Шрамы и заклинания

Великий зал Хогвартса в этот вечер был похож на гигантский драгоценный ларец. Тысячи парящих свечей заливали золотистым светом четыре длинных стола, ломившихся от сияющего хрусталя и полированного серебра. Их отблески танцевали на гобеленах, мерцали в темной синеве зачарованного потолка, где медленно плыли ночные облака. Воздух гудел от возбужденных голосов, смеха, звяканья посуды — жизнерадостный гул, который для Элизабет сливался в один сплошной, оглушительный фон, словно шум водопада, обрушивающегося где-то очень далеко. Она стояла в самом хвосте группы первокурсников, стараясь казаться еще меньше, еще незаметнее. Ее пальцы, спрятанные в складках платья, судорожно сжимались и разжимались. «Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть», — твердила она про себя, заученную мантру, ставшую якорем в море паники. Она чувствовала на себе сотни взглядов — беглых, любопытных, оценивающих. Каждый из них был подобен тонкому уколу иглы, и она мысленно выстраивала невидимый щит, пытаясь от них отгородиться. Ее собственный взгляд был прикован к единственному объекту в этом ослепительном хаосе — старой, потертой, заляпанной чернилами Распределяющей шляпе, восседавшей на своем троне-табурете. Из-за стола Гриффиндора донесся взрыв знакомого, беззаботного смеха. Мародеры. Они уже расселись по местам, и Джеймс Поттер, жестикулируя, что-то оживленно рассказывал, явно наслаждаясь вниманием окружающих. Его взгляд, скользнув по толпе новичков, на секунду — всего на секунду — задержался на ее высоком, строгом силуэте, на бледном, отрешенном профиле. Потом он так же легко отвел глаза, вернувшись к своему рассказу. Он забыл. Или почти забыл. Элизабет почувствовала слабый, предательский всплеск облегчения, тут же заглушенный новой волной тревоги. — Блайт, Элизабет! — четкий, как удар хлыста, голос профессора МакГонагалл разрезал гул зала. Сердце Элизабет на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеную скачку, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Она сделала шаг вперед, потом другой, двигаясь сквозь плотную толпу, как сквозь густой, вязкий сироп. По залу пробежал сдержанный шепоток. Он доносился со стола Слизерина — старшекурсники, особенно те, что были на год-два старше ее, перешептывались, бросая в ее сторону любопытные, испытующие взгляды. Они узнавали фамилию. Ту самую Блайт, что бесследно исчезла после четвертого курса. Ту самую незаметную, пухлую тихоню из Пуффендуя, над которой было так легко и приятно подшучивать. Она села на табурет, и мир сузился до темноты под грубыми, потрескавшимися полями Шляпы. Пахло пылью, старым войлоком и чем-то неуловимо древним, почти одушевленным. «О-о-о, — прозвучал у нее в голове тихий, вкрадчивый голос, будто доносящийся из самой глубины веков. — Какое интересное дело. Вернулась». Элизабет сжала кулаки, впиваясь коротко остриженными ногтями в влажные ладони. Она знала, что Шляпа увидит все. Все ее ночные кошмары, всю гложущую изнутри боль, всю ту непроглядную тьму, что она носит в себе, как вторую кожу. «Не бойся, дитя мое, — сказал голос, и в нем появились странные, почти отеческие нотки. — Я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь, чтобы найти тебе пристанище. Ну да, я вижу... Вижу, через что тебе пришлось пройти. Ты стала гораздо, гораздо старше своих лет. В тебе целые океаны боли, но и бездны силы. О, да, очень много силы, чтобы просто продолжать дышать. Где же тебе быть?» Мысли Элизабет лихорадочно метались, создавая хаотичный вихрь образов. Только не в Слизерин. Умоляю, только не туда, где они. Где его наглый, злорадный взгляд. Мне нужен покой. Мне нужны тихие стены, безопасное укрытие. Мне нужно место, где меня оставят в покое. «Слизерин? — задумчиво протянул голос, и ей почудилось, будто Шляпа покачивается у нее на голове. — Нет. Это не твой путь. Твое сердце не ищет власти над другими. Оно ищет спасения от них. Твое упорство... оно не для амбиций, а для простого, ежедневного выживания. Это очень... по-пуффендуйски, не находишь?» Пуффендуй, — мысленно взмолилась она, вкладывая в эту мысль всю свою отчаянную надежду. Мой старый дом. Мое единственное знакомое место. Там тихо. Там спокойно. Там, может быть, меня снова примут и не станут задавать вопросов. «Верность. Терпение. Трудолюбие. Да, в тебе это все еще теплится, под всем этим... — Шляпа сделала театральную паузу, подбирая единственно верное слово. — ...под всем этим льдом. И доброе, израненное сердце, которое все еще надеется на исцеление, хотя и боится в это поверить. Ты хочешь вернуться туда, где тебя когда-то принимали без условий. Что ж, я уважаю твой выбор. Так что лучше —» «ПУФФЕНДУЙ!» — проревела Шляпа так, что, казалось, задрожали хрустальные бокалы на столах. Элизабет выдохнула, словно сбросив с плеч тяжеленный, давивший все эти месяцы груз. Профессор МакГонагалл сняла Шляпу, и на ее обычно бесстрастном, строгом лице на мгновение мелькнуло нечто, похожее на одобрение, даже на легкую улыбку. Со стола Пуффендуя донеслись вежливые, но не слишком громкие, скорее сдержанные аплодисменты. Для них она была просто странной, исчезнувшей и внезапно вернувшейся девушкой, чье отсутствие обросло слухами, но не вызвало особого интереса. Она пошла к своему столу, чувствуя, как жарко пылают ее щеки, а ноги ватны и непослушны. Она не смотрела по сторонам, пока не заняла свободное место в самом конце скамьи, в тени высокого готического окна, подальше от всех. Только тогда, собравшись с духом, она подняла глаза и невольно встретилась взглядом с Римусом Люпином. Он сидел за столом Гриффиндора напротив. Он просто смотрел на нее. И в его усталых, умных глазах не было ни капли жалости, ни праздного любопытства. Было понимание. Глубокое, безмолвное понимание одного изгнанника к другому. Понимание того, каково это — носить в себе невысказанную тайну и пытаться жить среди тех, кто видит лишь бледную оболочку. Он чуть заметно, почти неуловимо кивнул ей, и в этом кивке читалось все: «Я помню. Я вижу. И я молчу». Элизабет быстро, почти испуганно опустила глаза, уставившись на пустую позолоченную тарелку перед собой, в глянцевой поверхности которой отражались парящие свечи. Ее сердце все еще бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в ушах, но теперь в этой тревожной симфонии зазвучала новая, крошечная нота. Еще не надежда — на надежду она не смела и покушаться. Но некое осторожное, хрупкое, как первый ледок, облегчение. Она была снова в Пуффендуе. Она была невидимкой, серой мышкой на самом краю шумного пира. И на данный момент это было именно тем, чего ее израненная душа жаждала больше всего на свете. Пир начался — еда волшебным образом появилась на тарелках, взоры переключились на яства, смех и разговоры стали еще громче. Элизабет взяла кусок хлеба — простой, черствый — и медленно, крошечными, почти церемонными кусочками, начала его есть, чувствуя, как каждый комок застревает в пересохшем горле. Она была почти дома. Почти. Теперь ей предстояло самая сложная задача — заново научиться жить в этих пропитанных памятью стенах с новой, чужой, израненной версией себя, которую она так и не научилась принимать.