Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Меня привезли в районный отдел полиции — серое трёхэтажное здание из силикатного кирпича, с облупившейся краской на оконных рамах и выцветшей вывеской у входа. Внутри пахло старыми половыми тряпками, дешёвым табаком и чем-то ещё — едва уловимым запахом страха, который, казалось, навсегда въелся в штукатурку стен. Меня провели по длинному коридору с потёртым до дыр линолеумом и втолкнули в небольшой кабинет. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком, отрезав меня от внешнего мира. Кабинет был тесным и безоконным. Воздух здесь стоял спёртый, пахло бумажной пылью и потом. За стандартным канцелярским столом, заваленным папками и бумагами, сидел дородный капитан с широкой залысиной и тяжёлым, налитым свинцом взглядом. Его глаза, маленькие и пронзительные, изучали меня с таким холодным, абсолютным безразличием, что у меня похолодело внутри и закружилась голова. Казалось, он видел перед собой не живого человека, а просто очередную единицу в производственном плане. — Ну, что у нас тут, — его голос был низким и скрипучим, будто годы, проведённые в таких кабинетах, высушили ему гортань. — Убийство. Статья 105-я, серьёзная. До пятнадцати лет потянешь, как миленький. — Какие пятнадцать? — голос мой сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Мне шестнадцать! Я несовершеннолетний! По закону... — Ну и что? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Два года в детской колонии отмотаешь, а там дорожка во взрослую зону сама протопчется. Здесь всё по-взрослому, мальчик. Осознай. — Я никого не убивал! — я почти кричал, чувствуя, как по телу разливается знакомая адреналиновая дрожь, а ладони становятся влажными. — Это была самооборона! Он на нас с пистолетом! Он мог убить меня и девушку! Он с силой, без предупреждения, стукнул по столу резиновой дубинкой, лежавшей рядом с папками. Грохот оглушительно прокатился по кабинету. Я вздрогнул всем телом, сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. — Не ври! — прошипел он, наклоняясь ко мне через стол. — У меня свидетели есть, заключение скорой! Человек мёртв! И ты, щенок, не отвертишься! Я таких, как ты, на завтрак съедаю! — Какие свидетели? — попытался я настаивать, хотя голос уже предательски дрожал. — Дайте мне глянуть! Я имею право! Он молча, с презрительной усмешкой, швырнул мне через стол несколько листов, сложенных в папку. Это были ксерокопии. Я с дрожащими руками стал их листать. Протокол осмотра тела на месте происшествия, сухие, казённые формулировки. Заявление какого-то соседа, который якобы видел из окна противоположного дома, как я «стоял над тем мужиком с ножом»... И заключение судмедэкспертизы о смерти. Виктор Степанович Сарачук. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью, полученной при падении с высоты. Вот он. Конкретный человек. С именем и отчеством. Тот самый, чьё тело я вытолкнул в разбитое окно. Тот, кто держал Свету и целился в меня. Меня резко затошнило, в глазах помутнело. Это уже была не абстрактная «ошибка следствия», а конкретный, мёртвый человек. И мои руки были тем, что отправили его в небытие. Пусть в состоянии аффекта, пусть ради спасения себя и её, но факт оставался фактом. По этим бумагам я был убийцей. — Я... я должен позвонить, — с трудом выдавил я, понимая, что это, возможно, мой единственный шанс на спасение. — У меня есть право на один телефонный звонок. По закону. — Какое ещё право? — капитан снова усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. Оно жалобно заскрипело. — Тут я решаю, какие у тебя права. Будешь умничать — так, в кармане твоих джинсов пакетик с белым порошком «случайно» найдется. Наркотики, знаешь ли. Тогда к убийству ещё лет десять за хранение получишь. Усвоил, герой? Его взгляд был плоским, неживым, как у питона, наблюдающего за жертвой. Я понял — он не блефует. Он может это сделать. Я попал в пасть у этой бездушной системы, и её жернова начали меня перемалывать. Любая попытка сопротивления только ухудшала положение. Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к самому горлу. Я сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с паникой. Нужно было думать, искать выход. — Тогда... тогда позвоните моим родителям, пожалуйста, — я старался говорить максимально спокойно и вежливо, но голос предательски срывался на шёпот. — Они волнуются. Он молча взял со стола свой служебный телефон, тяжёлый и неуклюжий. Набрал номер отца. Раздались длинные гудки. Никто не взял трубку. Потом набрал номер мамы. Та же история. Руки у меня окончательно похолодели, а во рту пересохло. Они были на работе, телефоны могли быть в беззвучном режиме... или просто не брали незнакомый номер. Мысль о том, что я остался здесь один на один с этой системой, была невыносимой. — Никто не отвечает, — констатировал капитан с каким-то почти удовольствием в голосе. — Есть ещё кто-то? Адвоката, наверное, не накопил? И тут я вспомнил. Последнюю ниточку. Единственного человека, который всегда был на связи. — Тётя Нина. Набирайте... — я продиктовал номер, который знал наизусть с детства. Он с неохотой набрал. Трубку сняли почти сразу, на втором гудке. Я услышал встревоженный, но такой родной голос: «Алло? Кто это?» Капитан коротко бросил: «Это полиция. Ваш племянник задержан. Приезжайте в отдел», — и бросил трубку, не дав ей ничего понять. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях и вытереть о джинсы вспотевшие ладони. Теперь оставалось только одно — ждать. Ждать и надеяться, что тётя Нина успеет до того, как система окончательно захлопнется. Сидеть в этом душном кабинете под тяжёлым, безразличным взглядом капитана и чувствовать, как стены медленно, но верно сжимаются вокруг меня.