Моя уязвимость, моя человечность

Не горит давно, не болит в груди — сердце мёртвой некому бередить, я давно как тень по земле скольжу да в кошмарных снах навеваю жуть, мне известны слабости все твои — этот страх однажды тебя сгноит…

…но ты сам являешься по ночам — иль безумен попросту, иль смельчак — и, как жемчуг, сыплешь в ладонь слова, и всё чаще тянешься целовать. До рассвета ты говоришь со мной — и во взгляде больше не так темно, и тепло пульсирует под ребром.

— Асташ

За ночь Киран так и не сомкнул глаз. Он рассматривал спящую Лорен, едва-едва касался пальцами её черт, гладил костяшкой щеку, бесчисленное количество раз зарывался рукой в мягкие волосы, расплёскивая рыжую волну по подушке. Лечь бы рядом, прижать к себе, вдохнуть запах тела… он помнил её влюбленной, нежной, доверяющей до крайней черты, и помнил при том так явственно, что это доставляло боль. Дико было не касаться её, не целовать всюду, куда ложится взгляд, не говорить в кожу все возможные несусветности, не смеяться в поцелуй, не дышать ею. Сидя подле её постели ночью, это ощущалось особенно жестоко. Уже под утро, прежде чем уйти, он прошёл по этажу в правое крыло. Насколько он знал, там, в самой солнечной комнате особняка жила любимица всех обитателей поместья. Дойдя до неё, он осторожно, чтобы не издать звука, отворил дверь. Из проема виднелась торчащая из-под белоснежного одеяла копна таких же смоляных и кудрявых, как его собственные, волос. При виде кудрей Кирана уже бросило в дрожь. Он знал её как мисс Синклер, самую младшую, самую своенравную ученицу в группе, а она знала его, учителя по классическому рисунку, и несомненно очень любила, как способны влюбляться в учителей малые дети. Но он пришёл к ней не как Мистер Лакруа. Сейчас он был Кираном Уайтом — её потерянным много лет назад отцом. Он пришел не к ученице, не к маленькой мисс Синклер. Киран пришёл к своей дочери Софии. Мужчина прошел в комнату, осев на пол рядом с постелью дочери. Она спала в точности как Лорен, закинув ногу на одеяло, спрятав руку под подушку. Веки дрожали во сне, а губы бормотали. Он сумел разобрать: — Папа… папа… Кровь в венах застыла. Его вывернуло наизнанку и наугад полоснуло по органам, расплескав внутренности по комнате. Силы из ног ушли. Киран оказался смертельно слаб перед правдой: насколько же Софии в самом деле не хватало его всё это время, что в случайный момент он застал её зовущей его во сне? Он чудовище. Мерзавец. Скотина. Монстр. Вот, о чём говорила Лорен всё это время. Он бросил их. Бросил её. Бросил Софию. И если Лорен сумела, озлобившись, это пережить, то София была всего-навсего ребенком. Как, должно быть, больно было от этого факта самой Лорен. Интересно, говорила ли ей София, что ей не хватает отца? Спрашивала, где он? Кто он? Он смотрел на спящую дочь, и собственная беспомощность полосовала его, рвала на куски. Обнять бы её спросонья, расцеловать, сказать, как сильно он, почти совсем не зная, уже любит. Рассказать правду — о том, что это он её папа. Что никогда и ни за что на свете теперь не оставит их с Лорен. Потому что любит обеих больше всего в этом мире, и всегда любил. Киран тронул веснушчатую щеку, провел пальцем по скуле. София взяла бледность от мамы, и от нее же забрала манеру презабавно морщить нос, когда что-то не получается, сопеть на выдохе, когда сон становится глубже. Она была её маленькой копией, такой очаровательной и уже до безумия любимой… Что это

причиняло

боль.

Киран осторожно коснулся губами укрытого пушистыми волосами виска, и девочка сонно застонала, вздрогнула, напугав его до смерти. И снова тихо, сдавленно позвала: — Папа…

***

Лорен проснулась на рассвете: её разбудил скользнувший по подушке солнечный луч, тронувший щеку. К коже липло ощущение чужого тепла, но в комнате помимо неё никого не было. Она была за это благодарна Кирану. Видеть его сейчас не хотелось. Она прошагала к туалетному столу, нашла на нём свёрток его рисунка. Развернув, скользнула взглядом по собственным чертам — и скомкала в ладони лист. Отныне эта несусветная глупость её не потревожит. Явившись на работу, она обнаружила целый список вещей, вызывавших в ней омерзительную тошноту. Каждый в этом чёртовом отделении считал своим долгом подойти к ней, взять за руку, заглянуть в глаза и сказать, что соболезнует ей. Стол Харви был уставлен цветами — и среди них, будто в насмешку, оказались гиацинты. Лорен вот уже несколько лет занимала должность главного детектива, и дело Фиолетового Гиацинта должно было достаться ей, но… — Меня беспокоит присутствие твоего личного интереса в этом деле, — Тристан подбирал слова, чтобы звучать как можно мягче. Но Лорен сидела против него стальной струной. — Не пойми меня неправильно, я не сомневаюсь в твоём профессионализме, но Харви был близок тебе. — Он был близок всему отделу, — обозначила Лорен в протест. Руки были сложены на груди, подбородок вздёрнут. Она невольно стучала носком туфли по полу и очень, очень сильно переживала. Внутри, под слоями масок, её била крупная дрожь. — Лорен, он был тебе женихом, — Тристан склонил голову, смиряя племянницу пускай и мягким, но серьезным взглядом. — Даже не смей сравнивать. Ты не можешь быть в порядке, и это нормально. В конце концов, ты только что потеряла возлюбленного, — на этом слове внутри неё треснула струна, что стягивала все внутренности. Она поморщилась, ощущая на языке вкус крови, захлёбываясь в ней, приправленной ядом, с того самого момента, как увидела тело с приложенным к губам гиацинтом. Она помотала головой — Тристан по-прежнему говорил с ней. — …именно поэтому я не могу позволить тебе вести его дело в одиночку — в первую очередь, потому что переживаю за тебя. Его возглавит Марч. — Что? — она подскочила на ноги. — Но это моё дело! — опомнившись, Лорен понизила голос. Осторожно опустилась на край стула, сжав ладони в кулаки. — Никто кроме меня не может вести его, — она зажмурилась. Ощущение собственного проигрыша отдавалось горечью, язык от него немел. В конце-концов, она была беспомощна. В голосе послышалась мольба. — Я должна найти и наказать виновного. Никто другой, я. Тристан покачал головой. Он сопереживал, сочувствовал, сожалел — ведь ему и самому нравился Харви, он был уверен, что этот замечательный парень сделает его племянницу и внучку счастливыми — однако ничем не мог помочь ей. Это решение было навязано ей эмоциями, и оно не приведет ни к чему хорошему. — Я не запрещаю тебе заниматься этим делом… — начал было он. — Да, просто делаешь так, чтобы Марч присматривал за мной, будто я не могу справиться со своими чувствами, — теперь в голосе не было ни боли, ни мольбы. Остались только стальная уверенность и щепотка горечи. Ей вспоминался день, когда она потеряла свой значок. — Прошло много лет — а я не повторяю своих ошибок. Золото глаз продолжало нервозно скользить по комнате, руки то и дело сжимали край манжета. Тристан поднялся из-за стола и сел на стул рядом с Лорен, взял её руку в свою, и накрыл второй. — Я верю в это даже больше, чем ты сама, — произнёс он тихо. Тристан улыбался, во взгляде было разлито тепло. — Знаю, какой ты профессионал, и верю, что ничто не остановит тебя перед правдой. Тебе по зубам это дело, — сжатой ладонью. — Но моё решение не изменится. Лорен хмыкнула, скривив губы. — Пусть будет так. Она мгновенно покинула кабинет, и направилась в архив. Отсалютовала архивариусу Стиву, с которым уже здоровалась ранее, и направилась прямо к полке, которую знала вдоль и поперёк. Подставленная стремянка, нашедший букву «Ф» палец. Лорен успела отказаться от предложенной Стивом помощи, и вместе со сложенными друг на друга тремя пухлыми папками спуститься вниз. Она прошагала с ними до своего кабинета — который технически был скорее детективным штабом — и рухнула на стул. Разложила их перед собой от самого раннего дела к позднему. Лорен очень хорошо знала их содержимое: когда-то, когда он только оставил её, она подробно изучила каждое его преступления, каждый грех за его душой. Ей руководил не мазохизм, как ни странно, а желание так жгуче и навсегда возненавидеть его, чтобы из сердца вышла эта омерзительная слабость. Он сделал с Лорен худшее, что можно было сотворить с женщиной её склада — позволил быть уязвимой рядом с собой. А потом ушёл, навсегда перечеркнув для неё шанс когда-либо снова открыться мужчине. Познакомившись с каждой его жертвой, пережив каждое убийство, пропустив его катану через собственное тело десятки, сотни, тысячи раз… У неё не вышло возненавидеть его. Кирану было пятнадцать, когда он совершил своё первое убийство, и преступлением его Лорен не считала. В личном деле его, само собой, не было. Лорен очень хорошо представляла себе Кирана в тот день — бедного едва выжившего ребёнка с такой силой духа, какая не снилась взрослым мужчинам. Она годами крутила на языке эту историю, закрывала глаза и представляла себя на его месте: звуки, запах, ощущения, его чувства и мысли. И плакала самыми горькими слезами. Первая папка датировалась ХХ20 — XX22. Лорен пролистала её, морщась от боли. Когда Ардхалис узнал о том, кто такой Фиолетовый Гиацинт, Кирану было семнадцать лет. Лорен хорошо помнила себя в семнадцать — она заканчивала школу и готовилась к поступлению в академию. Всё её время было занято учёбой и мыслями о будущем, а он в это время привязывал мёртвое тело к люстре Грейчапел. Она зажмурилась, представляя его лицо: юношу с синими глазами, с прекрасной душой, облитой кровью. Как, должно быть, тяжело это было — отнимать жизни, когда ты едва обрёл свою собственную? Когда знал её цену и сладость лучше чем кто-либо. Лорен представляла себя на его месте, семнадцатилетнюю, думающую, что она уже взрослая и знает о жизни всё, и понимала, что сломалась бы, окажись на его месте. Каждое преступление было совершено ею и с ней. Она отодвинула от себя папку, смотря в никуда. Пальцы прошлись по датам на следующей папке: XX23-XX24. Кирану двадцать лет. Лорен была лучшей в академии, симпатии парней и девушек перестали заканчиваться ухаживаниями. Её жизнь только начиналась, и она была неплоха — что бы сама она в тот момент ни думала. Она была молода, умна, амбициозна, а у Кирана никогда не было возможности быть просто подростком и просто юношей. Он приносил себя в жертву каждым совершенным грехом, на шесть футов глубже очередным телом. Ардхалис представлял Фиолетового Гиацинта, виновника резни на улице Хэнбери, настоящим монстром, чудовищем из страшных сказок. Но Киран Уайт был всего лишь юношей, который должен был только-только начинать жить: заниматься учёбой, строить карьеру, дружить, любить. Всё это у него отняли. Последняя папка вызывала наибольшее отвращение, её содержимое было прожито ею самой — XX27-XX28 годы. Лорен провела кончиками пальцев по обложке, опустила на неё лоб. Это была их история: от начала и до конца. Она так и не смогла её открыть. Почерк Фиолетового Гиацинта был прост: холодное оружие, много крови, стебель гиацинта — завершающий штрих. Цветы были для Кирана способом попросить прощение. Он возлагал их, будто на могилу, провожая жертву в последний путь. Никакая это не издёвка над властью, как думали все. Белла допустила, пускай и не слишком очевидную, но грубую ошибку: в её случае гиацинт не был извинением. Он был провокацией. С этого уже можно было начинать. Девушка направилась к Марчу, и вместе с ним они навестили Грейс. Девушка сидела, повернувшись спиной к двери, кончик высокого белого хвоста касался поясницы. Этот хвост, белизна халата и стерильность лаборатории, слившись в одно, заставили тошноту скрестись по горлу. Грейс в пол-оборота кивнула им и пригласила к себе. Садиться ни Лорен, ни Марч не стали. Девушка отставила микроскоп и пододвинула к себе доску с приколотыми к ней фотографиями. На ней были те фото, что она сама сделала на месте преступления. Ручка ткнула в одно из них — изображавшее колотую рану. — Смерть наступила от обширной потери крови. Убийца задел сердце, рассёк аорту в нескольких местах, а ещё повредил печень и мочевой. С телом обратились так, будто это тряпичная кукла. Но! Это совсем не главное. А главное то, — она ткнула в другую фотографию: на ней был крупным планом заснят рот Харви. Тошнота стиснула глотку, Лорен слишком хорошо помнился вкус этих губ. Даже на черно-белой фотографии были различимы пятна на коже. — Вокруг рта можно заметить следы поражения ядом: сине-фиолетовые пятна, где-то чёткие по контуру, где-то выходящие за его пределы. Форма нечёткая, смазанная. Гематомы расходятся по слизистой во рту, — Грейс ткнула пальцем в ещё одно фото: на нём гиацинт был убран в сторону, и вывернутая губа была почти чёрной. — Это мог быть «поцелуй смерти»? Грейс и Марч синхронно обернулись к Лорен. — Вполне… — Грейс пожевала губы. — Я взяла образец кожи на месте этого пятна, и нашла следы интоксикации в крови. Но даже если яд был в лёгкой концентрации, он должен был отравить убийцу — если мы говорим о «поцелуе смерти». — Яд не мог стать причиной смерти? — спросил Марч. — В большей концентрации и по прошествии долгого времени — мог. Но в нашем случае смерть наступила от потери крови. Лорен задумалась. Что произошло с Беллой? Неужели она в самом деле отравила себя, чтобы отравить его? Она нахмурилась. Это всё выглядело очень странно. — Знаешь, что кажется мне подозрительным, — Лорен обратилась к Марчу, пожевав губы. — Фиолетовый Гиацинт никогда не использовал яды, ведь так? — Ты права, никогда. Фиолетовый Гиацинт считался мужчиной, но этот способ убийства очень… женственный. Я про яд в целом и «поцелуй смерти» в частности. Удалось найти на теле чужое ДНК? — Боюсь, нет. Ничего. Лорен ощутила едва уловимый укол разочарования. — А что насчёт рисунков? На них ничего не оказалось? — Только его кровь. Ни чужого ДНК, ни пальчиков. — Тупик? — спросила Лорен совсем тихо. — Будто бы, — согласился Марч ещё тише. — Выводы делать рано, но я подозреваю, что это подражатель, — сообщила Лорен Марчу по пути от лаборатории к офисам. — Слишком много нюансов, которые выбиваются из общей картины. У меня есть версия, но она нуждается в доработке, — тёмная, невеселая улыбка потянула губы.

***

Когда Лорен добралась до пещеры, Киран уже был там. Увидев её, он расплылся в улыбке. — Я уж было думал, ты бросишь меня здесь одного… Скучающего, нуждающегося. Лорен закатила глаза. Он был одет в свою глупую рубашку с завязками и чёрные брюки, и одного его вида в отсутствии этих дурацких шуток уже было достаточно, чтобы от déjà vu у неё закружилась голова. Ей всегда нравилась эта чёртова рубашка, всегда она будила в ней дикие, не принадлежавшие ей, мысли. Она помотала головой, прогоняя их прочь. Не сказать, что это помогло. Однако она прошла вглубь пещеры, ближе к нему. — Грейс нашла на губах и слизистой Харви яд, — Лорен достала из внутреннего кармана пальто несколько фото, разложив их перед Кираном веером. — Предположительно это «поцелуй смерти». Ты когда-нибудь слышал, чтобы Белладонна занималась подобным? — Едва ли, — произнёс он растеряно. — Она слишком заботится о собственной внешности… и здоровье, — Киран задумался. Пальцы коснулись пятен на фото. — Но это «поцелуй смерти», вне всяких сомнений. Если бы он просто выпил яд, губы и кожа вокруг не пострадали бы так. Да и, пускай Белле такое не свойственно, это вполне в её духе, скажи? Лорен ему ничего на это не ответила. — Она не оставила отпечатков и ДНК. Единственная наша улика — яд. Впрочем, что за яд, пока неизвестно. Если не яд гадюки, нам будет не за что зацепиться. — Что насчёт клинка? — Киран сложил руки на груди. — Длинное, прямое лезвие неизвестного происхождения. Похожее на твою катану, судя по всему. Киран издал звук, похожий на смешок. — Белла отвратительна с длинными мечами, ей идут разве что кинжалы. У неё не было шансов убить его катаной, поэтому она использовала яд. Всё ведь предельно просто? — Не совсем, — Лорен покачала головой, раздумывая. — Я понимаю, что это подражатель, Марч тоже догадывается, вероятно. Но вот устроит ли эта версия наше начальство, Королеву и общественность… — Не устроит, — ответил Киран за неё. — Ищи они даже Золотую Гадюку, убившую за свою карьеру не меньше людей, они поверили бы в версию с подражателем. Но Фиолетовой Гиацинт — мозоль на теле Королевства. Он нужен им мёртвым. Лорен взглянула на него, в уме мелькнуло беспокойство. Будешь ли ты — с учётом этого всего — в порядке? Она помотала головой, отгоняя эти мысли, будто назойливых мух. Это всё эти чёртовы папки с делами и глупые воспоминания. Киран поднялся со стула и припал к стене спиной, покручивая в руках короткий, аккуратной формы кинжал. Он вычертил им в воздухе пару дуг, после чего запустил в мишень. — Ты никогда, скажем, не скучала по нашим спаррингам? — Что? — Лорен сложила на груди руки, глядя на Кирана с прищуром. Что бы он ни задумал, ей это уже не нравилось. — Я почти уверен, что Белла рано или поздно придет к тебе. Не пойми неправильно, но мне страшно за тебя. Вдруг она решит навредить тебе? Лорен выгнула бровь, усмехнувшись. — Кем ты себя возомнил? Защитником? — острый подбородок поднялся, и Киран вновь задумался о том, что позволил бы ей вспороть себе им горло. — Я всегда была в состоянии постоять за себя самостоятельно. Без чьей-либо помощи, уж тем более — твоей. Да? А как же те разы, когда я вместе с чужими жизнями выдирал тебя из плена? Когда вырезал половину Призрачной Косы ради тебя? Чтобы они не смогли дотянуться до тебя своими грязными лапами? Он не мог сказать ей подобного. Оставалось принять поражение и продолжить борьбу. — Значит, ты без труда меня уделаешь, — он поднялся, вставая в стойку. — Ну же, дорогая, давай. Или тебе… Нет. Не смей. — … слабо? Внутренне она вскипела от гнева. Но Кирану досталась лишь всё та же керамическая маска. Лорен оказалась справа от него внезапно, и бросилась с кинжалом. Киран дал ей фору, позволив застать себя врасплох, но мгновенно пожалел о том: Лорен дотянулась клинком до его тела и вспорола ему рубашку. — Она была моей любимой! — взревел он. Но соврал бы, если бы сказал, что это не позабавило его. Не разбудило в глубине груди жажду. Тонкое, изящное тело позволяло ей быть лёгкой, маневренной. То, как сражалась она, было похоже на танец — но когда мотылёк подлетал достаточно близко, удар был жалящим, крепким. Киран по большей части наблюдал за ней и отражал её удары, потому что чертовски не хотел, чтобы спарринг заканчивался. Они сражались несколько минут, а воздух уже удушающе пах ею и кружил ему голову. Больше всего на свете хотелось прижать её к себе и поцеловать. Пусть рвётся, пусть бьётся, пусть потом даст ему хоть тысячу пощёчин. Но Киран знал, что когда их губы столкнутся, она будет желать этого также страстно, как он. Ей удалось воспользоваться тем, что Киран отвлёкся. Лорен опрокинула его подножкой, и опустилась всем весом ему на грудь. Руки прижаты к земле её руками. — Где-то я уже видел подобное, — забормотал он, тяжело дыша. Лорен дышала также, и стоило нити взглядов натянуться, её прошибло током. Она хотела было подняться, но Киран играючи высвободил руки из её хватки и опустил ей на талию. — Ты куда-то собралась? — Пусти, — сухим выдохом. Она снова злилась, и ощущение её ярости пускало ему по коже ток. Ни с чем не сравнимое, сладкое чувство, которым саднило горло. — Не хочу, — произнёс Киран ей почти в самые губы. Дыхание жгло лицо, Лорен чувствовала его тело своим — каждой клеткой. — А ты хочешь? — Иначе я бы не просила. — Хотел бы я обладать твоим даром, — Киран отпустил её. — И знать, говоришь ты правду или лжёшь. — Давай ещё раз, — Лорен по-прежнему восстанавливала дыхание, разминая до кучи руки и ноги. — Но ты будешь драться как Фиолетовый Гиацинт, а не как идиот. — Эй! Когда они снова схлестнулись двумя волнами, поединок не был похож на то, что было до. Лорен больше не порхала мотыльком, а Киран не любовался ею, подпуская в опасную близость, разрешая жалить. Они двигались как два диких зверя, сражавшихся за жизнь и за смерть. Будто Киран был гиеной, и пытался забрать у Лорен её львёнка. Закончилось всё быстро, но время для него них успело остановиться, замереть, и мгновения растянулись до минут. Киран выбил у неё из рук кинжал, прижал Лорен к земле: из этой хватки было не вырваться. Время остановилось. Биение сердца было сбито, дыхание сорвано, и схлестнувшиеся взгляды позволили им слиться воедино. На мгновение. Лорен подалась вперёд, касаясь его губ своими, и танец их тел продолжился. Киран застонал ей в губы, Лорен углубила поцелуй, и он отпустил руки, скользнув ими ей в волосы. Девушка воспользовалась этим, и оказалась сверху. Теперь его руки были прижаты к земле. Они оказались там же, откуда начали, и Лорен отстранилась. Киран едва удержал в горле рык, в груди — разочарованный стон. — Ты играешь грязно, — заметил он. — А ты не умеешь проигрывать, — Лорен приблизилась к его губам, издеваясь, касаясь их одним дыханием. — Я-то не умею проигрывать?! — Киран дёрнул бёдрами, с удовольствием отметив разыгравшуюся в глазах Лорен тьму. — Если бы я не умел проигрывать, ты бы уже не могла говорить, mon amour. Соблазн был велик. Но одного отблеска мысли о мёртвом Харви было достаточно, чтобы желание отбыло, будто луна приказала воде оставить берег. — Отпусти, — потребовала она, и на этот раз Киран не стал спорить. Он чувствовал её, видел, слышал в конце концов. Никогда и ни за что он бы не сделал то, что ей не понравится. — Кхм… Что ж… — Киран постарался вернуть им обоим веселый настрой. — Если ты и с Беллой собираешься играть настолько грязно, боюсь, у неё нет никаких шансов. Губы Лорен скривила улыбка.

***

Лорен оказалась дома, когда время перевалило за полночь. Она ожидала увидеть особняк тёмным, однако во всём доме горел свет. Странно. София и Люси в это время спят, а остальная прислуга расходится по своим домам. Тристан, конечно, мог бодрствовать, но у себя, не в гостиной, занимавшей два этажа и пригодной для официальных приёмов. Путь от ворот до двери она пересекла бегом. Нечто подсказывало, что ей было чего бояться. Дверь оказалась открытой, и, стоило войти, Лорен оказалась ослеплена светом. Он горел везде — каждая лампочка была включена, каждый светильник зажжён. В доме удушливо пахло цветами, самыми ненавистными ей. На негнущихся ногах Лорен дошла до гостиной — она вся была уставлена гиацинтами. Бесконечные ящики с ними всюду, что некуда ступить, взгляд без конца застревал в синеве, а от интенсивности запаха тошнило. В гостиной Лорен увидела свою малышку играющей в чаепитие с силуэтом, знакомым ей каждой линией, каждым изгибом и надломом. Нежно-розовые завитки волос дрожали — судя по всему, она смеялась. В пол-оборота была заметна дьявольская улыбка. Белладонна обернулась к ней. Взглянула в глаза Лорен с вызовом, сомкнув когтистую ладонь на голове малышки Софии. Обыкновенно идеально очерченные алым губы были неровно накрашены, а кругом рта пестрело ужасающее фиолетовое пятно. Она улыбалась, словно акула, что вот-вот проглотит несчастного малька.