Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Я проснулся от того, что в комнату через узкую щель в шторах бил яркий, почти нахальный солнечный луч. Он поймал пылинки, танцующие в воздухе, и освещал половину комнаты. На часах на тумбочке мигали цифры — десять утра. Первое, что я осознал, было не время, а теплое, живое пятно у меня за спиной. Света. Она провела здесь ночь. Всю ночь. Я аккуратно, с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину, слез с кровати, поправил сбившееся на ней одеяло и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышел на кухню. По пути заглянул в спальню к родителям — кровать была заправлена, комната пуста. Неужели до сих пор в больнице? Щемящее чувство тревоги за них смешалось со странной, легковесной эйфорией от происходящего. Достал сковородку, яйца, сыр. Настроение было таким летящим, что я снова начал напевать себе под нос ту самую, глупую и такую уместную сейчас песню. «С тобой в невесомости… улетать…» Внезапно сзади меня обняли. Легко, несмело, почти невесомо. Тонкие, но уверенные женские руки. Я аж подпрыгнул на месте, чуть не уронив яйцо на пол. — Опять поёшь? — её голос был низким, хрипловатым от сна. — Настроение хорошее, — я обернулся и не смог сдержать улыбки. Она стояла, вся такая сонная, в моей старой, мятой футболке и спортивных шортах, которые были на ней великоваты, и выглядела чертовски мило и беззащитно. — Чай, кофе? Потанцуем? Она улыбнулась в ответ, потирая затекшую шею. — У тебя же кофемашина, я вчера видела. Можно кофе? — Вопросы? Какое? — Мокко, если можно. Сладкий. — Тебе всё можно, — выпалил я и тут же внутренне сгорел от собственной напыщенной глупости, почувствовав, как загораются уши. Пока машина шипела и булькала, выпуская бодрящий аромат, она сидела на кухонном стуле, поджав под себя ноги, и наблюдала за моими движениями. Мы завтракали, или уже обедали? Было неважно. Важно было это тёплое, ленивое и такое редкое чувство полного взаимного понимания и покоя. — Кстати, ты храпишь, — сказала она, сделав первый глоток своего мокко. — Ммм… Божественно… Но зато кофе делаешь отлично. Прям как в том баре в центре. — Спасибо. А храплю, потому что нос сломан, — флегматично ответил я, доедая свою яичницу-болтунью. — Ой. А где ты так умудрился? — в её глазах читалось неподдельное, живое любопытство и, мне показалось, капелька искренней заботы. — В ментовке. Нервы сдали, случайно ударился головой о стену. Неудобно получилось, — соврал я, отводя взгляд. — Ужас какой, — она поморщилась, и на её лбу собрались тонкие морщинки. В этот момент на кухне раздался скрип входной двери и приглушенные, усталые голоса. — Брагин, ты как слон в посудной лавке, щас ребёнка разбудишь! — это шепотом, но с раздражением ругалась мама. — Мариш, я и так на цыпочках, как балерина, — басил в ответ папа. Они появились на пороге кухни и застыли, как вкопанные, оценивая картину. Мама — в помятом хирургическом костюме, с огромными синяками под глазами. Папа — огромный, уставший, с недельной щетиной. Их взгляды синхронно перешли с меня на Свету, сидящую в моей футболке, на две кружки на столе, на общую, немного помятую атмосферу утра после. Папина бровь медленно поползла вверх. Мамин взгляд стал изучающим, пронзительным, как луч томографа. — Здраасти, — проскрипел папа, явно пытаясь сообразить, что за представление разворачивается перед ним в десять утра. — С добрым утром, — попытался я разрядить обстановку, чувствуя, как нарастает неловкость. — А вы чего так долго? В Склифе заночевали? — ДТП привезли, сложное, потом огнестрельное, — устало, одним выдохом, сказала мама, не отрывая от меня пристального взгляда. — До семи утра на ногах, оперировали. Света, вся пунцовая, как маков цвет, поднялась со стула, сжимая в руках свою кружку. — Мне пора. Макс, спасибо за завтрак и за кофе. И… за ночлег. — Давай я тебя провожу, — тут же предложил я, чувствуя необходимость вырваться из этого напряжённого поля. Через несколько минут мы шли по утренним, ещё не шумным улицам. Воздух был свежим, по-настоящему прохладным и чистым. Оказалось, она живёт всего в паре остановок от меня, в новой, стеклянно-бетонной высотке, которая высилась над панельными пятиэтажками. — Ну, всё, я тут, — она остановилась у тяжелой стеклянной двери подъезда. — Ага, — я поднял голову, разглядывая зеркальные балконы, в которых отражалось утреннее небо. — Ты на каком этаже? — На двенадцатом. — Ого, вид, наверное, крутой. На весь район. — Бывает, — она улыбнулась, но взгляд её был где-то далеко. Наступила та самая неловкая, трепетная пауза перед прощанием. Она посмотрела на меня, улыбнулась как-то по-особенному — тепло, немного смущённо и в то же время с какой-то новой глубиной. Потом быстро, почти стремительно, наклонилась и поцеловала меня в щеку. Её губы были мягкими, прохладными и пахли сладким мокко. — Пока, Макс. — Пока, Света. И она развернулась и скрылась за тяжелой стеклянной дверью, которая с тихим шипением закрылась за ней. А я ещё минут пять, а может и больше, стоял на одном месте, прикасаясь кончиками пальцев к тому месту на щеке, где осталось её прикосновение, пытаясь осознать, что этот странный, прекрасный и тревожный вихрь из ночёвки, родительского молчаливого недоверия, утреннего кофе и этого щекочущего самое душу прощального поцелуя — и есть моя новая, совершенно непредсказуемая реальность.