки заболел после того дождливого дня, Ханма наблюдал за его вздымающейся грудью, затем его взгляд скользнул к месту над губой — в то время, как Ханма сегодня сбрил темный пушок, у Мацуно был лишь совсем светлый. Ханма и не заметил сам, как приблизился к шее Чифую, демон, вырвавшийся из заточения, шлепал мокрыми когтистыми лапами по ледяному кафелю его сознания, он уже был здесь, он был здесь, Ханма вдохнул и почувствовал запах тела Мацуно: он пах мальчишеским потом, который старался замаскировать за гелем для душа и парфюмом, но все это было бесполезно, потому что Ханма почувствовал, почувствовал это, и едва сдержал своего демона: резко выдохнул, это горячее дыхание коснулось шеи Чифую, и он обернулся. Ханма тотчас же отпрянул и забрался на кресло с ногами, придвинув коленки к груди. Чифую не стоило видеть это. Они попрощались вечером, но Ханме не хотелось расставаться. Было бы здорово погулять вместе всю ночь, подумал он, но вслух не высказал свою мысль. Ханма вообще мало говорил искренних слов, пусть и думал о чем-то действительно важном. Он просто сказал: «Пока» и махнул небрежно рукой, затем засунув ее в карман шорт. Он не хотел расставаться еще и потому, что знал, к чему приведут размышления о Чифую ночью. Его запах на шее прочно отложился в памяти и чудился даже в комнате, в которой Мацуно никогда не был. Отец сегодня был дома, родители рано легли спать. Ханма засунул руку под одеяло. «Кто ты? Что ты?» — повторил Ханма, его вопросы отдавались эхом в коридоре, уходящем, казалось, в бесконечность. Лицо существа излучало яркий желтый свет, но за его спиной, вдали, этот коридор померк, и Ханма был в полной неизвестности, что крылось в том коридоре, был ли у него тупик, были ли двери. Существо всегда улыбалось. Даже когда оно говорило, оно широко улыбалось. «Я…», — он улыбнулся еще шире, начав говорить, но Ханма тотчас же его перебил: «Мемори! Ты Мемори!» «Верно, — сказал он. — Ты и сам все знаешь. Выходит, ты знаешь на самом деле, какая сила в тебе спит?» «Нет, не знаю», — проговорил Ханма. Мемори казался ему далеким, хотя потолок коридора едва ли достигал трёх метров. Но в ту же секунду он был близко и как бы сливался с лицом Ханмы. «Завтра он скажет тебе». Утром Ханму застала головная боль. Он чувствовал себя разбитым, разложенным, раздробленным на маленькие кусочки, разбросанные по кровати; он лежал некоторое время на постели и собирал себя понемногу, как будто собирал пазл. Сначала Ханме казалось, что он все еще спит, просто ему снится комната и громкий шепот за дверью, настолько глубоко он ушел в свой сон. В этом сне он вновь смотрел в глаза Мемори и убедился, что должен научиться контролировать действия и не встречаться с ним взглядом. Каждый раз, когда это происходило, Ханма всё глубже засыпал и уходил в себя, отчего просыпаться было гораздо труднее. Хотел ли Мемори, чтобы Ханма не просыпался и ушел в мир снов? Но зачем ему это? Шуджи думал об этом, пока собирал части себя на кровати. От этих размышлений его голова как будто пухла, и только лишь усиливалась мигрень. Ханма проснулся, но это означало, что за дверью что-то происходило в действительности. Когда Ханма открыл дверь, голоса затихли: это мама с папой ругались на кухне, но тотчас же прекратили. Похоже, они говорили обо мне, подумал Ханма, обычно они не чурались ругаться при ребенке и не утихали, когда он наблюдал за ссорой. Ханма умылся, посмотрел в свое отражение. Что ему должен сказать Чифую? В голове бродил этот вопрос, но ко всему прочему Ханма с содроганием души пытался предположить, что думает о нем Чифую. Кажется, он стал выглядеть чуть лучше, чем раньше, когда совсем не пытался ухаживать за собой, но в действительности даже сейчас Ханма все еще испытывал к себе отвращение. Он быстрее натянул майку, затем свитер, лишь бы не видеть свои белые тонкие руки. Ханма увидел сообщение от Чифую, которое он написал еще примерно в девять утра: «Мне нужно взять новые книги в библиотеке, пойдешь со мной?» Ханма был ужасно рад, он улыбнулся и тотчас же забыл, что родители ругались по поводу него утром. Попросил Чифую подойти к дому, от которого дорога до библиотеки была ближе. Ханма позавтракал, поглядывая на отца. Папа в ответ поглядывал на него суровым взглядом, но на Шуджи его взгляды уже не действовали. Ханма давно осознал, что его взгляд в точности такой же, как у папы — суровый взгляд янтарных глаз всегда наблюдал из-под выпрямленных дуг бровей, обезоруживающий, хищнический. Ханма понимал, что именно из-за взгляда мальчики постарше его уважали, а мальчики помладше боялись и поскорее бежали на следующий этаж, когда Ханма замечал, что они зашли на его территорию. Но голос папы был совсем другим: когда он начинал ругаться, Шуджи всякий раз вздрагивал. Ханма хотел отличаться от него, но каждый раз находил лишь сходства. — Мы знаем, что ты куришь. — Угу, — Ханма вздрогнул, но сделал вид, что это откровение нисколько его не задело: поставил чашку на стол и обратил взгляд на отца. — Где ты берешь деньги на сигареты? Воруешь? — Это не твое дело, — проговорил спокойно Ханма, однако в горле застрял отвратительный ком, мешающий изъясняться твердо и бесчувственно. Отец резко поднялся, нависая над Ханмой огромной фигурой. — Разве можно упрекать меня в том, что я курю, когда сам пьешь и трясешь деньги с других? — на этом спокойствие Ханмы заканчивалось: ком подступил к самой глотке, в носу защипало, и слезы покатились из глаз, но Шуджи совсем не хотел показывать их отцу. Нужно было сматываться. Отец кричал: «Ты наказан до конца каникул»; «Запирай дверь», — кричал он маме, но Ханма был проворнее и выбежал в подъезд, быстро захлопнув дверь. Отец не стал бы пускаться за ним, потому что было слишком много свидетелей в виде любопытных соседей, но все равно с бешено стучащим сердцем отправился вниз по лестнице и выбежал на улицу, столкнувшись с Чифую. Чифую ойкнул от неожиданности и уставился на Ханму, распахнув свои и без того огромные зеленые глаза. — Что случилось? — первым делом спросил он, Ханма выдохнул и неожиданно для самого себя улыбнулся: — Уже ничего. Теперь все точно в порядке, — проговорил он. Сердце стучало, в этот момент Ханме ужасно хотелось, чтобы Чифую его обнял и заставил сердце успокоится, но все-таки даже появление Чифую сделало это ужасное утро намного лучше. — Ну что, идем? Чифую посмотрел ему в глаза, улыбнулся широко: — Да! Идем. У Ханмы защипало в носу от прилива странной, доселе ему незнакомой нежности. Ему ужасно хотелось поцеловать Чифую в лоб, расцеловать все его лицо, как делала порою мама, когда извинялась за то, что Ханме пришлось пережить побои отца «из-за нее». Ханма подавил в себе это чувство, и они отправились в библиотеку. Сердце бешено стучало, прыгая от одного потрясения к другому, оно все никак не могло успокоиться. Пока Чифую подбирал нужные книги в библиотеке, Ханма бродил от полки к полке, затем из подросткового отдела он перешел на литературу для взрослых. Ханма долго рассматривал книжки, попутно ловя взгляд библиотекарши на себе, затем взял приглянувшуюся и раскрыл на случайной странице. "Это ослепительно белое тело, оттененное мрачным, размытым фоном, светоносно. Мускулистые руки преторианца, привыкшие владеть луком и мечом, грубо заломлены над головой; запястья их стянуты веревкой. Лицо поднято вверх, широко раскрытые глаза созерцают свет небесный, взгляд их ясен и спокоен. В напряженной груди, тугом животе, слегка вывернутых бедрах — не конвульсия физического страдания, а меланхолический экстаз, словно от звуков музыки. Если б не стрелы, впившиеся одна слева, под мышку, другая справа, в бок, можно было бы подумать, что этот римский атлет отдыхает в саду, прислонившись спиной к дереву. Но стрелы глубоко вонзились в его напряженную, юную, благоуханную плоть, обожгли ее пламенем невыносимой муки и невыразимого наслаждения. Когда же я увидел картину впервые, всего меня охватило просто какое-то языческое ликование. Кровь закипела в жилах, и мой орган распрямился, будто охваченный гневом. Казалось, он вот-вот лопнет от чрезмерной раздутости; на сей раз он настойчиво требовал от меня каких-то действий, клял хозяина за невежество и возмущенно задыхался. И моя рука неловко, неумело задвигалась. Тут из самых глубин моего тела стремительно поднялась некая темная, сверкающая волна. И не успел я прислушаться к новому ощущению, как волна эта разлетелась брызгами, ослепив и опьянив меня. Это была моя первая эякуляция, а заодно и первый опыт, случайный и неуклюжий, моей «дурной привычки»." — Что это ты читаешь? — это был Чифую. Ханма резко захлопнул книгу и поставил ее на прежнее место. Если бы библиотекарша застала его за чтением непотребной книжки, Шуджи совсем бы не испугался и даже стал подтрунивать над ней, специально читая вслух, чтобы она раскраснелась и еще более рассвирепела. — Ерунда, не очень интересно, — Ханма махнул рукой и двинулся дальше вдоль полок, потянув Чифую за рукав. Он повиновался, и они вместе отправились из библиотеки в новый день. Когда Ханма убегал из дома, не всегда успевал брать с собой рюкзак с баллончиками, и чаще всего оставлял его в заброшенной больнице, но делал это продуманно: накидывал на рюкзак старые коробки, двери и обломки, и никому не приходило в голову разгребать весь этот мусор и красть его баллончики. Вот и сейчас Ханма разгреб мусор и достал свой рюкзак. — Ну ты придумал. А что рисовать будешь? — проговорил Чифую, он с интересом наблюдал. Любопытство Чифую было ненавязчивым, мальчики помладше порою приклеивались к нему и спрашивали всякую ерунду, зачастую их интерес держался на желании стрельнуть сигарету или засветиться рядом с Ханмой, чтобы другие парни его потом не трогали. — Продолжу рисовать Мемори. — Так ты придумал ему имя? — А? Да… — Ханма не знал точно, придумал ли сам или Мемори ему подсказал. — Мемори. Он сказал, что ты что-то знаешь о моей могучей силе. — Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь. Ханма вздохнул разочарованно: — Вот и я не понимаю. Мальчик вспоминал Мемори и наносил краску на стены, но с каждым движением всё оттягивал рисование его глаз. Глазницы Мемори были пустые. Чифую сидел чуть поодаль, он читал книжку из библиотеки, иногда бросая взгляд на граффити Ханмы. — У него глаза пустые, — произнес Чифую. — Я почему-то не хочу их рисовать. — Не помнишь, как они выглядит? — Помню-то очень хорошо, но не хочу вспоминать снова, — улыбнулся ему Ханма. В шортах у него вибрировал мобильник, Шуджи уже знал, что это папа, но даже если отец отправится его искать, никогда в жизни не сможет найти, даже если набредет на заброшенную больницу. Тогда Ханма убежит снова. Прекрасно зная, что исследовал весь город, набрел на самые загадочные места, о которых лишь ходили легенды и страшилки, зная, как открыть замок в закрытые навсегда магазины, он не боялся остаться на улице. Ханма вообще ничего не боялся, кроме глаз Мемори. — Я взял с собой перекусить, хочешь? — Хочу, конечно, — Ханма тотчас же сел на пыльный пол, с интересом рассматривая еду, которую принес Чифую. — А ну! У тебя руки грязные и в краске, — руки у Ханмы действительно были в краске, но его это нисколько не смущало. Чифую же достал салфетки из рюкзака и подал Ханме. — Вытирай, а то я сам всё съем. Ханма фыркнул, но послушно вытер руки, вскоре принявшись за обед. Жуя бутерброд, он подумал, что Чифую стоит любить хотя бы за то, что он кормит котов и Ханму, а вообще стоило бы на нем жениться. Жаль, что это было невозможно. Они находились в заброшенной больнице до самого вечера. Ханма лишь постоянно прислушивался к звукам, исходящим со стороны лестничных пролетов, опасаясь, что парни найдут его на третьем этаже. На первых этажах кто-то постоянно расхаживал и шумел, вскоре пацаны появились на его этаже и остановились. Ханма лишь недобро поглядел на них, а Чифую только поднял руку для приветствия, как они, исключительно правильно восприняв его взгляд, потоптались и отправились на четвертый этаж, а затем — на крышу. Ханма боялся смотреть в глаза Чифую в этот момент — страшно в них было узнать упрёк. Чифую читал книжку, а Ханма дорисовывал свое граффити. Вскоре он сел на рюкзак рядом с Мацуно. Чифую захлопнул книжку и, скользнув взглядом по глазам Ханмы, наклонил голову, посмотрев за него: — Уже вечер, — проговорил Мацуно. — Я сильно увлекся, прости, — он улыбнулся. — Ничего страшного. Знаешь, я подумал, что с тобой время так странно идет. Как будто оно сначала слишком быстро бежит, и я совсем не замечаю, что наступил вечер, а потом тянется долго, как во время дождя в доме, — Чифую улыбнулся. Кончик его носа покраснел и шелушился от лучей яркого летнего солнца. Ханма не нашелся, что ответить на это признание. Он вообще мало говорил о том, что думал на самом деле, а Чифую вот так просто взял и сказал. Ханма даже немного ему завидовал. Они сидели совсем рядом друг к другу. Ханма чувствовал запах его тела, Чифую сегодня пах только собой и еще — порошком для стирки. Шуджи подумалось, что от него пахло, как от свежего постельного белья, когда хочется лечь в кровать и заснуть навечно, все еще чувствуя во сне этот тонкий запах. Ханма неосознанно наклонился ближе. Он забыл, что должен что-то говорить и поддерживать этот разговор. — Ханма, я… — начал Чифую, но замолк. Оцепенел. Ханма наклонился еще ближе, уткнувшись кончиком носа в шею мальчика. Затем он спустился чуть ниже, не касаясь кожи, повел носом по вырезу футболки, потом спустился к груди, и только тогда Чифую отпрянул. Он выставил руки вперед. Ханма встретился с ним взглядом: Чифую выглядел как испуганный птенец. — Извини, — только проговорил Ханма. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях, да и попадал ли хоть раз какой-то мальчик в такую ситуацию? — Ханма. Пойдем домой. Я хочу есть и спать, — Ханма только кивнул и поднялся. В сумерках они пробирались по лесной тропинке к домам молча, Ханма отгибал для него веточки, Чифую лишь шел за ним. Наконец показались дома, но для Ханмы этот момент всегда был ужасно грустным. Даже не так, нет, он уже тосковал, он чувствовал обиду за то, что Чифую нужно домой, а они могли бы всю ночь просидеть в заброшенной больнице. — Ханма, — окликнул его Чифую, когда Шуджи уже шел в сторону своего дома. — До завтра! Мы же увидимся завтра? Шуджи опешил. Он лишь кивнул и затем наблюдал, оборачиваясь, как Чифую убегает в сторону дома.