Шрамы и заклинания

Экспресс, набрав скорость, летел вперед, превращая платформу 9 ¾ в размытое пятно прошлого. За окном замелькали унылые лондонские пригороды, сменяющиеся уже золотящимися осенней рыжиной полями. Но Элизабет не видела ничего, кроме собственного бледного отражения в стекле, за которым беззвучно проплывал чужой, безразличный ей мир. В ушах все еще стоял оглушительный гул толпы, а в памяти — словно выжженный раскаленным железом - застыл удивленный, аналитический взгляд Римуса Люпина. Именно его спокойная наблюдательность пугала куда больше, чем потенциальные выходки его шумных друзей. Шумные были предсказуемы. А тихие, внимательные... они замечали слишком многое. Они видели то, что ты так яростно пытаешься скрыть. Она сжала руки на коленях, заставляя дрожь в тонких, почти прозрачных пальцах утихнуть. «Ты в безопасности, — твердо, почти сурово, сказала она себе мысленно, заученно повторяя мантру, вбитую терапевтом. — Ты просто в поезде. Ты едешь в школу. Это просто здание из камня. Никто здесь не причинит тебе вреда». Но слова рассыпались, не долетая до сознания, разбиваясь о щемящее чувство паники, сжимавшее горло. Дверь купе с лязгом отъехала в сторону, заставив ее вздрогнуть и невольно вжаться в сиденье, как будто пытаясь стать меньше, незаметнее. На пороге стояла знакомая пожилая волшебница с тележкой, ломящейся от всевозможных сладостей. — Что-нибудь сладенького, дорогуши? — проскрипела она, улыбаясь беззубым, но добродушным ртом. Девочка-первокурсница напротив, до этого момента казавшаяся погруженной в учебник, радостно вскочила, и ее глаза загорелись азартом охотника. Элизабет лишь молча покачала головой, сжав губы, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал комка, стоящего в горле. — Н-нет, спасибо. Мысль о еде вызывала тошноту. Казалось, этот ком, состоящий из страха и старых обид, перекрывал все пути. Тележница, позвякивая, укатила, и купе снова погрузилось в зыбкую тишину, нарушаемую лишь шелестом перелистываемых страниц и монотонным, убаюкивающим стуком колес. Элизабет закрыла глаза, пытаясь отгородиться, уйти в себя, в ту внутреннюю крепость, что она с таким трудом выстраивала все эти месяцы. Но едва она погрузилась в тишину, как ее сердце начало бешено колотиться, вырываясь из груди. Она слышала их. Где-то совсем рядом, по коридору, двигался сокрушительный ураган смеха, громких голосов и беззаботной юности. — ...и тогда я говорю этому зазнайке-слизеринцу: «Это не я пролил кисель, дружище, это твои собственные мозги потихоньку вытекают!» — звучно, с вызовом хохотал голос Сириуса Блэка. Дверь в соседнее купе с грохотом открылась, пропуская внутрь вихрь энергии, и захлопнулась, едва не сорвавшись с петель. Четверка мародеров ввалилась в свое логово, мгновенно заполнив все окружающее пространство своим шумным присутствием. Элизабет замерла, превратившись в слух, в чистое восприятие. Она сидела спиной к коридору, но ей не нужно было видеть — ей было достаточно слышать. — Я голоден, как гиппогриф после спячки, — заявил Джеймс, и в его голосе слышалась привычная, радостная энергия. — Питер, старина, сбегай-ка за тележкой. — Опять я? — пропищал Питер, и в его голосе послышались знакомые нотки легкой обиды. — А кто у нас самый юный и проворный? — парировал Сириус, и Элизабет представила его надменную ухмылку. Послышалось недовольное ворчание, но через мгновение дверь купе снова открылась и захлопнулась — Питер отправился выполнять поручение. Элизабет пыталась дышать тише, почти затаив дыхание. Она мысленно молилась, чтобы они ее не заметили, чтобы этот поезд волшебным образом доставил ее прямиком в Хогвартс, не вынуждая столкнуться с этой громкой компанией. Но Вселенная, казалось, имела на этот счет иные, куда более жестокие планы. Шум в соседнем купе на минуту стих, и в этой внезапной, зыбкой тишине ее собственное, сбившееся, прерывистое дыхание показалось ей оглушительно громким. Оно эхом отдавалось в ее ушах, предательски выдавая ее присутствие. — Эй, смотрите-ка, — внезапно сказал Джеймс, и его голос прозвучал гораздо ближе, почти у нее за спиной. Элизабет почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он стоял в коридоре, прямо за ее спиной. Она видела смутное отражение его фигуры в стекле окна. — Кто это? — тихо, с ленивым интересом спросил Сириус, присоединившись к нему. — Та самая дева в трауре, что пряталась в последнем купе, — сказал Джеймс, и в его голосе не было насмешки, лишь живое, неподдельное любопытство. — Смотри, какая осанка. Прямо как у нашей МакГонагалл, когда она собирается кого-нибудь из слизеринцев навечно превратить в табуретку. Элизабет сглотнула, чувствуя, как по телу разливается жар, сменяющийся ледяным холодом. Каждая клетка ее тела, каждый нерв кричали: «Спрячься! Исчезни!». Но она была парализована, скована невидимыми цепями страха. Она сидела, выпрямив спину, как струна, глядя в свое бледное, искаженное напряжением отражение в стекле, за которым без остановки неслась чужая, беззаботная жизнь. — Оставь ее, Джеймс, — раздался спокойный, усталый голос Римуса. Он не вышел в коридор, говорил из глубины купе. — Не приставай к незнакомым людям. Не всем нравится наше общество. — Я не пристаю! — возразил Джеймс, и в его голосе по-прежнему не было злобы, лишь азарт охотника, напавшего на интересный след. — Я просто проявляю здоровый общественный интерес. Интересно, откуда она? Не припоминаю, чтобы видел ее раньше. А я, между прочим, знаю в лицо всех приличных девушек этого замка. — Твое самомнение снова зашкаливает, Поттер, — фыркнул Сириус. — Может, она с другого курса? Или перевелась из какой-нибудь заграничной школы? — В Пуффендуе? — усомнился Джеймс. — Сомнительно. Выглядит... слишком утонченно для них. Слишком... хрупко. — Джеймс! — голос Римуса прозвучал строго, почти по-отцовски. — Хватит. В этот момент дверь распахнулась, и в купе ворвался запыхавшийся Питер, сгибающийся под тяжестью охапки сладостей. Внимание Джеймса мгновенно переключилось на добычу. — Ладно, ладно, — сдался он, и Элизабет услышала, как он шагнул обратно в купе. — Но что-то в ней есть... Загадочное. Интригующее. Дверь в соседнее купе с грохотом захлопнулась, и их голоса стали приглушенными, неразборчивыми. Непосредственная угроза миновала. Воздух снова хлынул в ее спазмированные легкие, и она судорожно, с присвистом вздохнула, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все это время, мелкими волнами охватывает все ее тело. Руки сами, помимо ее воли, потянулись к запястьям, к скрытым под плотной тканью рубашки и перчаток шрамам — ее тайному якорю, напоминающему о боли, которую она могла контролировать. Но она силой воли опустила их на колени, сжав в бессильных кулаках. «Загадочное». Это слово отозвалось в ней горькой, ядовитой усмешкой. В ее тайне не было ничего романтичного, ничего притягательного. Это была уродливая, гниющая изнутри рана, которую она была обречена носить в себе вечно, как клеймо. Она перевела взгляд на свое отражение в стекле. Большие голубые глаза, слишком огромные для осунувшегося, резко очерченного лица. Темные, вьющиеся волосы, заправленные за уши, открывавшие впалые щеки и острый, уязвимый подбородок. Да, она и правда была загадкой. Но загадкой с единственным, ужасающим и постыдным ответом. «Он просто любопытен, — пыталась успокоить себя Элизабет, чувствуя, как ее сердце все еще бешено колотится. — Ему быстро наскучит. Им всем всегда быстро надоедает. Всегда». Она потянулась к своей сумке и достала оттуда массивный учебник по древним рунам. Книга пахла пылью и старой бумагой — запахом безопасности. Она открыла его на случайной странице, уставившись в замысловатые символы, не видя их. Это был ее щит. Книга всегда была ее щитом. Пока она держала ее в руках, она могла притвориться, что весь мир ограничен этими пожелтевшими страницами, полными мертвых, ни к чему не обязывающих символов, не имеющих к ее жизни, к ее боли, никакого отношения. Поезд мчался вперед, подпрыгивая на стыках рельсов, и с каждым ударом колес она чувствовала, как ее хрупкая решимость возвращаться к нормальной жизни дает все новые и новые трещины. Но где-то глубоко внизу, под толщей страха, боли и отчаяния, теплилась крошечная, едва живая искорка. Искра того самого гнева, что заставил ее бороться, вставать с постели, продолжать жить весь этот невыносимо долгий прошлый год. Она не позволит им. Ни одному из них. Сломать ее снова.