Увлекательная жизнь Максима Олеговича

На первый урок я приплелся с опозданием в добрых десять минут, но, по счастью, выпала физра. Наш учитель физкультуры, Михаил Иванович, мужчина с лицом боксера-пенсионера и душой уставшего от жизни тренера, относился к моим периодическим задержкам философски снисходительно. Его кредо было простым: главное, чтобы спортивная форма была надета, а на самом уроке ты не сачковал. Я влетел в спортзал, запыхавшийся не столько от бега, сколько от растрёпанных мыслей, крутившихся в голове с самого утра. — Здравствуйте, простите за опоздание, — выпалил я, пытаясь перевести дух и чувствуя, как на меня смотрят два десятка пар глаз. — Проходи, Брагин, мы как раз начали разминку, — кивнул учитель, и я, поймав его короткий, одобрительный взгляд, поспешил встать в общий строй. И как назло, прямо передо мной в шеренге оказалась Света. В обтягивающей белой футболке и чёрных лосинах, которые подчёркивали каждую линию её стройного, до боли грациозного тела... Эта её упругая, соблазнительная попка, которую я вчера... во сне... держал в своих руках... «Так! Стоп! Макс, немедленно прекрати, идиот!» — закричал я сам себе в голове, чувствуя, как горячая кровь приливает к щекам и куда-то ниже. — «Думай о чём-то отвратительном! Срочно! О чём? Придумал! Старые голые бабушки. Старые голые бабушки в бане, с обвисшими грудями и морщинистой кожей. Совсем, абсолютно не сексуально, противно, тошнотворно!» Стараниями этой жуткой, сюрреалистичной картинки мне наконец-то удалось взять себя в руки и подавить накатившую волну возбуждения, от которой потемнело в глазах. Пока мы выполняли наклоны и приседания, я дал себе строгий, почти армейский зарок: ни под каким предлогом не смотреть на Свету, не встречаться с ней взглядом и, по возможности, не вступать в разговоры. Лучше уж перестраховаться и выглядеть букой, чем выдавать себя с головой, краснея и заикаясь при каждом её слове. В таком режиме отстранённости и непрекращающейся внутренней борьбы мне каким-то чудом удалось протянуть четыре урока из шести. После четвёртого урока, который была ненавистная алгебра, я чувствовал себя как выжатый лимон. Мозг отказывался воспринимать хоть какие-то формулы, превращаясь в подобие вареной каши, а всё моё существо жаждало хоть какой-то разрядки. Я потащил курить Пашку в наше привычное, продуваемое всеми ветрами убежище за углом главного корпуса школы. — Паш, я, походу, конкретно влип, — мрачно начал я, с наслаждением закуривая и чувствуя, как горький, знакомый дым наполняет лёгкие, принося минутное облегчение. — Чё, контрошку завалил? — равнодушно выдохнул дым Паша, прислонившись к шершавой кирпичной стене. — Да контроша хер с ней, тройку как-нибудь нарисуют. Дело серьёзнее. Я, походу, влюбился, — я посмотрел на друга, ожидая его привычной саркастической ухмылки. — Ого! — Пашка поднял брови, и в его глазах вспыхнул неподдельный, почти научный интерес. — И кто же эта счастливица, сумевшая растопить ледяное сердце великого Макса Брагина? — Светка... Новенькая, — сделал я глубокую, нервную затяжку, выпуская дым струйкой в прохладный воздух. — Та самая, что с тобой за партой сидит? — уточнил Паша, и в его голосе зазвучали нотки неожиданного уважения, будто я совершил нечто выдающееся. — Она самая, — кивнул я, глядя на тлеющий кончик сигареты, словно в нём были ответы на все мои вопросы. — С чего ты вдруг решил, что это именно любовь, а не так... временное помешательство на почве гормонов? — Паша смотрел на меня с нескрываемым любопытством, как учёный на подопытного кролика, выдающего неожиданную реакцию. — Ну, ты понимаешь... С ней всё по-другому, — начал я, с трудом подбирая слова, чтобы объяснить необъяснимое. — Она — другая. Не такая, как все эти дуры. Меня к ней прям тянет, как магнитом, понимаешь? Хочется просто быть рядом, слышать её смех, видеть, как она улыбается, как глаза у неё блестят. Мне отец когда-то говорил, что когда встретишь Ту Самую, то сразу поймёшь. И все другие девчонки будут нахрен не нужны. Только её будешь хотеть. Её обнимать, целовать, кружить с ней на паркете... забирать из роддома... гулять в старости в парке, держась за руки... — Э-э-э, Брага, ты чёт уже загнул, — перебил меня друг, рассмеявшись его грубоватым смехом. — Про роддом и парк в старости — это сильно, даже для записного романтика-недоучки. — Нет, я чувствую, чёрт возьми, — упёрся я, внезапно осознавая, что говорю это абсолютно искренне, без тени своего обычного цинизма. — Вот это — оно. Точнее, она. Пашка покачал головой, но спорить не стал, видя мою нехарактерную решимость. — Ладно, разберёмся мы с твоей внезапной любовью. Докуривай и пошли, а то на географию опоздаем, а Марья Ивановна сегодня злая как черт. --- Я пришёл домой под вечер, чувствуя странную, разрывающую изнутри смесь опустошённости и тихой, робкой надежды. Родителей ещё не было, а вот моя младшая сестрёнка Ксюша уже сидела на кухне, склонившись над учебником по природоведению, её светлые волосы падали на страницы. — Привет, маленькая моя, — я подошёл и нежно поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах детского шампуня с запахом ромашки. — Привет, Максимка! Нормально, а ты как? — она тут же отложила учебник и подвинулась, давая мне место рядом на диване, её глаза смотрели на меня с безграничным доверием. — Да тоже ничего, помаленьку, — вздохнул я, скидывая тяжелый рюкзак с плеч и тяжело плюхаясь на мягкую обивку, чувствуя, как усталость накрывает с головой. Я прилёг, закрыв глаза, пытаясь упорядочить тот хаос, что царил в моей голове, но Ксюша, обладающая природным, почти мистическим даром чувствовать малейшие оттенки моего настроения, не унималась. — Максик, а можно вопрос? — Да, конечно, малыш. Что такое? — приоткрыл я один глаз, глядя на её внезапно ставшее серьёзным личико. — Ты влюбился? — выпалила она и смотрела на меня с хитрой, всё понимающей улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. Я аж подпрыгнул на диване, как ошпаренный. — Чего? С чего ты вдруг такое взяла, Ксюш? — попытался я сделать невинное лицо, но она только рассмеялась. — Ну, это же очевидно! — её смех прозвенел в вечерней тишине кухни, как колокольчик. — Ты весь день ходишь как в воду опущенный, вздыхаешь, в потолок смотришь, на звонки не отвечаешь... Ты влюбился в девочку, и не надо тут глаза закатывать! Я тебя насквозь вижу, маме будешь врать. — Ну... — я сдался, понимая, что от этой пронырливой девчонки, знавшей меня лучше, чем я сам, ничего не скроешь. — Даже если это так, то что дальше? — А я за тебя рада! — её глаза засияли так, что, казалось, озарили всю комнату. — Ты только не тупи, ладно? Если она тебе нравится — действуй. Ухаживай, дари цветы, будь рыцарем! Вдруг это твоя судьба? — Ксюш, какая нахрен судьба? — я фыркнул, пытаясь сохранить маску цинизма, но в душе её простые, детские слова нашли самый живой и болезненный отклик. — Обыкновенная, — она положила свою маленькую, тёплую ладонь мне на руку, и это простое прикосновение почему-то успокоило меня лучше любых слов. — Братик, ты же у меня умный. Я знаю, что ты сможешь её завоевать, если захочешь. Причём ты у меня такой красивый, — она сделала такие же жалобные, умоляющие глаза, как кот из «Шрека». — Не тормози, пожалуйста, а то потом будешь жалеть всю жизнь. — Ладно, ладно, всё понял, умница, — не удержался я от улыбки, сжимая её руку в ответ. — Иди уроки делай, а то мама придёт, а ты не готова, и нам обоим влетит. Ксюша упорхнула в свою комнату, а я остался лежать в наступающей вечерней тишине, прислушиваясь к ровному биению собственного сердца. Этой крошке всего одиннадцать лет, а она, кажется, разбирается в жизни и в этих дурацких человеческих чувствах лучше, чем я со своими шестнадцатью и репутацией отпетого циника. Но она, черт возьми, права. Надо действовать. Сидеть сложа руки и строить из себя жертву обстоятельств — точно не вариант. Осталось только понять, с чего же, собственно, начать.