Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Казалось, это был самый обычный вторник. За окном — серая ноябрьская муть, в классе — монотонный голос учительницы, диктующей правила о чередующихся корнях. Я уже почти дописал, рассеянно следя за тяжелыми каплями дождя, которые стекали по стеклу, сливаясь в причудливые дорожки. В воздухе пахло мокрыми пальто, меловой пылью и скукой. И вдруг... Все перевернулось. Резкий, пронзительный, неестественный вой сирены, доносящийся не из школьных динамиков, а откуда-то снаружи, с улицы, врезался в сознание, как нож. Он был оглушительным, чужеродным, не оставляющим места для сомнений — это не учебная тревога. Сердце разом ушло в пятки, сжавшись в ледяной комок. Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в класс, запыхавшийся, с выпученными глазами, ворвался наш охранник, дядя Миша. Его обычно добродушное, румяное лицо было землисто-серым, глаза бешеными, полными чистого, животного ужаса. — Быстро! Все наружу! Немедленно! — выкрикнул он, но его взгляд, бегающий по комнате, кричал о другом. Он захлебнулся, поперхнулся собственным дыханием. — Прыгайте из окон, второй этаж, невысоко, это безопаснее... Быстрее! И в этот миг раздался Грохот. Не резкий выстрел, а какой-то приглушенный, сухой, короткий хлопок, прозвучавший где-то в коридоре. Он был негромким, но чудовищно отчетливым. Дядя Миша странно, по-кукольному, дернулся всем телом, его отбросило на шкаф с учебниками, он ударился головой о торец с глухим стуком и осел на пол, беззвучно и очень тяжело. По серому, испещренному черными полосами линолеуму медленно, неумолимо, как расползающаяся клякса, поползло алое, яркое пятно, разрастаясь из-под его груди. В классе на секунду воцарилась мертвая, давящая, нереальная тишина. Казалось, даже дождь за окном перестал стучать. А потом пространство сорвалось в настоящий ад. Первый, пронзительный девичий визг, похожий на крик раненой птицы, разорвал тишину. Подхватили другие голоса — крики, рыдания, вопли. Оглушительный грохот опрокидываемых парт, звон разбитого стекла. Кто-то рванул к двери, кто-то, опережая мысль, — к распахнутым настежь окнам. Разум отключился, вытесненный первобытным, всепоглощающим страхом, который сковывал тело и одновременно заставлял его метаться. — Ксюша! — заорал я, но мой собственный голос потонул, растворился в общем оглушительном хаосе. Я не видел сестру. Выбрасывался из окна почти на автомате, движимый слепым инстинктом выживания: подоконник, холодный и липкий от грязных рук, короткий полет, жёсткое, больное приземление на рифленый металлический козырёк под окном, с него — прыжок на мокрый асфальт школьного двора. Колени подкосились, в голеностопе резко, обжигающе стрельнуло — я подвернул ногу, спрыгивая. Боль проигнорировал, отбросил прочь, заставил себя вскочить. Вокруг уже кипела обезумевшая толпа — дети, учителя, все кричали, плакали, бежали, не разбирая дороги, давя друг друга в слепой, животной панике. Воздух был наполнен сдавленными рыданиями, отрывистыми командами учителей и этим всепроникающим, тошнотворным страхом. — КСЮША! — орал я, уже не своим, сорванным голосом, хватая за плечи и руки незнакомых школьников, вглядываясь в перекошенные страхом, незнакомые, испачканные слезами и грязью лица. — КСЮША, ОТЗОВИСЬ! — Максик! Из-за спины, из гущи толпы, вынырнула маленькая, хрупкая фигурка в синем плащике. Она примчалась и вцепилась в меня так, что ее пальцы, казалось, впились в кожу сквозь куртку. Она вся дрожала, как осиновый лист на ветру, ее зубной стук был слышен даже сквозь общий гам. — Я тут... Я испугалась... — ее голос был тонким, потерянным, едва слышным. Я прижал ее к себе, пытаясь укрыть своим телом от этого безумия, от мира, внезапно сошедшего с ума. Голова гудела, в висках стучало, сердце колотилось где-то в горле. — Ты цела? Все в порядке? Ранена? Говори! — тряс ее за плечи, сам не замечая силы. — Да... Я испугалась... Макс, мы умрем? — Она подняла на меня заплаканные, огромные от беспредельного ужаса глаза, и в них читался такой страх, от которого сжималось сердце. — Нет! Ничего подобного! Молчи, просто молчи и держись за меня крепче, поняла? Крепче! Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо! — Я гладил ее по мокрым от дождя и слез волосам, а сам лихорадочно озирался, ища в толпе хоть кого-то знакомого, взрослого, кто мог бы взять на себя ответственность. И увидел Пашку — живой, стоит, прислонившись к стене спортзала, его лицо было серым, глаза вытаращены и пусты, он просто смотрел в одну точку. Словно камень с души упал — друг цел. Ко мне, расталкивая толпу, пробилась Ирина Владимировна. Ее, всегда такую собранную, железную, трясло мелкой, предательской дрожью, дорогой макияж расплылся по лицу слезами и осенним дождем, превратившись в грязные разводы. — Максим! — ее голос, обычно такой властный и ровный, срывался на шепот, на хрип. — Брагин, ты Свету не видел? Она с тобой была? Где она? Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной, скребущий холодок. — Нет... Я... мы в толпе разбежались... — выдавил я, и слова показались мне жалкими и пустыми. — Я ее не видел... — Я не могу ее найти! Где же она? Где моя девочка? — учительница беспомощно обвела взглядом мечущуюся толпу, и в ее глазах читалась паника, граничащая с истерикой, с безумием. Она, не слушая больше ничего, не видя никого, рванула в другую сторону, продолжая звать дочь, и её крик — «Света! Светочка!» — растворялся в общем гуле. И тут я услышал. Сверху. С третьего этажа. Тонкий, обрывающийся, полный чистого отчаяния крик: «Помогите! Кто-нибудь!» Меня будто током ударило. Взгляд сам полетел наверх. В окне кабинета географии, в том самом, где висела огромная карта полушарий, — Света. Ее лицо, бледное, как полотно, искаженное ужасом, глаза, полные слез. Она смотрела вниз, в нашу сторону. И тут чья-то сильная, жилистая рука в камуфляжном рукаве грубо, резко отдернула ее назад, и окно опустело, став черной, слепой, угрожающей дырой. У меня внутри всё оборвалось, провалилось в ледяную, беззвучную бездну. Дыхание перехватило, в груди застыл ком. Она там. Одна. — Паш! — я схватил друга за куртку, сжимая ткань так, что костяшки побелели. — Там Света. В том окне. Я должен идти. — Ты спятил?! — глаза Пашки стали круглыми, неверящими. Он очнулся от своего ступора. — Там маньяки! С пушками! Дядю Мишу убили! Ты видел? Тебя прибьют нахуй! — ВИДЕЛ! — прошипел я, чувствуя, как по телу разливается странное, холодное, почти металлическое спокойствие, вытесняя последние остатки страха. Оставалась только ясность и страшная решимость. — Но я не могу тут стоять и ничего не делать. Она там одна. Держи Ксюшу. — Я оторвал от себя сестренку, которая вцепилась в меня мертвой хваткой. — Если с ней хоть волос упадет — убью. Сам. Клянусь. Я сунул сестру, легкую как пушинка, в его растерянные, дрожащие руки и, не оглядываясь, не думая, рванул обратно к зданию, к этому каменному чудовищу, поглотившему её. — Максим! Куда?! — на моем пути возник наш классный руководитель, Сергей Петрович. Он схватил меня за рукав, пытаясь остановить, его лицо было бледным и растерянным. — Стой! — Отстаньте! Там Света! Она одна там! — я попытался вырваться, его пальцы впились в ткань куртки. — Ее спасут! Спецназ уже едет! Я слышу сирены! Не лезь, это приказ! Тебя убьют! — Мне ПЛЕВАТЬ на приказ! — я дернул руку так, что он отшатнулся, потеряв равновесие. — ПУСТИТЕ! Я ворвался в подъезд. После уличного гама, криков и плача, в ушах стояла звенящая, пугающая тишина, прерываемая лишь далеким, но приближающимся воем сирен. В носу застоялся знакомый запах школьной столовой, мастики для пола и чего-то нового, острого — страха. Из кармана джинсов я на ощупь вытащил свой нож-бабочку — черную, потрепанную, верного спутника многих глупых мальчишеских потасовок во дворе. Проверил, раскрывается ли одним отточенным, доведенным до автоматизма движением. Да. Слава богу, эта дурацкая, опасная привычка носить ее с собой сегодня, может быть, спасет жизнь. Её или мою. Третий этаж. Прижался к холодной, шершавой бетонной стене, затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, частыми ударами в висках. Прислушался. Из кабинета географии доносились приглушенные, неразборчивые мужские голоса. Грубые, отрывистые. И плач. Тихий, надрывный, сдавленный. Светин плач. Ее голос, который я слышал всего несколько минут назад, смеющийся. Всё. Приехали. Дискуссии закончились. Мне было плевать на всё — на родителей, на школу, на будущее, на собственную жизнь. Единственное, что имело значение, было за этой дверью. Я изо всех сил, плечом, толкнул ее, и она с глухим стуком распахнулась, ударившись о стену. — Руки от нее убрал, тварь! — мой голос прозвучал низко, хрипло и до неузнаваемости чужим, злым. Они были там. Двое. Один, постарше, лет сорока, с обветренным жестким лицом и коротко стриженными волосами, держал Свету за волосы, прижимая к себе, его свободная рука была засунута за пояс. В моей руке лезвие ножа блеснуло под мертвенным, голубоватым светом люминесцентных ламп. Но тут же, почти не глядя, на меня навелся короткий, чёрный, массивный ствол пистолета. Второй, помоложе, с пустыми, стеклянными глазами и нервным подергиванием щеки. — Ух ты, какой герой нарисовался, — старший усмехнулся, обнажив желтые зубы, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Это кто, Светлана? Жених твой храбрый? — Он дернул ее за волосы, заставив вскрикнуть от боли. — Неважно. Парень, бросай ножик. Аккуратно, на пол. И отпихивай ногой ко мне. Не умничай. Разум кричал, что это ловушка, что меня сейчас убьют, что я идиот. Но пистолет смотрел прямо в меня, в центр лба. Я медленно, очень медленно наклонился, не отводя от них взгляда, положил нож на заляпанный мелом и грязью пол и легонько пнул его. Лезвие со зловещим, металлическим звоном ускользнуло вглубь класса, под ближайшую парту. — Молодец. Умный мальчик. А теперь шагом марш к своей подружке. — Он жестом, словно поводырь, направил меня к Свете. Я встал перед ней, спиной к ней, заслоняя собой, пытаясь стать живым щитом между ней и этими двумя. Я чувствовал, как она вся дрожит, прижавшись ко мне. Голова работала с бешеной, нечеловеческой скоростью, просеивая обрывки фильмов, книг, всего, что могло помочь. Нужно было говорить, тянуть время, говорить что угодно. — Послушай... — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал, не выдавал дикого страха, сжимавшего горло. — У вас сейчас двое заложников. Через пять минут, может меньше, тут будет полный ОМОН. Я слышу, они уже близко. Отпустите нас, и вам же будет лучше. Уйдете живыми. Это ваш единственный шанс. — Я сам слышал, как фальшиво звучат эти слова. — Умный, блин, нашелся, юрист-переговорщик, — старший фыркнул, и в его глазах не было ни капли сомнения или страха. Только холодная, отточенная решимость. — Нет, паренек, план у нас другой, посерьёзнее. Мы тут не для того, чтобы сдаваться. Пока он говорил, я краем глаза, почти не двигая головой, следил за вторым, тем, что с пистолетом. Тот, успокоившись, немного опустил ствол, расслабился, уверенный в своей власти и моей покорности. Его взгляд скользнул в сторону окна, на звук приближающихся сирен. Это был мой шанс. Единственный. Промежуток в полсекунды. Резкий, взрывной выпад вбок. Бросок всем телом. Я не думал, тело среагировало само. Я ударил его по вооруженной руке, пистолет с оглушительным, оглушающим грохотом вырвался из его пальцев и, ударившись о металлическую раму, вышиб оконное стекло, которое с треском посыпалось вниз. Мужик, тот, что помоложе, завизжал не своим, высоким голосом и вцепился в меня, мы свалились на пол, сбивая парты, с грохотом падая среди учебников и тетрадей. Он был сильнее, тяжелее, он пытался ударить головой, локтем, его дыхание, пахнущее табаком и потом, било мне в лицо. Но я, не помня себя от ярости и адреналина, изловчился, перекатился, оказавшись сверху, и с силой, отчаянной, вытолкнул его в зияющий, с острыми осколками по краям, разбитый проем окна. Тот, с коротким, обрывающимся вскриком, исчез в нем, в серой, дождливой пелене, и внизу послышался глухой, кошмарный звук удара. В ту же секунду огненная, ослепляющая, разрывающая боль пронзила плечо, отозвавшись горячей волной во всем теле. Старший выстрелил. Грохот в маленькой комнате был оглушительным. — Ах ты, сука! — зарычал он, целясь в меня снова, его лицо исказила гримаса чистой, неприкрытой ненависти. Дымок поднялся от ствола. Боль была дикой, невыносимой, рука повисла плетью, непослушная, тяжелая, из раны хлестнула алая струйка. Но адреналин, как мощный, яростный наркотик, заглушал всё. Я, не раздумывая, не чувствуя ничего, кроме необходимости уничтожить эту угрозу, рванулся к нему, упав на него всем своим весом. Мы рухнули. Пистолет выскользнул из его пальцев и укатился куда-то под учительский стол. Он бил меня одной свободной рукой, другой пытался достать заткнутый за пояс мой же нож. Его пальцы скользили по рукоятке. Я нащупал рядом валявшийся тяжелый деревянный стул, сгреб его и что есть силы, с криком, в котором было всё — и страх, и ярость, и отчаяние, и боль, — ударил его по голове, по виску. Раздался глухой, костяной, влажный звук, и он обмяк, беззвучно сползая на пол, на окровавленный линолеум. В классе воцарилась неестественная, звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, свистящим, сдавленным дыханием и тихими, сдавленными всхлипами Светы. Из плеча, сквозь разорванную ткань куртки и футболки, сочилась, пульсируя, тёмная, густая кровь, по руке и спине стекали тёплые, липкие струйки. Воздух пах порохом, кровью и страхом. — Свет... Свет, ты как? — я подполз к ней, пытаясь одной, здоровой рукой дрожащими, окровавленными пальцами развязать веревки, туго стягивавшие её запястья. Голос срывался, не слушался, в горле стоял ком. — Они тебя... не тронули? Скажи!— лепетал я какие-то бессмысленные слова. Она не отвечала. Просто вцепилась в меня, в мою окровавленную куртку, беззвучно, конвульсивно трясясь в истерике, ее слезы текли по моей шее, смешиваясь с потом, дождем и кровью. Ее тело было холодным. — Всё... Всё уже... Тихо, тихо, солнышко моё, — я прижимал ее к себе, сам едва стоя на ногах от боли, шока, потери крови и дикой, всепоглощающей усталости. — Всё кончилось. Я тут. Я с тобой. Всё кончилось... — я повторял это как заклинание, не веря в это сам. Мы сидели так на холодном, грязном полу, среди обломков парт и разбитых надежд, казалось, целую вечность. Потом в коридоре, сначала отдаленно, а потом все ближе, послышались грубые, отрывистые крики: «Шторм! Шторм!», тяжёлый, мерный, быстрый топот десятков ботинок по бетону. Дверь, которую я не закрыл, с глухим ударом распахнулась до упора, и в класс, заполняя его своим присутствием, ворвались люди. Высокие, массивные, в чёрной, грозной форме, с забралами на шлемах, с надписью «ОМОН» на бронежилетах. Десятки стволов автоматов были направлены в разные углы комнаты. ... Меня выводили из школы под руки, мои ноги почти не слушались. После полумрака коридоров и класса слепящий свет мигалок полицейских машин и скорых резал глаза. Они заливали всё пространство вокруг тревожным, нервным, прерывистым алым и синим светом. Казалось, весь мир состоял из этих двух цветов. И тут я увидел их. Отца и маму. Они стояли за лентой оцепления, их лица были искажены гримасой такого ужаса и надежды, что было больно смотреть. Мама, увидев меня — грязного, бледного, с пустым взглядом, всего в крови, с перевязанным плечом, — издала странный, сдавленный, нечеловеческий звук, нечто среднее между стоном и криком, и ее ноги подкосились, она начала оседать на мокрый асфальт, но отец, сам смертельно бледный, с трясущимися руками, но невероятно собранный, крепко, до побеления пальцев, держал ее, не давая упасть. Меня усадили в открытые двери скорой помощи. Фельдшер, немолодой мужчина с усталыми глазами, бормоча что-то успокаивающее, бессмысленное вроде «все уже позади, сынок», стал обрабатывать рану, его руки были быстрыми, точными и уверенными. Спирт жёгся. — Повезло тебе, парень, чисто по касательной прошло, — сказал он, уже накладывая тугую, белую повязку. — Кость цела. Мышцу задело, будет болеть, но жить будешь. Держись. Но я почти не слушал. Его слова доносились как сквозь вату. Глазами, затуманенными болью, усталостью и шоком, я искал в толпе, среди мельтешащих фигур, Свету. И увидел. Ирина Владимировна, с разбитой в кровь коленкой, с порванным платьем, сорвав каблук, подбежала к дочери, которую только что вывели из подъезда, завернутую в алюминиевое одеяло, схватила ее в охапку, прижала так, будто хотела вобрать в себя, спрятать от всего мира, и зарыдала — громко, безудержно, не стесняясь, прижимая к себе, целуя ее мокрые, грязные волосы, лицо, плечи. Они стояли так, посреди этого хаоса, обе трясясь, сбивая друг друга с ног, но нераздельные, единое целое. Потом учительница, оторвавшись от дочери, подошла ко мне, к машине скорой. Ее лицо было опустошенным, исчерпанным до самого дна, но в ее красных, заплаканных глазах, в самой их глубине, горела бесконечная, безмерная, почти невыносимая благодарность. — Максим... — ее голос был тихим, хриплым от слёз и крика. — Ты... ты её спас. — Она снова разрыдалась, закрыв лицо руками, ее плечи тряслись. — Спасибо. Я... я тебе вечно благодарна. Всю жизнь... Всю оставшуюся жизнь... — она не смогла договорить, слова утонули в рыданиях. Я просто молча, с трудом, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сил на слова, на эмоции, на что бы то ни было не было вообще. Только пустота, гудит в ушах и ноющая, дергающая боль в плече. Когда машина скорой тронулась, увозя меня от этого места, которое еще несколько часов назад было просто школой, я откинулся на жесткие, холодные носилки и закрыл глаза. Но картинки продолжали проноситься перед веками. В ушах все еще стоял оглушительный, навязчивый вой сирены, перед глазами плясали, сменяя друг друга, лица — испуганное, маленькое, доверчивое Ксюши, искаженное ужасом и надеждой Светы, пустое, безжизненное, уставшее — дяди Миши. Рука под тугой повязкой ныла, горела, обещая долгое, мучительное заживление и, наверное, шрам, который останется навсегда. Наконец-то этот бесконечный, растянутый в вечности день подходил к концу. Но я понимал, всем своим израненным, усталым существом понимал — для нас всех, для каждого, кто был здесь сегодня, он только начинался. Мы переступили через что-то, и обратной дороги не было. Мы все уже стали другими. Навсегда.