Неисправимые

***

Слаёнов был маленький, кругленький шкет. Весь какой-то сдобный, лоснящийся. Даже улыбался он как-то сладко, аппетитно. Больше всего он был похож на сытого, довольного паучка. Откуда пришел Слаёнов в ИШу, никто даже не полюбопытствовал узнать, да и пришел-то он как-то по-паучьи. Вполз тихонько, осторожненько, и никто его не заметил. Пришел Слаёнов во время обеда, сел на скамейку за стол и стал обнюхиваться. Оглядел соседей и вступил в разговор. – А что? У вас плохо кормят? – Плохо. Одной картошкой живем. – Здорово! И больше ничего? – А тебе чего же еще надо? Котлеток? Хорошо, что картошка есть. Это, брат, случайно запаслись. В других школах и того хуже. Слаёнов подумал и притих. Дежурный с важностью внёс на деревянном щите хлеб. За ним вошёл, солидно помахивая ключом, староста Дрейк. Он уже две недели исправно работал на новом посту и вполне освоился со своими обязанностями. – Опять по осьмухе дают! – тоскливо процедил Сасавот, вечно голодный, озлобленный новичок из второго отделения, но осёкся под укоризненным взглядом халдея Сашкеца. Однако настроение подавленности передалось и двум соседям Сасавота, таким же нытикам, как и он сам. Кузя и Караваев вечно ходили озабоченные приисканием пищи, и это сблизило их. Они стали кентами. Слаёнов приглядывался к тройке скулящих, но сам деликатно молчал. Новичку еще не подобало вмешиваться в семейные разговоры ишцев. Дрейк обошел два стола, презрительно швыряя «пайки» ишцам и удивляясь в душе, как это можно так жадно смотреть на хлеб. Сам Денис чувствовал полное равнодушие к чёрствому ломтю, возможно потому, что у него на кухне, в столе, лежала солидная краюха в два фунта, оставшаяся от развешивания. – Дрейк, дай горбушку, – жалобно заскулил Кузя. – Поди к черту, – обрезал его Коломиец. Горбушки лежали отдельно, для старшего класса. Розданные пайки исчезали моментально. Только Слаёнов не ел своего хлеба. Он равнодушно отложил его в сторону и лениво похлёбывал суп. – Ты что же хлеб-то не ешь? – спросил его Кузя, с жадностью поглядывая на соблазнительную осьмушку. – Неохота, – так же равнодушно ответил Слаёнов. – Дай мне. Я съем, – оживился Кузя. Но Слаёнов уже прятал хлеб в карман. – Я его сам на уроке заверну. Кузя надулся и замолчал. Когда все именуемое супом было съедено, принесли второе. Это была жареная картошка. Липкий, слащавый запах разнесся по столовой. Ишцы понюхали воздух и приуныли. – Опять с тюленьим жиром! – Да скоро ли он кончится? В глотку уже не лезет! Однако трудно проглотить только первую картофелину. Потом вкус «тюленя» притупляется и едят картошку уже без отвращения, стараясь как можно плотное набить животы. Этот тюлений жир был гордостью Викниксора, и, когда ребята возмущались, он начинал поучать: – Зря, ребята, бузите. Это еще хорошо, что у нас есть хоть тюлений жир, – в других домах и этого нет. А совершенно без жиру жить нельзя. – Истинно с жиру бесятся! – острил Стинт, с печальной гримасой поглядывая на миску с картошкой. Он не мог выносить даже запаха «тюленя». Вид картошки был соблазнителен, но приторный привкус отбивал всякий аппетит. Шабанов минуту боролся, наконец отвращение осилило голод, и, подцепив картошку на вилку, он с озлоблением запустил ею по столу. Желтенький шарик прокатился по клеенке, оставляя на ней жирный след, и влип в лоб Хелину, увлёкшемуся обедом. Громкий хохот заставил встрепенуться Сашкеца. Он обернулся, минуту искал глазами виновника, увидел утирающегося Кирилла, перевел взгляд на Стинта и коротко приказал: – За дверь! – Да за что же, дядя Саша? – пробовал протестовать Макс, но дядя Саша уже вынимал карандаш и записную книжку, куда записывал замечания. – Ну и вали, записывай. Халдей! Шабанос вышел из столовой. Кончился обед, а Кузя все никак не мог забыть осьмушку хлеба в кармане Слаёнова. Он не отходил от него ни на шаг. Когда стали подниматься по лестнице наверх в классы, Слаёнов вдруг остановил Кузю. – Знаешь что? – Что? – насторожился Кузя. – Я тебе дам свою пайку хлеба сейчас. А за вечерним чаем ты мне отдашь свою. Кузя поморщился. – Ишь ты, гулевой. За вечерним чаем хлеба по четвёртке дают, а ты мне сейчас осьмушку всучиваешь. Слаёнов сразу переменил тон. – Ну, как хочешь. Я ведь не заставляю. Он опять засунул в карман вынутый было кусок хлеба. Кузя минуту стоял в нерешительности. Благоразумие подсказывало ему: не бери, будет хуже. Но голод был сильнее благоразумия, и голод победил. – Давай. Черт с тобой! – закричал Кузя, видя, как Слаёнов сворачивает в зал. Тот сразу вернулся и, сунув осьмушку в протянутую руку, уже независимо проговорил: – Значит, ты мне должен четвёртку за чаем. Кузя хотел вернуть злосчастный хлеб, но зубы уже впились в мякиш.

***

Вечером Кузя «сидел на топоре» и играл на зубариках. Хлеб, выданный ему к чаю, переплыл в карман Слаёнова. Есть Кузе хотелось невероятно, но достать было негде. Кузя был самый робкий и забитый из всего второго отделения, поэтому так трудно ему было достать себе пропитание. Другие умудрялись обшаривать кухню и ее котлы, но Кузя и на это не решался. Вся его фигура выражала унижение и покорность, и прямо не верилось, что в прошлом за Кузей числились крупные кражи и буйства. Казалось, что по своей покорности он взял чью-то вину на себя и отправился исправляться в ИШу. Рядом за столом чавкал – до тошноты противно – Кузин товарищ Караваев и, казалось, совсем не замечал, что у его друга нет хлеба. – Дай кусманчик хлебца. А? – робко попросил Кузя у него, но тот окрысился: – А где свой-то? – А я должен новичку. – Зачем же должал? – Ну ладно, дай кусманчик. – Нет, не дам. Каравай опять зачавкал, а измученный Кузя обратился, на что-то решившись, через стол к Слаёнова. – До завтра дай. До утреннего чая. Слаёнов равнодушно посмотрел, потом достал Кузину четвёртку, на глазах всего стола отломил половину и швырнул Кузе. Вторую половину он так же аккуратно спрятал в карман. – Эй, постой! Дай и мне! Это крикнул Сасавот. Он уже давно уплел свою пайку, а есть хотелось. – Дай и мне. Я отдам завтра, – повторил он. – Утреннюю пайку отдашь, – хладнокровно предупредил Слаёнов, подавая ему оставшуюся половину Кузиного хлеба. – Ладно. Отдам. Не плачь

***

На другой день у Слаёнова от утреннего чая оказались две лишние четвёртки. Одну он дал опять в долг голодным Глебу и Кузе, другую у него купил кто-то из первого отделения. То же случилось в обед и вечером, за чаем. Доход Слаёнова увеличился. Через два дня он уже позволил себе роскошь – купил за осьмушку хлеба записную книжку и стал записывать должников, количество которых росло с невероятной быстротой. Еще через день он уже увеличил себе норму питания до двух порций в день, а через неделю в слаеёновской парте появились хлебные склады. Слаёнов вдруг сразу из маленького, незаметного новичка вырос в солидную фигуру с немалым авторитетом. Он уже стал заносчив, покрикивал на одноклассников, а те робко молчали и туже подтягивали ремешка на животах. Еще бы, все первое и половина второго отделения были уже его должниками. Уже Слаёнов никогда не ходил один, вокруг него юлила подобострастная свита должников, которым он иногда в виде милостыни жаловал кусочки хлеба. Награждал он редко. В его расчеты не входило подкармливать товарищей, но подачки были нужны, чтобы ребята не слишком озлоблялись против него. С каждым днем все больше и больше запутывались жертвы Слаёнова в долгах, и с каждым днем росло могущество «великого ростовщика», как называли его старшие. Однако власть его простиралась не далее второго класса: самые могучие и самые крепкие – третье и четвертое отделение – смотрели с презрением на маленького шкета и считали ниже своего достоинства обращать на него внимание. Слаёнов хорошо сознавал опасность такого положения. В любой момент эти два класса или даже один из них могли разрушить его лавочку. Это ему не улыбалось, и Слаёнов разработал план, настолько хитрый, что даже самые умные деятели из четвертого отделения не могли раскусить его и попались на удочку. Однажды Слаёнов зашёл в четвертое отделение и, как бы скучая, стал прохаживаться по комнате. Щепетильные старшие не могли вынести такой наглости: чтобы в их класс, вопреки установившемуся обычаю, смели приходить из первого отделения и без дела шляться по классу! Слаёнов для них еще ничего особенного не представлял, поэтому на него окрысились. – Тебе что надо здесь? – гаркнул Коряков. Слаёнов съежился испуганно. – Ничего, Мазилка, я так просто пришел. – Так? А кто тебя пускал? – Никто. – Ах, никто? Ну, так я тебе сейчас укажу дверь, и ты в другой раз без дела не приходи. – Да я что же, я ничего. Я только думал, я думал… – бормотал Слаёнов. – Что думал? – Нет, я думал, вы есть хотите. Хочешь, Илюшка, хлеба? А? А то мне его девать некуда. Мазеллов недоверчиво посмотрел на Слаёнова. – А ну-ка, давай посмотрим. При слове «хлеб» ишцы оглянулись и насторожились, а Слаёнов уже спокойно вынимал из-за пазухи четвёртку хлеба и протягивал ее Корякову. – А еще у тебя есть? – спросил, подходя к Слаёнову, Стинт. Тот простодушно достал еще четвёртку. – На. Мне не жалко. – А ну-ка, дай и мне, – подскочил Лида, за ним повскакали со своих мест Яйцефонк и Хелин. Слаёнов выдал и им по куску. Когда же подошли Сорока и Вова, он вдруг сморщился и бросил презрительно: – Нету больше! Хитрый паучок почуял сразу, что ни Каша, ни Сорока влиянием не пользуются, а поэтому и тратиться на них считал лишним. Ребята уже снисходительно поглядывали на Слаёнова. – Ты вали, забегай почаще, – усмехнулся Илья и, войдя во вкус, добавил: – Эх, достать бы сахарку сейчас да чайку выпить! Слаёнов решил завоевать старших до конца – У меня есть сахар. Кому надо? – Вот это клёво, – удивился Стинт. – Значит, и верно чайку попьем. А Слаёнов уже распоряжался: – Эй, Кузя, Караваев! Принесите чаю с кухни. Кружки у Марфы возьмите. Старшие просят. Кузя и Караваев ждали у дверей и по первому зову помчались на кухню. Через пять минут четвертое отделение пировало. В жестяных кружках дымился кипяток, на партах лежали хлеб и сахар. Ребята ожесточенно чавкали, а Слаёнов, довольный, ходил по классу и, потирая руки, распространялся: – Ешьте, ребята. Для хороших товарищей разве мне жалко? Я вам всегда готов помочь. Как только кто жрать захочет, так посылайте ко мне. У меня всегда все найдется. А мне не жалко. – Ага. Будь спокоен. Теперь мы тебя не забудем, - соглашался Японец, набивая рот вкусной едой. Так было завоёвано четвертое отделение. Теперь Слаёнов не волновался. Правда, содержание почти целого класса первое время было для него большим убытком, но зато постепенно он приучал старших к себе. В то время хлеб был силой, Слаёнов был с хлебом, и ему повиновались. Незаметно он сумел превратить старших в своих телохранителей и создал себе новую могучую свиту. Первое время даже сами старшие не замечали этого. Как-то вошло в привычку, чтобы Слаёнов был среди них. Им казалось, что не они со Слаёновым, а Слаёнов с ними. Но вот однажды Коряков услышал фразу, с таким презрением произнесённую каким-то первоклассником, что его даже передёрнуло. – Ты знаешь, – говорил в тот же день Мазеллов Стинту, – нас младшие холуями называют. А? Говорят, Слаёнову служим. – А ведь правы они, сволочи, – тоскливо морщился Максим. – Так и выходит. Сами не заметили, как холуями сделались. Противно, конечно, а только трудно отстать… Ведь он, гадюка, приучил нас сытыми быть! Скоро старшие свыклись со своей ролью и уже сознательно старались не думать о своем падении. Один Дрейк по-прежнему оставался независимым, и его отношение к ростовщику не изменилось к лучшему. Силу сопротивления ему давал хлеб. Он был старостой кухни и поэтому мог противопоставить богатству Слаёнова свое собственное богатство. Однако втайне Денис невольно чувствовал уважение к паучку-ростовщику. Его поражало то умение, с каким Слаёнов покорил ИШу. Блондин признавал в нем ловкого человека, даже завидовал ему немножко, но тщательно это скрывал. Тем временем Слаёнов подготавливал последнюю атаку для закрепления власти. Незавоёванным оставалось одно третье отделение, которое нужно было взять в свои руки. Кормить третий класс, как четвертый, было убыточно и невыгодно, затянуть его в долги, как первый класс, тоже не удалось. Там сидели не такие глупые ребята, чтобы брать осьмушку хлеба за четвёртку. Тогда Слаёнов напал на третье отделение с новым оружием. Как-то после уроков ишцы, по обыкновению, собрались в своем клубе побеседовать и покурить. Клубов у ишцев было два – верхняя и нижняя уборные. Но в верхней было лучше. Она была обширная, достаточно светлая и более или менее чистая. Когда-то здесь помещалась ванна, потом ее сняли, но пробковые стены остались, остался и клеенчатый пол. При желании здесь можно было проводить время с комфортом, и, главное, здесь можно было курить с меньшим риском засыпаться. В уборных всегда было оживленно и как-то по-семейному уютно. Клубился дым на отсвете угольной лампочки. Велись возбужденные разговоры, и было подозрительно тепло. На запах ребята не обращали внимания. Уборные настолько вошли в быт, что никакая борьба халдеев с этим злом не помогала. Стоило только воспитателю выгнать ребят из уборной и отойти на минуту в сторону, как она вновь наполнялась до отказа. В верхней-то уборной и начал Слаёнов атаку на независимое третье отделение. Он вошёл в самый разгар оживления, когда уборная была битком набита ребятами, Беспечно махнув в воздухе игральными картами, Слаёнов произнес: – С кем в очко сметать? Никто не отозвался. – С кем в очко? На хлеб за вечерним чаем, – снова повторил Слаёнов Худенький, отчаянный Туркин из третьего отделения принял вызов. – Ну давай, смечём. Раз на раз! Слаёнов с готовностью смешал засаленные карты. Вокруг играющих собралась толпа. Все следили за игрой Турки. Все желали, чтобы Слаёнов проиграл. Туркин набрал восемнадцать очков и остановился. – Побей. Хватит, – тихо сказал он. Слаёнов открыл свою карту – король. Следующей картой оказался туз. – Пятнадцать очков, – пронесся возбужденный шепот зрителей. – Прикупаешь? – спросил Туркин тревожно. Слаёнов усмехнулся. – Конечно. – Король! – Девятнадцать очков. Хватит. Туркин проиграл. – Ну, давай на завтрашний утренний сыграем, – опять предложил Слаёнов. Толстый Альцест, самый благоразумный из третьеклассников, попробовал остановить. – Брось, Турка. Не играй. Но тот уже зарвался. – Пошел к черту! Не твой хлеб проигрываю. Давай карту, Слаёнов. Туркин опять проиграл. Дальше игра пошла лихорадочным темпом. Счастье переходило от одного к другому. Оторваться темпераментный Турка уже не имел силы, и игра прерывалась только на уроках и за вечерним чаем. Потом они играли, играли и играли. В третьем отделении царило невероятное возбуждение. То и дело в класс врывались гонцы и сообщали новости: – Туркин выиграл у Слаёнова десять паек. – Туркин проиграл пять. Уже прозвенел звонок, призывающий ко сну, а игра все продолжалась. В спальне кто-то предупредительно сделал на кроватях отсутствующих чучела из одеял и подушек… Утром стало известно: Туркин в доску проигрался. Он за одну ночь проиграл двухнедельный паек и теперь должен был ежедневно отдавать весь свой хлеб Слаёнову. Скоро такая же история случилась с Альцестом, а дальше началась дикая картёжная лихорадка. Очко, как заразная бацилла, распространялось в школе, и главным образом в третьем отделении. Появлялись на день, на два маленькие короли выигрыша, но их сразу съедал Слаёнов. То ли ему везло, то ли он плутовал, однако он всегда был в выигрыше. Скоро третье отделение ужо почти целиком зависело от него. Теперь три четверти школы платило ему долги натурой. Слаёнов еще больше вырос. Он стал самым могучим в ИШе. Вечно он был окружен свитой старших, и с широкого лица его не сходило выражение блаженства. Это время ИШе особенно памятно. Ежедневно Слаёнов задавал пиры в четвертом отделении, откармливая свою гвардию. В угаре безудержного рвачества росло его могущество. ИШа стонала, голодная, а ослеплённые обжорством старшеклассники не обращали на это никакого внимания. Каждый день полшколы отдавало хлеб маленькому жирному пауку, а тот выменивал хлеб на деньги, колбасу, масло, конфеты. Для этого он держал целую армию агентов. Из-за голода в ИШе начало развиваться новое занятие – «услужение». Первыми «услужающими» оказались Кузя и Караваев. За кусочек хлеба эти вечно голодные ребята готовы были сделать все, что им прикажут. И Слаёнов приказывал. Он уже ничего не делал сам. Если его посылали пилить дрова, он тотчас же находил заместителя за плату: давал кусок хлеба – и тот исполнял за него работу. Так было во всем. Скоро все четвертое отделение перешло на положение тунеядцев-буржуев. Все работы за них выполняли младшие, а оплачивал эту работу Слаёнов. Вечером, когда Слаёнов приходил в четвертое отделение, Стинт, вскакивая с места, кричал: – Преклоните колени, шествует его величество хлебный король! – Ура, ура, ура! – подхватывал класс. Слаёнов улыбался, раскланивался и делал знак сопровождающему его Кузе. Кузя поспешно доставал из кармана принесенные закуски и расставлял все на парте. – Виват хлебному королю! – орал Максим. – Да будет благословенна жратва вечерняя! Сдвигайте столы, дабы воздать должное питиям и яствам повелителя нашего! Мгновенно на сдвинутых партах вырастали горы конфет, пирожные, сгущенное молоко, колбаса, ветчина, сахар. Шум и гам поднимались необыкновенные. Начиналась всамделишная «жратва вечерняя». С набитыми ртами, размахивая толстыми, двухэтажными бутербродами, старшие наперебой восхваляли Слаёнова. – Бог! Божок! – надрывался Шабанов, хлопая Слаёнова по жирному плечу. – Божок наш! Телец златой, румяненький, толстенький! И, припадая на одно колено, под общий исступленный хохот протягивал Слаёнову огрызок сосиски и умолял: – Повелитель! Благослови трапезу. Слаёнов хмыкал, улыбался и, хитро поглядывая быстрыми глазками, благословлял – мелко крестил сосиску. – Ай черт! – в восторге взвизгивал Мазеллов. – Славу ему пропеть! – Носилки королю! На руках нести короля! Слаёнова подхватывали на руки присутствовавшие тут же младшие и носили его по классу, а старшие, подняв швабры – опахала – над головой ростовщика, ходили за ним и ревели дикими голосами: Славься ты, славься, Наш золотой телец! Славься ты, славься, Слаёнов-молодец! Церемония заканчивалась торжественным возложением венка, который наскоро скручивали из бумаги. Доедая последний кусок пирожного, Максим, произносил благодарственную речь. …Однажды во время очередного пиршества Слаёнов особенно разошелся. Ели, кричали, пели славу. А у дверей толпилась кучка голодных должников. Слаёнов опьянел от восхвалений. – Я всех могу накормить, – кричал он. – У меня хватит! Вдруг взгляд его упал на Кузю, уныло стоявшего в углу. Слаёнова осенило. – Кузя! – заревел он. – Иди сюда, Кузя! Кузя подошёл. – Становись на колени! Кузя вздрогнул, на минуту смешался; что-то похожее на гордость заговорило в нем. Но Слаёнов настаивал. – На колени. Слышишь? Накормлю пирожными. И Кузя стал, тяжело нагнулся, будто сломался, и низко опустил голову, пряча от товарищей глаза. Лицо Слаёнова расплылось в довольную улыбку. – На, Кузя, ешь. Мне не жалко, – сказал он, швыряя коленопреклонённому Кузе кусок пирожного. Внезапно новая блестящая мысль пришла ему в голову. – Эй, ребята! Слушайте! – Он вскочил на парту и, когда все утихли, заговорил: – Кузя будет мой раб! Слышишь, Кузя? Ты – мой раб. Я – твой господин. Ты будешь на меня работать, а я буду тебя кормить. Встань, раб, и возьми сосиску. Побледневший Кузя покорно поднялся и, взяв подачку, отошёл в угол. На минуту в классе возникла неловкая тишина. Стинта передёрнуло от унизительного зрелища. То же почувствовали Коряков и Ромадов, а Яйцефонк открыто возмутился: – Ну и сволочь же ты, Слаёнов. Слаёнов опешил, почувствовал, что зарвался, но уже у следующее мгновение оправился и громко запел, стараясь заглушить ворчание Ярослава. Рабство с легкой руки Слаёнова привилось, и прежде всего обзавелись рабами за счет ростовщика четвёртоотделенцы. Все они чувствовали, что поступают нехорошо, но каждый про себя старался смягчить свою вину, сваливая на другого. Рабство стало общественным явлением. Рабы убирали по утрам кровати своих повелителей, мыли за них полы, таскали дрова и исполняли все другие поручения. Могущество Слаёнова достигло предела. Он был вершителем судеб, после заведующего он был вторым правителем школы. Когда оказалось, что хлеба у него больше, чем он мог расходовать, Слаёнов начал самодурствовать. Он заставлял для своего удовольствия рабов петь и танцевать. При каждом таком зрелище присутствовали и старшие. Скрепя сердце они притворно усмехались, видя кривлянья младших. Им было до тошноты противно, но слишком далеко зашла их дружба со Слаёновым. А великий ростовщик бесновался. Часто, лежа в спальне, он вдруг поднимал свою лоснящуюся морду и громко выкрикивал: – Эй, Кузя! Раб мой! Кузя покорно выскакивал из-под одеяла и, дрожа от холода, ожидал приказаний. Тогда Слаёнов, гордо посматривая на соседей, говорил: – Кузя, почеши мне пятки. И Кузя чесал. – Не так… Черт! Пониже. Да но скреби, а потихоньку, – командовал Слаёнов и извивался, как сибирский кот, тихо хихикая от удовольствия. Ежедневно вечером за хлеб нанимал он сказочников, которые должны были говорить до тех пор, пока Слаёнов не засыпал. Доход Слаёнова с каждым днем все рос. Он получал каждый день чуть ли не весь паек школы – полтора – два пуда хлеба – и кормил старших. За это старшие устраивали ему овации, называли его «Золотым тельцом» и «Хлебным королем». Слаёнов был первым богачом не только в ИШе, но, пожалуй, и во всем Петербурге. Так продолжался разгул Слаёнова, а между тем нарастало недовольство. Все чаще и чаще на кухне у Дрейка собиралась тройка заговорщиков. Там, за прикрытой дверью, за чаем с хлебом и сахаром, обсуждались деяния Слаёнова. – Ой и сволочь же этот Слаёнов, – возмущался Ярик, свирепо поблёскивая глазами . – Я бы его сейчас отдул, хоть он и сильнее меня! – И стоит. И стоит, – говорил Вова, но Денис благоразумно увещевал: – Обождите, ребята, придет время, мы с ним поговорим. Тройка эта показала Слаёнову свои когти. Однажды, когда он попытался заговорить с Яйцефонком и ласково предложил ему сахару, тот возмутился. Прямолинейный и страшно вспыльчивый Ярослав сперва покрыл Слаёнова крепкой руганью, потом начал отчитывать: – Да я тебя, сволочь несчастная, сейчас кочергой пришибу, ростовщик поганый! Обокрал всю школу. Ты лучше со мной и не разговаривай, парша, а то, гляди, морду расквашу! Нападение было неожиданным. Яйцефонк искал только предлога, а Слаёнов никак не думал, что противники окажутся такими стойкими и злобными. Скандал произошел в людном месте. Кругом стояли и слушали рабы и одобрительно, хотя и боязливо, хихикали. Слаёнов так опешил, что даже не нашёлся, что сказать, и, посрамлённый, помчался в четвертое отделение. Там он сел в углу и сделал плачущее лицо. – Ты чего скуксился? – спросил его Коряков. Слаёнов обо всем рассказал. – Понимаешь, Ярик грозится побить, – говорил он и щупал глазами фигуры своих телохранителей, но те смущённо молчали. Тут Слаёнов впервые почувствовал, что сделал крупный промах. Он считал себя достаточно сильным, чтобы заставить Корякова и всю компанию приверженцев повлиять на их одноклассника Яйцефонка, но ошибся. Блондина, по-видимому, никто не решался трогать, и это было большим ударом для Слаёнова. Он сразу почувствовал, во что может превратиться маленькое ядро оппозиции, и поэтому решил раздавить ее в зародыше. Но начал он уже не с Ярика.

***

Дрейк только что вошёл в класс. В руках его была солидная краюха хлеба, которая, по обыкновению, осталась от развески. Он собирался спокойно поесть, но, увидев Слаёнова, нахмурился. – Долго ты здесь будешь шляться еще? – угрюмо спросил он ростовщика среди наступившей гробовой тишины, но вдруг, заметив в руках Слаёнова карты, смолк. В голове родилась идея: а что, если попробовать обыграть? Расчёт Слаёнова оказался верен: в следующее же мгновение Денис предложил сыграть в очко. Игра началась. Через час, после упорной борьбы, Дрек проиграл весь свой запас и начал играть на будущее. Игра велась ожесточенно. Весь класс чувствовал, что это не просто игра, что это борьба двух стихий. Но блондину в этот день особенно не везло. За последующие два часа он проиграл тридцать пять фунтов хлеба, двухмесячный паек. Слаёнов предложил прекратить игру, но Денис настаивал на продолжении. С трудом удалось его успокоить и увести в спальню. Маленький, лоснящийся, тихий паучок победил еще раз. Утром Коломиец встал с больной головой. Он с отчаянием вспомнил о вчерашнем проигрыше. На кухне он заглянул в тетрадку и решил на риск назначить дежурным по кухне вне очереди Ярика. Так и сделал. Сходили с ним в кладовую, получили на день хлеб и стали развешивать. Ден придвинул весы, поставил на чашку четвёрточную гирю, собираясь вешать, и вдруг изумился, глядя на манипуляции Яйцефонка. Тот возился, что-то подсовывая под хлебную чашку весов. – Ты что там делаешь? – Не видишь, что ли? Весу прибавляю, – рассердился младший. – Что же, значит, обвешивать ребят будем? Ведь заскулят. – Не ребят, а Слаёнова… Все равно ему пойдет. Денис подумал и не стал возражать. К вечеру у них скопилось пять фунтов, которые и переправились немедленно в парту Слаёнова. Дрейк повеселел. Если так каждый день отдавать, то можно скоро отквитать весь долг. На другой день он по собственной инициативе подложил под весы солидный гвоздь и к вечеру получил шесть фунтов хлеба. Блондин был доволен. Тихо посвистывая, он сидел у стола и проверял по птичкам в тетради выданное количество хлеба. Птички ставились в списке против фамилии присутствующих учеников. Как назло, сегодня отсутствовало около десяти человек приходящих, и голубоглазый уже высчитал, что в общей сложности от них он получил около фунта убытку: обвешивать можно было только присутствующих. Вдруг Дреба вскочил, словно решил какую-то сложную задачу. – Идея! Кто же может заподозрить меня, если я поставлю четыре лишние птички. Открытие было до смешного просто, а результаты оказались осязательными. Четыре птички за утренний и за вечерний чай дали два лишних фунта, а четыре за обед прибавили еще маленький довесок в полфунта. Своим открытием Коломиец остался доволен и применил его и на следующий день. Дальше пошло легко, и скоро оппозиция вновь задрала голову. От солидного дрейковского долга Слаёнову осталось всего пять фунтов, которые он должен был погасить на следующий день. Но в этот день над Дрейком разразилось несчастье. После обеда он в очень хорошем настроении отправился на прогулку, а когда пришел обратно в школу, на кухне его встретил новый староста. За два часа прогулки случилось то, о чем Денис даже и думать не мог. Викниксор устроил собрание и, указав на то, что Коломиец уже полтора месяца работает старостой на кухне, предложил его переизбрать, отметив в то же время, что работа Коломийца была исправной и безукоризненной. Старостой под давлением Слаёнова избрали Сасавота – его вечного должника. Удар пришелся кстати, и Викниксор невольно явился помощником Слаёнова в борьбе с его противниками. Дни беззаботного существования сменились днями тяжелой нужды. Никогда не голодавшему Дрейку было очень тяжело сидеть без пайка, но долг нужно было отдавать. Слаёнов между тем успокоился. По его мнению, угрозы его могуществу больше не существовало. Так же пировал он со старшими, не замечая, что ИШа, изголодавшаяся, измученная, все больше и больше роптала за его спиной. А ростовщик все наглел. Он уже сам управлял кухней, контролируя Сасавота. Слаёнов заставлял Глеба подделывать птички, не считаясь с опасностью запороться. Хлеб ежедневно по десятифунтовой буханке продавался за стенами ИШи в лавку чухонки. Слаёнов стал отлучаться по вечерам в кинотеатр. Денег завелось много. Но злоупотребление птичками не прошло даром. Однажды за перекличкой Викниксор заметил подделку. Лицо его нахмурилось, и, подозвав воспитателя, он проговорил: – Александр Николаевич, разве Воронин был сегодня? Сашкец ответил без промедления: – Нет, Виктор Николаевич, не был. – Странно. Почему же он отмечен в тетради?.. Викниксор углубился в изучение птичек. – А Заморов был? – Тоже нет. – А Данилов? – Тоже нет. – Андриянов? – Нет. – Позвать старосту. Орлов явился испуганный, побледневший. – Вы меня звали, Виктор Николаевич? – Да, звал. – Викниксор строго поглядел на Сасавота и, указав на тетрадь, спросил голосом, не предвещавшим ничего хорошего: – Почему здесь лишние отметки? Глеб смутился. – А я не знаю, Виктор Николаевич. – А хлеб кто за них получал? – Я… я никому не давал. Вид мальчика выдал его с головой. Он то бледнел, то краснел, шмыгал глазами по столовой и, как затравленный, не находя, что сказать, бормотал: – Не знаю. Не давал. Не знаю. Голос Викниксора сразу стал металлическим: – Орлов сменяется со старост. Орлова в изолятор. Александр Николаевич, позаботьтесь. Сашкец молча вытащил из кармана ключ и, подтолкнув, повел Сасавота наверх. В столовой наступила грозная тишина. Все сознавали, что парень влип ни за что ни про что. Виноват был Слаёнов. Ребятам стало жалко тихого и покорного Глебушку. А Викниксор, возмущенный, ходил по комнате и говорил: – Это неслыханно! Это самое подлое и низкое преступление. Обворовывать своих же товарищей. Брать от них последний кусок хлеба. Это гадко! Вдруг его речь прервал нечеловеческий вопль. Крик нёсся с лестницы. Викниксор помчался туда. На лестнице происходила драка. Всегда покорный Сасавот вдруг забузил. – Не пойду в изолятор. Сволочи, халдеи! Уйди, Сашкец, а то морду разобью! Сашкец делал героические попытки обуздать Сасавота. Он схватил его за талию, стараясь дотащить до изолятора, но Орлов не давался. В припадке ярости он колотил по лицу воспитателя кулаками. Сашкец посторонился и выпустил его. Глеб с громким воплем помчался к двери. В эту минуту в дверях показался Викниксор, но, увидев летящего ураганом воспитанника, отскочил – и сделал это вовремя. Кулак мальчика промелькнул у самого его носа… – А, Витя! Я тебя убью, сволочь! Дайте мне нож… – Орлов, в изолятор! – загремел голос заведующего, но это еще больше раззадорило воспитанника. – Меня? В изолятор? – взвизгнул темноволосый и вдруг помчался на кухню. Оттуда он выскочил с кочергой. – Где Витя? Где Витя? – Сасавот был страшен. При виде мчащегося на него ученика, яростно размахивающего кочергой, Викниксору сделалось нехорошо. Стараясь сохранить достоинство, он стал отступать к своей квартире, но в последний момент ему пришлось сделать большой прыжок за дверь и быстро ее захлопнуть. Кочерга Глеба с треском впилась в высокую белую дверь. Разозлённый неудачным нападением, подросток кинулся было на воспитателя, но ярость его постепенно улетучилась. Он бросил кочергу и убежал. Через четверть часа Сашкец, с помощью дворника, нашел его в классе. Глебушка, съежившись, сидел в углу на полу и тихо плакал. В изолятор он пошел покорный, размякший и придавленный. Педагоги не знали, что стряслось с Орловым. Они недоумевали. Ведь многих же сажали в изолятор, но ни с кем не было таких припадков буйства, как с ним. Истину знали ишцы. Они-то хорошо понимали, кто был виноват в преступлении Орлова, и Слаёнов все больше и больше чувствовал обращённые на него свирепые взгляды. Страх все сильнее овладевал им. Он понимал, что теперь это не пройдет даром. Тогда он вновь решил задобрить свою гвардию и устроил в этот вечер неслыханный пир: он поставил на стол кремовый торт, дюжину лимонада и целое кольцо ливерной колбасы. Но холодно и неприветливо было на пиршестве. Угрюмы были старшие. А там наверху голодная ИШа паломничала к изолятору и утешала Сасавота сквозь щёлку: – Глебик, сидишь? – Сижу. – Ну, ладно, ничего. Посидишь – и выпустят. Это все Слаёнов, сволочь, виноват. А Глеб, понурившись, ходил, как зверек, по маленькой четырехугольной комнатке и грозился: – Я этому Слаёнову морду расквашу, как выйду. В верхней уборной собрались ишцы и, мрачные, обсуждали случившееся. Турка держал четвёртку хлеба и сосредоточенно смотрел на нее. Эта четвёртка – его утренний паек, который нужно было отдать Слаёнову, но Турка был прежде всего голоден, а кроме того, озлоблен до крайности. Он еще минуту держал хлеб в руке, не решаясь на что-то, и вдруг яростно впился зубами в хлебную мякоть. – Ты что же это? – удивился Альцест. – А долг? – Не отдам, – хмуро буркнул в ответ Турка. – Ну-у? Неужели не отдашь? А старшие?.. Да, старшие могли заставить, и это сразу охладило Турку. Теперь уже был опасен не Слаёнов, а его гвардия. Он остановился с огрызком в раздумье – и вдруг услышал голос Дрейка: – Эх, была не была! И я съем свою четвёртку. А долг пусть Слаёнов с Гоголя получит. В зтот момент все притихли. В дверях показался Слаёнов. Он раскраснелся. И так всегда красное лицо пылало. Он прибежал с пирушки – на углах рта еще белели прилипшие крошки торта и таяли кусочки крема. Слаёнов почувствовал тревогу и насторожился, но решил держаться до конца спокойно. Он подошёл, пронизываемый десятками взоров, к Турке и спокойно проговорил: – Гони долг, Турка. За утро. Туркин молчал. Молчали и окружающие. – Ну, гони долг-то! – настаивал Слаёнов. – С Гоголя получи. Нет у меня хлеба, – решительно брякнул Турка. – Как же нет? А утренняя пайка? – Съел утреннюю пайку. – А долг? – А этого не хотел? – с этими словами Турка сделал рукою довольно невежливый знак. – Не буду долгов тебе отдавать – и все! – Как это не будешь? – опешил Слаёнов. – Да не буду – и все. – А-а-а! Наступила тишина. Все следили за Слаёновым. Момент был критический, но Слаёнов растерялся и глупо хлопал глазами. – Нынче вышел манифест. Кто кому должен, тому крест, – продекламировал Денис, вдруг разбив гнетущее молчание, и громкий хохот заглушил последние его слова. – А-а-а! Значит, так вы долги платите?! Ну, хорошо… С этими словами Слаёнов выскочил из уборной, и ребята сразу приуныли. – К старшим помчался. Сейчас Корякова приведет. Невольно чувствовалось, что Коряков должен будет решить дело. Ведь он – сила, и если сейчас заступится за Слаёнова, то завтра же вновь Турка будет покорно платить дань великому ростовщику, а с ним будут тянуть лямку и остальные. – А может, он не пойдет, – робко высказал свои соображения Альцест среди всеобщего уныния. Все поняли, что под «ним» подразумевается Мазеллов, и втайне надеялись, что он не пойдет за Слаёновым. Но он пришел. Пришел вместе со Слаёновым. Слаёнов гневно и гордо посмотрел на окружающих и проговорил, указывая пальцем на Туркина: – Вот, Илюшенька, он отказывается платить долги! Все насторожились. Десяток пар глаз впился в хмурое лицо Ильи, ожидая чего-то решающего. Да или нет? Да или нет?.. А Слаёнов жаловался: – Я пришел. Давай, говорю, долг, а он смеется, сволочь, и на Гоголя показывает. Мазеллов молчал, но лицо его темнело все больше и больше. Узенькие ноздри раздулись, и вдруг он, обернувшись к Слаёнову, скверно выругался. – Ты что же это?.. Думаешь, я держиморда или вышибала какой? Я вовсе не обязан ходить и защищать твою поганую морду, а если ты еще раз обратишься ко мне, я тебя сам проучу! Сволота несчастная! Хлопнула дверь, и Слаёнов остался один в кругу врагов, беспомощный и жалкий. Ребята зловеще молчали. Слаёнов почувствовал опасность и вдруг ринулся к двери, но у двери его задержал Дрейк и толкнул обратно. – Попался, голубчик, – взвизгнул Турка, и тяжелая пощечина с треском легла на толстую щеку Слаёнова. Слаёнов охнул. Новый удар по затылку заставил его присесть. Потом кто-то с размаху стукнул кулаком по носу, еще и еще раз… Жирный ростовщик беспомощно закрылся руками, но очередной удар свалил его с ног. – За что бьёте? Ребята! Больно! – взвыл он, но его били. Били долго, с ожесточением, словно всю жизнь голодную на нем выколачивали. Наконец отрезвились. – Хватит. Ну его к черту, паскуду! – отдуваясь, проговорил Турка. – Хватит! Ну его! Пошли… Слаёнов, избитый, жалкий, сидел в углу у стульчака, всхлипывал и растирал рукавом кровь, сочившуюся из носа. Ребята вышли. Весть о случившемся сразу облетела всю ИШу. Старшие в нижней уборной организовали митинг, где вынесли резолюцию: долги считать ликвидированными, рабство уничтоженным – и впредь больше не допускать подобных вещей. Почти полтора месяца голодавшая школа вновь вздохнула свободно и радостно. Вчерашние рабы ходили сегодня довольные, но больше других были довольны старшие. Сразу спал гнёт, мучивший каждого из них. Они сознавали, что во многом были виноваты сами, и тем радостней было сознание, что они же помогли уничтожить сделанное ими зло. Падение Слаёнова совершилось быстро и неожиданно. Это была катастрофа, которой он и сам не ожидал. Сразу исчезли все доходы, сразу он стал беспомощным и жалким, но к этому прибавилось худшее: он не имел товарищей. Все отшатнулись от него, и даже Кузя, еще недавно стоявший перед ним на коленях, смотрел теперь на него с презрением и отвращением. Через два дня из изолятора выпустили Сасавота и сняли с него вину. Школа, как один человек, встала на его защиту, а старшеклассники рассказали Викниксору о деяниях великого ростовщика. Орлов, выйдя из изолятора, тоже поколотил Слаёнова, а на другой день некогда великий, могучий ростовщик сам был заключен в изолятор, но никто не приходил к нему, никто не утешал его в заключении. Еще через пару дней Слаёнов исчез. Дверь изолятора нашли открытой. Замок был сорван, а сам Слаёнов бежал из исправительной школы. Говорили, что он поехал в Севастополь, носились слухи, что он живет на Лиговке у своих старых товарищей-карманников, но все это были толки. Слаёнов исчез навсегда. Так кончились похождения великого ростовщика – одна из тяжелых и грязных страниц в жизненной книге исправительной школы. Долго помнили его воспитанники, и по вечерам «старички», сидя у печки, рассказывали «новичкам» бесконечно прикрашенные легенды о деяниях великого, сказочного ростовщика Слаёнова.