Мой Ренессанс

В Большом зале царила обычная утренняя суета, но возле стола факультета Слизерин сегодня было особенно оживленно. Геллерт сидел за своим нетронутым завтраком, окруженный целой толпой детей всех возрастов. Они столпились вокруг него, ловя каждое его слово, ведь то, что рассказывал, не было чем-то обыденным, даже по меркам последних событий. И Геллерт, конечно, не мог упустить шанс добавить масла в огонь, с легкой насмешкой, но уверенно рассказывая свою версию событий, словно это было его очередное, обычное приключение. — …Так вот, представьте себе, — он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь вниманием. — Этот тип, в облике Олливандера, напал на мою мать! Я, конечно, не стал тянуть. Одним движением подскочил к нему, и, представьте себе, без всякой магии… — С этими словами он схватил воображаемого противника за воротник, как бы показывая, как легко бросил его на землю. Девушки ахнули, впечатленные однокурсники одобрительно закивали головами, а один из первокурсников даже широко открыл рот от удивления. — И что же ты сделал дальше? — нервно спросил первокурсник, чьи глаза блестели от волнения. Геллерт, сложив руки на груди, с самодовольным видом продолжил: — Что сделал? — он выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Я схватил его за шкирку, прижал к земле, и… — Геллерт понизил голос, добавив драматизма. — В этот момент меня отвлекли трансгрессирующие мракоборцы. Этот трус вырвался и сбежал, пока они суетились. Но реальность была несколько иной. Полиморф, принявший облик Гаррика Олливандера, действительно сбежал, но не от его смелых действий. Он использовал момент, когда Нарцисса пыталась атаковать его заклинаниями, и проскользнул через заднюю дверь лавки, растворившись в толпе на Косой аллее. Когда мракоборцы наконец прибыли на место, они обнаружили лишь испуганную Нарциссу и частично разрушенную лавку. Геллерт успел прикарманить свою палочку, убрав ее под мантию. Нарцисса подумала, что это одна из палочек Олливандера, и оставила семь галлеонов в разгромленном магазине. Геллерт не стал ее разубеждать. Он осознавал, что о его первой палочке знали лишь немногие: братья Дамблдор и еще несколько человек, которые, как он думал, уже давно не представляли для него опасности. Но эта палочка, несомненно, принадлежала ему, и он не мог просто оставить ее там. — И все это — без капли магии! — закончил он, скромно потупив взгляд. По залу раздались восхищенные восклицания. Несколько ребят похлопали его по плечу здоровой руки, а девушки обменялись взглядами, полными восторга. Даже кто-то из старшекурсников наклонился к соседу и с восхищением прошептал о том, какой Малфой ловкий и смелый. Геллерт прищурил глаза, чуть склонив голову, наслаждаясь этим моментом. Он знал, что сегодня убедил всех (или почти всех). Но в первую очередь ему нужно было убедить самого себя — убедить в том, что он по-прежнему умен, хитер и, конечно, недосягаем для тех, кто ищет его или ответы на слишком сложные вопросы. После насыщенного завтрака, полный одобрительных взглядов и восторженных возгласов своих однокурсников, Геллерт направился на первый урок. Сегодня его ждали занятия, которые, как он уже успел заметить, не особо отличались от его собственного обучения в прошлые времена. Первым уроком у Геллерта были Чары, и едва он вошел в класс, как его взгляд мгновенно привлек преподаватель — Филиус Флитвик, он же декан факультета Когтевран. Крохотный волшебник с гоблинскими чертами вызвал у Геллерта далеко не положительные эмоции. Ему трудно было поверить, что это существо стояло перед классом, и что его всерьез воспринимали как профессора. Лишь взглянув на гоблина, стоящего за кафедрой, Геллерт нежно погладил волшебную палочку, которая трепетала в нагрудном кармане его мантии, откликаясь на едва сдерживаемое раздражение. «Гоблин, — с отвращением подумал Геллерт, пристально следя за Флитвиком. Его крошечный рост, едва доходящий до пояса большинству учеников, выглядел нелепо. — Как может такое существо преподавать детям волшебников? И почему Альбус допустил подобное?» Выполняя упражнение, Геллерт чувствовал, как палочка в его руке продолжала едва ощутимо дрожать. Он стиснул ее, стараясь удержать холодное выражение лица, но внутри едва справлялся с ненавистью и презрением, что разгорались все ярче. Геллерт нахмурился. «Он ставит преподавать детям волшебников кого попало, — зло пронеслось у него в голове. — Неужели он думает, что этот… полукровка… может чему-то их научить? Это просто оскорбление для всех истинных волшебников». Однако, как только Флитвик начал делать пассы палочкой, демонстрируя свое мастерство, Геллерт вынужденно притих. У этого маленького создания была необыкновенная ловкость и точность, что вызвало у Геллерта негодование еще сильнее. Он ненавидел мысль, что мог восхищаться кем-то вроде Флитвика, даже если тот был отличным чародеем. «Да, Альбус все больше меня разочаровывает, — раздраженно размышлял Геллерт, наблюдая за тем, как мастерски Флитвик управляется с магией. — Сначала он допускает такое убожество до преподавания, а что дальше? Превратит Хогвартс в приют для всякого рода полукровок и чудовищ?» Эти мысли сковывали его изнутри, заставляя почти ненавидеть того, кем он притворялся. Но урок, как ни странно, оказался полезным. И в этом Геллерт видел лишь дополнительное топливо для своего праведного гнева. На Трансфигурации сразу бросилось в глаза, как слизеринцы поспешили занять свои скамьи в стороне от весело переговаривающихся гриффиндорцев. Студенты, похоже, воспринимали урок трансфигурации, который вел их декан, скорее как перерыв. Геллерт вспомнил, что в Дурмстранге за такое поведение следовали заслуженные наказания. За пару дней он заметил одну простую вещь: ученики со «змеиного» факультета часто сидели на уроках за одной партой с когтевранцами и пуффендуйцами, но не с гриффиндорцами, деля класс на две примерно равные половины. «Как странно, что Альбус, который всегда был таким собранным и расчетливым, выпускник именно этого факультета», — размышлял он с легким недоумением. Гриффиндор казался Геллерту местом для бестолковых героев, действующих порывами, а не рассудком. По его мнению, человек с интеллектом и силой Альбуса больше подходил бы Когтеврану. Трансфигурация — предмет серьезный, требующий сосредоточенности и усилий, и даже ему, Геллерту, пришлось потратить немало времени, чтобы достичь мастерства в этой дисциплине. «Как такие шумные и беспечные могут постигать сложнейшие аспекты магии?» — с досадой подумал он, бросив еще один оценивающий взгляд на студентов. Когда он увидел, как Гермиона Грейнджер с опозданием опустилась на ближайшую свободную к доске скамью, он хмыкнул. «Ее неуемное рвение — редкость даже среди учеников Когтеврана», — отметил он, наблюдая за тем, как она едва поспевала за скоростью профессора Макгонагалл, записывая каждую строчку. Раньше Геллерту и в голову не пришло бы тратить столько сил ради знаний, которые он давно усвоил сам. Лишь изредка, когда на доске появлялись особенно сложные формулы, он делал вид, что тоже выводит заклинания, стараясь произвести должное впечатление на окружающих, как это делал в Дурмстранге, следя за тем, чтобы его уважаемое имя не упоминали в порочащих честь слухах. По окончании урока Геллерт, хоть и ворчал мысленно на оплошности учеников и недостаток дисциплины, вынужден был признать, что профессор показала себя достойным преподавателем. Ее подход к предмету был строгим и точным, и, несмотря на некоторые недостатки в управлении классом, ее профессионализм вызывал уважение. «Для своего направления Альбус все-таки подобрал достойного преподавателя», — неохотно признал он, хотя тут же подумал с недовольством, что зря в Хогвартсе отказались от строгости былых лет. Все же наказания вроде порки могли бы удержать учеников от подобной беспечности, которую он видел здесь повсеместно. Перед уроком Защиты от темных искусств студенты оживленно перешептывались, пересказывая друг другу события прошлого занятия. Геллерт заметил, что они с нескрываемым восторгом обсуждали, как профессор Люпин учил их сражаться с боггартом, — существом, принимающим форму самого большого страха мага. Тема боггартов вызвала у Геллерта едва заметный интерес, и он даже немного пожалел, что пропустил подобную демонстрацию. «Интересно, насколько этот Люпин хорош как преподаватель. Что-то слишком много о нем восторженных отзывов», — размышлял Геллерт, скептически хмурясь. Он сам не присутствовал на тех занятиях, но уже понимал, что методы Люпина были несколько нетрадиционными. И хотя ученики отзывались о его уроках с явным энтузиазмом, Геллерт сохранял настороженность. Когда все заняли свои места в классе, Геллерт оказался напротив профессора Люпина — уставшего и не слишком презентабельного мужчины с мрачным выражением лица, на котором виднелись светлые шрамы от чьих-то когтей. Такой внешний вид для преподавателя был довольно необычным, а для Геллерта это было проявлением неуважения как к себе, так и к окружающим. В какой-то момент профессор, остановившись у стола, повернулся к Геллерту и сказал: — Мистер Малфой, кажется, вы отсутствовали на прошлых занятиях, когда мы разбирали заклинание «Ридикулус». Можете ли кратко рассказать теорию? Геллерт напрягся, осознавая, что все взгляды сейчас прикованы к нему. Он мог бы без труда объяснить любую защитную магию, которые они должны изучить в этом году, тем не менее, от него ожидали простой и емкий ответ. — Ридикулус — это заклинание, использующее силу смеха для того, чтобы обесценить страх. Оно действует на боггарта, существо, которое принимает форму самого большого страха волшебника. Заклинание трансформирует этот образ во что-то абсурдное и смешное. Люпин внимательно выслушал его, одобрительно кивнув. Но в этом кивке было нечто вымученное, как будто преподаватель с трудом оставался бодрствующим. Едва сдерживая презрительную ухмылку, Геллерт не мог не заметить, что лицо Люпина выглядело утомленным до болезненности: красноватые глаза, чуть припухшая и покрасневшая кожа вокруг них — человек явно был измотан не только бессонными ночами, но и, возможно, хронической болезнью, что для профессора Защиты от темных искусств было, мягко говоря, не слишком престижно. — Отлично, думаю, это заслуживает пяти баллов вашему факультету, — произнес Люпин с легкой улыбкой, приободряя класс. «Что ж, Альбус в своем репертуаре», — подумал он, иронично приподняв бровь, вспоминая давнюю склонность Дамблдора к эксцентричным личностям. Люпин явно не был исключением, и это беспокоило Геллерта. Все больше сомнений наслаивалось на его отношение к школе, казавшейся ему все менее достойной его присутствия. «Интересно, насколько его хватит в этой должности, — подумал Геллерт, следя за ним почти с отвращением. — Детки рассказывали, что педагоги не задерживаются на своей должности дольше одного года». Он привык, наблюдая за людьми определять, когда они начинают угасать. Люпин в тот момент производил именно такое впечатление. Последним уроком на сегодня были Древние руны, и к началу занятия Геллерт был уже изрядно утомлен. На уроке собрались немногие студенты, выбравшие эту непростую дисциплину, как дополнительный предмет. Видимо, понимание рун, как и в его молодости, привлекало лишь самых усидчивых. Знание рун было одной из тех основ, которым учили в семье волшебников с ранних лет. Разбор значений, структура символов, — все это Геллерт постигал с младых ногтей, оттого и чтение шло легко, как будто он листал давно знакомую книгу. Когда профессор Бабблинг на доске выводила сложные цепочки символов, объясняя их возможные применения, Геллерт откинулся на спинку стула, позволив себе немного расслабиться. Однако, едва он начал придремывать, его разбудил легкий, но ощутимый тычок в затылок, от которого волосы встопорщились. Резко обернувшись, Геллерт наткнулся на вновь опоздавшую и теперь виновато опустившую взгляд Гермиону Грейнджер, которая, садясь за парту позади, случайно пихнула его. Скрестив руки, он укоризненно посмотрел на нее, от чего она отшатнулась и виновато сжалась на стуле. Взгляд Геллерта, оценивающе скользнув по ее внешнему виду, остановившись на украшении, болтающемся на ее шее. Маленький, но весьма примечательный для знатока маховик времени, мелькнул на тонкой цепочке, и сразу объяснил опоздания девочки. Едва взгляд Геллерта остановился на маховике, как Гермиона, заметив его интерес, резко дернула цепочку и спрятала кулон за воротом свитера. В ее глазах мелькнул испуг, и она, низко склонив голову, принялась сосредоточенно выводить что-то в пергаменте, лишь бы избежать его хмурого взгляда. Геллерт чуть приподнял брови, не упуская ни одной детали ее поведения. «Как же любопытно и непрактично — для чего же доверили столь юной ведьме ценный артефакт?» Позволив себе на мгновение ощутить соблазн, он уже представлял, как мог бы применить эту игрушку, чтобы наконец-таки начать действовать в полной мере. Но вскоре его отвлек требовательный голос профессора Бабблинг: — Мистер Малфой, неужели мои объяснения вас утомили? Может быть, вы сами сможете прочесть цепочку рун на доске и пояснить их значение для класса? Геллерт, не теряя достоинства, встал, бегло окинул взглядом древние символы и уверенно приступил к объяснению. Он спокойно перевел цепочку знаков, придавая им грамматическую форму, и разложил значения так, словно держал перед собой не абстрактные руны, а строки стихотворения. На лице профессора мелькнуло удивление, сменившееся одобрением. — Очень хорошо, мистер Малфой, — наконец произнесла она с невольным уважением. — Думаю, за ваш ответ можно оставить баллы факультету, но впредь прошу вас все же внимательно слушать. Возвращаясь на место, Геллерт мельком взглянул на сидящую позади него Гермиону, которая с полной концентрацией торопилась записать все, что он только что рассказал классу. Вид у нее был слегка взъерошенный, как у загнанного в угол кролика, и от этого в глубине души он ощутил странное, чуть ироничное умиление. Похоже, что даже «зубрила Грейнджер» иногда делала ошибки. Замедлив движение, он позволил себе снова выйти из образа и, наклонившись над ее пергаментом, слегка ткнул пальцем в строку, где ее записи откровенно сбились. — Здесь неверная транскрипция, — тихо сказал он, почти шепотом, но так, чтобы его голос все же донесся до нее отчетливо. — Если поменять местами эти символы, смысл сильно изменится. Гермиона вздрогнула и подняла на него испуганный взгляд, словно до конца не веря, что это он подсказывает. На ее лице отразилась смесь удивления и благодарности, но она все равно поспешила спрятать это выражение, пробормотав короткое «спасибо» и поспешно исправляя ошибку. Геллерт прищурился, едва сдерживая самодовольную улыбку, когда Гермиона торопливо поправила свои записи, не отрывая взгляда от тетради. Он откинулся на спинку стула, осознавая, что позволил себе слишком много. Кем бы ни был Драко Малфой, он точно не был склонен помогать гриффиндорцам, а тем более подсказывать друзьям Гарри Поттера. Геллерту предстояло внимательнее соблюдать ту роль, что он сейчас вынужден играть. Он отвел взгляд и, нахмурившись, едва слышно пробормотал что-то себе под нос. Упорство и тренировки — вот что определяло успех Драко в учебе. Мальчик не хватал звезд с неба, но отличался упрямством. Летние тренировки, репетиторы, упорные штудии — все это выглядело скучным, трудоемким и немного… жалким. Для Геллерта, который вырос, обладая врожденными талантами и живым интересом к магическим искусствам, подобный путь к успеху — через упорные тренировки и постоянные подсказки репетиторов — казался ограниченным и даже посредственным. Он привык полагаться на собственные способности, а не на нудные упражнения и учителей, тратящих время, чтобы подтянуть недостаточно одаренных учеников. Если талант не проявлялся сам собой, значит, вероятно, его и не было. Кроме того, Геллерт полагал, что истинное мастерство не нуждается в постоянной проверке и «натаскивании»: его собственное понимание магии всегда исходило из глубинного интереса и личного желания познать запретное и неизведанное. Повторяющиеся тренировки были для него знаком того, что человек идет не от внутреннего понимания, а лишь из желания соответствовать чужим ожиданиям. Таким был Драко Малфой. *** Когда повязки наконец сняли, Геллерт решил ввести в свой распорядок дня короткие пробежки перед отбоем, найдя в этом не только возможность поддерживать себя в тонусе, но и способ побыть наедине со своими мыслями. Оказавшись на просторе, где никто не знал о его истинной личности, он почувствовал определенное облегчение: не нужно было ни притворяться, ни подчиняться чужим требованиям. Роль школьника оказалась для него довольно сложной. Однако он утешал себя мыслью, что долго ему терпеть не придется — дети растут быстро. А пока, тишина шотландских холмов, пронизанная легким вечерним холодком, располагала к размышлениям, и Геллерт с удовольствием наслаждался обществом природы. Пробежав сквозь подлесок, Геллерт подошел к защитным границам школы. Здесь, среди редеющих деревьев, виднелась линия магических барьеров, отчетливо выделяющаяся даже для неопытного глаза: тени слегка мерцали, преломляясь под неестественными углами. Он замедлил шаг и остановился, почувствовав чужое присутствие, холодное и голодное, с тянущей болью в груди. Дементоры, несколько теней, беззвучно парили над границей, поджидая свою добычу. Темные фигуры, бродившие у границ Хогвартса, заметно оживились, как только почувствовали присутствие кого-то нового. Геллерт насторожился, когда одна из фигур в балахоне опустилась ниже остальных. Магические барьеры Хогвартса преграждали путь этим созданиям, не позволяя приблизиться. Дементор, осознав, что не может пересечь границу, замер на месте, словно задумавшись, а затем медленно поплыл вдоль нее, не отворачивая головы от Геллерта, который теперь еще острее ощущал, как существо пытается дотянуться до него, проникая в мысли, выискивая любые воспоминания, скрытые в уголках сознания. Но Геллерт лишь прищурился, наблюдая за ним с едва скрываемым интересом. Он понимал, что дементор видит и чувствует не так, как привыкли люди, от того эти твари казались ему любопытными. Геллерт с легкой усмешкой вспомнил, что когда-то изучал заклинание «Патронус». Однако, как он тогда понял, для его активации требуется слишком много энергии, и он решил, что это заклинание недостаточно эффективно. Некоторое время они стояли, словно в немом противостоянии. Наконец, видя, что дементор не отступает, Геллерт вздохнул и холодно отвернулся, давая понять, что не намерен больше поддаваться этому молчаливому вызову. Дементор замер, затем неспешно удалился, но ощущение его взгляда словно скользило за ним, пока Геллерт уходил обратно. «Тогда как же Блэку удалось не потерять себя? — Геллерт мысленно перебирал разные варианты. — Сомнительно, что одной лишь силой духа можно было бы противостоять ужасу, исходящему от дементоров. Существует множество способов защиты, но большая часть не может быть реализована в условиях тюремного заключения. Если этот Блэк достаточно умен, он мог найти какой-то иной способ.» Вечер незаметно перетек в ночь, и Геллерт, завершив все домашние задания, без особого удовольствия коротал время с однокурсниками в гостиной. Постепенно она опустела, освещенная лишь догорающим светом камина, и он остался один, лениво скользя взглядом по страницам старого учебника. Мысли снова вернулись к дементорам и Блэку, будто укоренились в его сознании, вытеснив все остальное. «Большинство заклинаний, которые я мог бы назвать излюбленными, могли бы быть весьма эффективными против дементоров, — размышлял он, чувствуя отголоски скрытой досады. — Но сейчас они мне не по зубам». Сила, которую требуют сложные чары, истощает подростковое тело так, что, вероятно, после одного успешного заклинания ему бы пришлось целую неделю пить отвратительные на вкус восстанавливающие зелья. Хотя дементоры уже были далеко, в душе у Геллерта Гриндевальда ощущалась легкая дрожь, словно напоминающая о том, что сейчас он не в состоянии использовать весь свой прежний арсенал заклинаний. Подумав об этом, Геллерт, недовольно поджав губы, закрыл учебник. Вставая, он беззвучно направился к спальне, стараясь не нарушать ночную тишину, нарушаемую лишь далекими шорохами в коридорах. В комнате было темно, и, пока его глаза привыкали к полумраку, он заметил, что Нотт и Крэбб уже спали, обложившись одеялами. Геллерт тихо опустился на свою кровать, откинулся на подушку, и только тогда он вспомнил, что вновь забыл написать Нарциссе. Пытаясь понять, почему этот момент так важен, ему вспомнилась последняя встреча с ней перед отъездом в Хогвартс. Ее изящные руки, холодные и трепетные, обнимали его, как будто они видятся последний раз. Нарцисса Малфой имела привычку еженедельно отправлять своему сыну сладости, которые юный организм на пару с друзьями уплетал за один присест. Крэбб и Гойл с радостью вспоминали, как они наслаждались пирожными и шоколадными лягушками, присланными заботливой матерью. Геллерт с легкой усмешкой представлял эти маленькие пирушки. Сам он никогда не любил сладкое, потому сейчас все отдавал прожорливым детям. В их последнюю встречу, эта статная дама, чередуя слова с нежными поцелуями в лоб, щеки и макушку, почти слезно просила писать, как можно чаще, буквально о чем угодно. Ее мягкий голос звучал в ушах Геллерта, напоминая о теплоте и заботе, которой она окружала его, считая своим сыном. «Пиши мне, дорогой, пожалуйста, пиши о чем угодно, просто чтобы я знала, что с тобой все в порядке», — ее слова звучали как молитва, которую невозможно было забыть. Геллерт отчасти понимал, что этот маленький ритуал, делиться друг с другом своей повседневностью, был для Нарциссы чем-то святым, чем-то, что связывало ее с сыном в моменты разлуки. Теперь, размышляя об этом, он ощущал приятное тепло, которое заполняло его сердце. Геллерт поднялся с постели, решив, что не может снова подвести Нарциссу. Он сел за письменный стол, достал пергамент и перо. Его рука заскользила по бумаге, и слова сами собой начали складываться в строки. Семья Малфоев в его глазах представлялась чем-то вроде благодатной земли, способной принести много пользы — было бы только умение воспользоваться. С привычной цепкостью и тонким расчетом он готовился взять от этой семьи все, что было возможно, не только ради своих планов, но и ради, как он теперь неожиданно понял, той заботы, которой он был обделен в прошлом. Родительская привязанность Нарциссы вызывала у него щемящее, непривычное чувство тепла, о существовании которого он и не подозревал. Семья для Геллерта была понятием, мало имевшим отношение к мягкости или привязанности; скорее, ее заменяли идеи и амбиции, столь же холодные, как и отстроенный им Нурменгард. Но теперь, испытывая на себе искренние ласки и заботу матери, он, сам того не желая, начинал проникаться странной, волнующей симпатией к этой женщине. Каждый раз, получая от нее посылку или нежные, полные беспокойства слова, Геллерт ощущал что-то вроде жадного любопытства. Ему даже нравилось думать, что, несмотря на весь его безжалостный прагматизм, он способен не только принимать, но и, быть может, когда-нибудь — поддерживать это чувство в других.