Неисправимые

***

Викниксор уехал в Москву на какой-то съезд работников соцвоса. Управление республикой перешло к Эланлюм. Хотя она и была человеком с сильным характером, но все же она была женщиной. Ишцы сразу же это поняли, и поняли по-своему. Они забузили. Женщина, по их мнению, была существом куда более безвольным, чем мужчина, да еще такой мужчина, как Викниксор. И этого было достаточно, чтобы ИШа закуролесила. Сначала особой бузы не было, просто расхлябалась дисциплина: позже ложились спать, опаздывали в столовую и на уроки, чаще грубили воспитателям. Но вскоре нашлись ребята, которые поняли, что из положения можно извлечь выгоду. Коноводом оказался недавно пришедший в ИШу Вячеслав Леонтьев… Происхождения он был, по ишским масштабам, высокого – сын артиста, а внешности был не очень приятной и в школу пришёл с прозвищем Бустер. Бустер родился в интеллигентной семье – отец, мать и сестра его, как сказано выше, были артистами. Привыкнув к свободной жизни богемы, родители отдали сына с самых малых лет в приют для детей артистов. Там Сивер пробыл до девятилетнего возраста и уже успел показать свою натуру. В «артистическом» приюте он воровал, хулиганил. Его перевели в Царское Село, в приют классом ниже. Там он показал себя вовсю, воровал уже запоем: у начальства, у прислуги и даже у товарищей. Учился в Царскосельской гимназии, но учиться не любил, лодырничал и притом проявил воровские способности. Из первого же класса его выгнали. Вскоре и из приюта выгнали – перевели в другой приют, для дефективных… Случилось это уже после революции. К этому времени Слава успел навеки потерять отца, мать и сестру. Отец умер, а мать и сестра уехали неизвестно куда, забыв о нем, – может быть, в горячке, а может быть, и намеренно. Долгорукий пошел по дефективным приютам, из каждого вылетал за воровство, в некоторых как будто остепенялся, но, не выдержав и проворовавшись, шел дальше. Побывал в лавре и в конце концов каким-то образом попал в ИШу. Сюда пришел он с репутацией «безнадёжного», но Викниксор принял его, так как не считал, что можно говорить о безнадёжности парня, которому только-только исполнилось пятнадцать лет. Впрочем, возраст Бустера всегда и для всех оставался загадкой. Говорил он, что ему пятнадцать лет, а по виду казалось не меньше восемнадцати. Проверить же было невозможно – метрики Леонтьева были утеряны, так что весьма вероятно, что в летах он привирал, – может быть, для того, чтобы оттянуть срок подсудности. Во всяком случае, он пришел с очень плохой славой, сразу же в ИШе начал бузить, воровать, а тут подвернулось «безвластие», и он полностью показал свою натуру.

***

Бустер был кентом Злого. Злой, сам будучи парнем развитым, любил дружить с ребятами младших классов, и притом очень часто с отъявленными бузотерами. Может быть, рассчитывал уберечь их от окончательной порчи, хотя и сам он в моральном отношении не был особенно устойчив. Бустер был хитрым и в то же время сильным. Только перед ним стушевывался Злой. Полковник, как прозвали Леонтьева в ИШе, сумел подчинить его своей воле. Однажды после уроков Слава зашёл в четвертое отделение и позвал Артура: – Идем, мне надо с тобой поговорить. Тот встал и вышел из класса. Они прошли в верхний зал и уселись на подоконник. – В чем дело? – спросил Нерчук. Леонтьев осмотрелся вокруг и, прищелкнув языком, таинственно пробасил: – Дело… Заработать можно. – На чем? Вячеслав еще раз предусмотрительно оглянулся. – Кофе… – зашептал он. – Голый барин бачил… Лесповский кофе… на дворе. Там мешок стоит. Пятёрка с Козлом дырку проколупали, фунта два в карманах унесли и чухонке за восемь кусков боданули… Слыхал? – Слыхал… Ну так что же? Слава нагнулся к самому уху Артура. – Кофе-то, он – дорогой… – Ну так что ж? – повторил Арт. – В мешке небось тысяч на сто его!.. Злой вздрогнул, потом побледнел. – Понимаю, – прошептал он. – Но я не хочу, честное слово, Слав, я этого больше не хочу… – Дурак. Счастье в рожу прет, а он – «не хочу». – Засыплемся ведь… – Ни псула. В том-то и дело, что обделаем так, что и следа не оставим. Уж поверь. Артур стоял, облокотившись на подоконник, кусая губы и бегая взором по полу. – Когда же? – спросил он. – Ночью. Тут на арапа нельзя взять, надо с хитростью. Нерчук уже согласился, а согласившись, вошёл в азарт. – Кто да кто? – проговорил он. – Вдвоем неловко, надо шайкой. Пятёрка и Козёл уже в курсе, я думаю – с ними можно закентоваться. – Идет. Кенты отыскали Баранова и первоклассника Козла. Объяснив без обиняков сущность дела, они сразу же встретили согласие. Только Кирилл слегка сопротивлялся, как до этого сопротивлялся Злой, но и он, по своему безволию, уже через полминуты вошёл в шайку. Товарищи тут же распределили роли. Слава и Артур делают дело, другие два – зекают. План похищения кофе разработали подробно, над этим долго размышляли в разрушенном сарае на заднем дворе.

***

В большой школьной спальне было тихо. Изредка поскрипывала дверца электрического вентилятора да храпели воспитанники, каждый по-своему – кто с присвистом, кто хрипло, кто нежно и ровно. Угольная лампочка, застыв, не мигала… За стеной, в квартире Эланлюм, саксонские куранты пробили два часа. В тот же момент в разных углах спальни четыре головы приподнялись над подушками и прислушались. Остальные ребята лежали не двигаясь и храпели, как прежде. Тогда четыре человека, неслышно спрыгнув на пол, крадучись пробрались к дверям и вышли в коридор. – Вниз, – шепнул Бустер. Сошли по парадной лестнице вниз, к запасному выходу из швейцарской. Но двери, обычно закрываемые лишь на засов, были теперь заперты на ключ. – Чертова бабушка! – выругался Злой. – Ни хрена, – ответил Бустеренко. – Хряем наверх, через выходную дверь. – А ключ? Слава не задумывался. – Хряемте наверх. Подкупим дежурного и баста… Когда придем, говорите, что в уборную шли, завернули покурить. Но хитрости не потребовалось. На кухне горел свет, тараканы бегали по выложенным кафелем стенам, и мерно тикали часы. Дежурный Лида сидел у стола, положив голову на руки. Бустер один прошел на кухню и, подойдя на цыпочках к Кольке, заглянул ему в лицо… Колька спал. Слава тихо открыл ящик стола и, вынув большой, надетый на проволочное кольцо ключ, так же осторожно закрыл ящик и вышел из кухни… Осталось открыть выходную дверь. Это было нетрудно. Четыре парня спустились по лестнице во двор. Ночь была жаркая. Пахло гнилым деревом и землей. В ишских окнах было темно. Лишь наверху в мансарде, где жил Алникпоп, теплилась мигающим огоньком керосиновая горелка. Где-то на улице проехала извозчичья пролетка, гулко отщелкали подковы по мостовой, и снова замерла ночь. – Тссс… – прошипел Бустер, и видно было, как в темноте блеснули стиснутые белые зубы. Крадучись по стене, прошли к дверям, ведущим в магазин ЛСПО. У железных дверей стоял, как ненужная вещь, мешок. Злой нагнулся и прочел при свете фонаря: – «Бритиш… ост-инд-кофе». Кофе! – чуть не закричал он. – И верно – кофе, елки-палки! – Тише ты, украинская морда! – прошипел Леонтьев. – Живо! Пятёрка, Козёл, на стрему!.. Кирилл на забор, Козел к лестнице! Сам он схватил мешок с одного конца. Артур впился пальцами в другой. С тяжелой пятипудовой ношей они побежали к забору. За забором находился завод огнетушителей, отделяемый от улицы полуразрушенным одноэтажным зданием, бывшим когда-то заводским складом. – Лезь на забор! – приказал Злому Бустер. – И ты, сорок второй! Нерчук и Баранов взобрались на невысокий деревянный забор, утыканный острыми гвоздями. Держаться на этих гвоздях было нелегко. Слава напряг мускулы и, подняв мешок, подал его товарищам. – Держите, затыки, – прохрипел он. – Осторожно!.. Потом залез сам на забор и, прислушавшись, скомандовал: – Бросай! Тяжелая туша мешка ударилась о груду угольного щебня. За мешком спрыгнуло на землю три человека. Они минуту сидели молча, ощупывая продранные штаны, потом схватили мешок и поволокли его в развалины склада. Там зарыли мешок, засыпали щебнем и с теми же предосторожностями отправились в обратный путь. Лида все еще крепко спал, поэтому положить ключ в ящик стола было делом мгновения. Не замеченные никем, прошли в спальню, разделись и заснули. Продать кофе взялся Бустеренко, имевший на воле связь со скупщиками краденого.

***

– Пейте, товарищи, пейте, растыки грешные! Пили, плясали, пели… Трещали половицы, трещали головы, в ушах трещало, шабашом кружило в глазах. – Пейте! – кричал Бустер. – Пейте, браточки!.. Сидел Вячеслав на березовом полене, суковатом, с обтертой корой. Злой развалился на полу в позе загулявшего в волжских просторах Стеньки Разина. Тут же были Козёл, Пятёрка, Братишкин, Бессовестный, Руслан СМН, Курочка и четверо из Движухи – четверо из Движухи, поддавшиеся искушению, подкупленные восемьдесят девятые – Хесус, Мазеллов, Тоха и Дрейк. Справляли успех дела. Слава загнал кофе за пятнадцать косарей, а пятнадцать косарей в те дни были суммой немалой, тем более в ИШе, сидевшей на хлебе – фунтовом пайке, на пшенке и тюленьем жире. Деньги поделили не поровну. Бустеренко взял семь тысяч, Злой пять, а Пятёрке и Козлу по полтора отмерили. А в честь успеха дела задали кутеж, кутеж, по ишским масштабам, необыкновенный. Дело не раскрылось совсем. В школе о нем не узнали. Лесповцы решили, должно быть, что кофе украли налетчики с воли, а заглянуть наверх не додумались. А шайка, заполучив большие деньги, не зная, куда их деть, кутила… – Пейте, задрыги! Ящики пива на полу, несколько бутылок егеря на столе, сделанном из поленьев, колбаса, конфеты, бисквиты, шоколад… В комнате ломаного флигеля, в комнате, заложенной дровами, – кутеж… – Пей! Многие пили впервые… Пили и блевали тут же у поленницы – рядом с шоколадом и бисквитами «Альберт»… – Спой, голубчик, – обнимал Бустер Бессовестного, – Валера, черт, спой, прошу тебя… Песен хочу! Пел Бессовестный голосом мягким и красивым: Позарастали стежки-дорожки, Где проходили милого ножки, Позарастали мохом-травою, Где мы гуляли, милый, с тобою. Дрейк, Мазеллов, Тоха и Хесус – в углу. Сидели тихо, не шевелясь. Хмель расползался по телу, сердце стучало от хмеля. От хмеля ли только? От стыда стучало сердце и ныло. «Движуха... Восемьдесят девятые… Продались… Эх, жисть-жестянка!..» Выпив же егеря, повеселели. Стыд прошел, хмель же не проходил… Пели, обнявшись, природным тенором пел Илья и басом подпевал ему Ден: На 15 кусков я устрою дебош, Бустеренко, пива даешь! Вовп, надрызгавшись, валялся на полу, сгребал Пятёрку, щекотал. – Голенький, дай сотку. Давал ему Барин сотки. Жалко, что ли, когда их в кармане пятнадцать штук!.. Звенели от пляски остатки оконных стекол, и текло пиво, смешиваясь с блевотиной, под поленницу березовую. Идёт мой милый с города пьяный, Стук-стук в окошко, я, твой коханый. С кровати встала, дверь отворила, Поцеловала, спать положила. Пел Бессовестный, обнимал Бессовестного Бустер – сын артиста, – смеялся и плакал. – Валерка… Пой! Пой, растыка! Талант сжигаешь… Хо-хо-аааа!.. Потом обнимал Злого, целовал, шептал: – Морда украинская, дружище!.. У меня отец и мать сволочи, один ты друг. А я съехал, скатился к чертям… Пили, пели, плясали… Потом всей компанией, босой, рваной и пьяной, пошли гулять… По улице шли – смеялись, кричали, ругались, а Бессовестный шел наклонив голову и по просьбе Славки пел: Не ходи, милый, с города пьяный, Тебя зачалит любой легавый. – Милая Дуся, я не боюся, Если зачалят, я откуплюся. У Калинкина моста стоял автомобиль, лада веста, красная, как кровь с нежно-розовым отливом – Тачка! – закричал Бустер. – Красавицв! В жисть не ездил на машинах. – Сколько до Невского? – обратился он к шофёру. Шофер – латыш или немец – поглядел с удивлением и ужасом на босых, лохматых парней и крикнул: – Пошел потальше, хуликан!.. – Сколько? – рассвирепев, прокричал Слава, выхватывая из кармана пачку купюр. Шофёр торопливо осмотрелся по сторонам, открыл дверцу автомобиля. – Сатись… Триста рублей… – Лезь, шпана! – закричал не задумываясь Бустеренко. Полезли босые в чистенький салон автомобиля. Уселись. Ехали недолго, по Фонтанке. На Невском шофёр дверцу отворил: – Фылезай. Вылезли, бродили по Невскому… Ели мороженое с безвкусными вафлями (на вафлях надписи – «Коля», «Валя», «Дуня»), ели яблоки, курили «Мальборо» и ругались с прохожими. Потом пошли оравой в кино. Фильм страшный – «Таинственная рука, или Кровавое кольцо» с Пирль Уайт в главной роли. Смотрели, лузгали семечки, сосали ириски и отрыгали выпитым за день егерем и пивом. Домой в школу возвращались поздно, за полночь… Заспанный Мефтахудын открывал ворота, ругался: – Сволочи, секим башка… Дождетесь Виктыр Николаича. Ночной воспитатель записал в «Летопись»: «Баранов, Семенюк, Козлов, Бессовестин, Губанов, Коломиец, Коряков, Татыржа и Курочкин поздно возвратились с прогулки в школу, а воспитанники Леонтьев и Нерчук не явились совсем». Бустер и Злой в школе не ночевали, они ночевали на Лиговке… Дрейк, Мазеллов, Тоха и Хесус стояли опустив головы, не смотрели в глаза. Цекисты, сгрудившись у стола, дышали ровно и впивались взорами в обвиняемых… Рассуждали: – Сами признались. Снисхождение требуется. – Факт. Порицание вынесем, без огласки. И в сторону двух: – Смотрите!.. Денис, Илья , Антон и Лёшка взглянули в глаза Стинту. – Макс!.. Честное слово… Сволочи мы!..

***

У Бустера деньги вышли скоро… Казалось только, что трудно истратить пятнадцать тысяч, а поглядишь, в день прокутил половину, там еще – и ша! – садись на колун. А сидеть на колуне – с махрой, с фунтяшником хлеба – после шоколада, кино, ветчины вестфальской и автомобиля – дело нелегкое. Слава задумался о новом. Новое скоро придумал и осуществил. Темной ночью эта же компания взломала склад ЛСПО, что помещался на шкидском же дворе. Сломали филенки дверные, пролезли, вынесли ящик сигарет «Richmond», филенки забили. Снова кутили. На полу, в коридорах, классах и спальнях школы – всюду валялись окурки с золотым ободком, «Richmond» курила вся школа, и на колуне никто не сидел: щедрым себя показал полковник со ста тысяч. Случилось еще – ушли в отпуск лучшие халдеи – Косталмед и Алникпоп. Эланлюм растерялась совсем, уже не могла вести управление, сдерживать дисциплиной Содом и Гоморру… Пошло безудержное воровство. Крали полотенца, одеяла, ботинки. Движуха пыталась бороться, но при первой же попытке подручные Бустера избили Эвелона и пригрозили Дрейку, Мазеллова, Тоже и Хесусу рассказать всей ИШе про кофе и Пирль Уайт. Как-то пришел к Губанову Пятёрка. Дружен был он с Алёшей, любил его и говорил по-человечески. – Боюсь я, Лёшка, – сказал он. – Наши налет на «Скороход» готовят, надо сторожа убить… Ей-богу… Мне убивать… Бледнел гимназистик Баранов, рассказывая. – Мне. Да я… После придет в столовую Викниксор да скажет: «Кто убил?» – так я бы не вытерпел, истерика бы со мной случилась, закричал бы… Пятёрка плакал грязными слезами, морщил лицо, как котенок… – Ладно, – утешал Хес, – не пропал ты еще… Вылезешь… А раз сказал: – Записывайся в Движуху. Удивился Кирилл, не поверил. – А разве примут? – Попробуем. Свел Лёшка Кирю на собрание девяток, сказал: – Вот, Баранов хочет записаться в Движуху. Правда, он набузил тут, но раскаивается, и, кроме того, у нас не комсомол, организация своя, дефективная, и требования свои. Приняли в кандидаты. Стаж кандидатский назначили приличный и обязали порвать с Бустером. Но полковник не остыл. Сделав дело, он принимался за другое. Покончив с ЛСПО, вывез стекла из ларька, срезал в школьных уборных фановые свинцовые трубы. Однажды ночью пропали в ИШе все лампочки электрические – осрамовские, светлановские и дивизорные – длинные, как снаряды трехдюймового орудия. Зараза распространялась по всей ИШе. Рынок Покровский, уличные торговки беспатентные трепетали от дерзких мальчишеских налетов. Это в те дни пела обводненская шпана песню: С Исправитеной ухрял И по лавочкам шманал... На Английском у Покровки Стоят бабы, две торговки, И ругают напропад С этой школы всех ребят, С восемьдесят девятой подлеца- Ламца-дрица а-ца-ца... Это в те дни школа, сделав, казалось, громадный путь, отступила назад…