Последняя остановка - Форкс. Часть 2

***Эдвард***

Я лежал лицом вверх, не двигаясь. Пол холодный, а гордость — ещё холоднее. Запах… подсолнечный. И тонкая пронзительная мысль: меня победило масло. С кровати донёсся тихий вдох, потом движение одеяла. Я знал этот звук — Белла. — …Ты серьёзно? — её голос прозвучал именно с той самой интонацией, которая обычно предшествует катастрофам мужского достоинства. Я закрыл глаза; хотел на секунду просто перестать существовать. А когда открыл, увидел то, что, пожалуй, страшнее любого врага. Белла сидела не сонная и не растерянная. Наоборот — предельно спокойная, собранная, с выражением лица, от которого я внезапно понял, что даже бессмертие не спасает от стыда. Одна бровь поднята. Взгляд — ледяной, точный. Голос — ровный, с той интонацией, которая одновременно обещает и суд, и сарказм. — Белла, — начал я, чувствуя, как у меня… нет, не дрожит голос, но хочет. — я всё объясню. Она прищурилась, а голос прозвучал тихо, ровно и ужасно контролируемо: — Эдвард, ты... в моей комнате. В три часа ночи. На полу. В масле. — Это… случайность. — выдохнул. — Я просто… — Случайность? — Она чуть наклонила голову. — Ты решил, что мой дом — это твоя взлётная полоса, а подоконник — дверь вежливости? — Я… я не хотел тебя пугать. Просто хотел убедиться, что ты добралась домой. Белла издала короткий смешок, больше похожий на выдох сквозь зубы. — Ах вот как. Убедиться. То есть ты проводил меня до двери, видел, как я вошла, и потом — о, внезапное озарение! — полез проверить, не упала ли я в обморок на кухне? — Нет, я… я просто не смог уснуть. — промямлил слишком неуверенно. — А, — кивнула она. — Ну конечно. Бессонница. И самое логичное решение — залезть ко мне через окно на втором этаже. Она выдохнула и посмотрела на меня сверху вниз. — Объясни, пожалуйста, как ты вообще туда забрался? Ты, к чёрту, альпинист? Паркурщик? У тебя присоски на ботинках? — Я просто… поднялся. — почти сразу пожалел, что вообще ответил. — Просто поднялся. На второй этаж. Без лестницы. — та усмехнулась сухо и зло. — Гениально. Симпатия, как я погляжу, делает с людьми чудеса. Я моргнул. — Что? — Что-что? Ты думал, что это всё забудется, потому что у нас, видите ли, симпатия? Слово ударило по воздуху, будто что-то хрупкое треснуло. Я не успел удержаться. — Симпатия? — я тихо переспросил. Она моргнула — осознала, что сказала, и мгновенно нахмурилась. — Не цепляйся за слова, Каллен. Не сейчас. — Значит, всё-таки симпатия. — Хотя на мне и было сейчас больше масла, чем достоинства, я всё равно старался не улыбнуться. — Господи, — Белла простонала, прикрыв лицо рукой. — Эдвард, ты только что ввалился ко мне в комнату, упал в масло, чуть не снёс мне стол, а теперь пытаешься флиртовать?! — Нет! — Я вскинул руки. — Я просто… хотел убедиться, что ты в безопасности. — В безопасности?! От кого? От ковра?! Ты понимаешь, насколько это абсурдно? Если бы отец был дома, ты бы сейчас давал показания. — Я заслужил. — признал. — Ещё бы, — отозвалась она. — Идиот. Она провела рукой по лицу, потом посмотрела на пол, на лужу масла, и снова на меня. — Ты вообще понимаешь, как это выглядело со стороны? Звук падения. Тишина. Потом — жмяк, шлёп, и тень на полу. Я, если бы не знала тебя, подумала бы, что у меня привидение завелось. Я не выдержал — хмыкнул. — Звучит… правдоподобно. — Не шути, Каллен. — Уголки её губ, наконец, дрогнули. — Серьёзно. Если бы ты хоть раз в жизни пользовался телефоном, всего этого цирка можно было бы избежать. — Я понял. — Отлично. — Она указала на дверь. — В следующий раз — через неё. Не через окно. Не через крышу. Не через чёртову стену. — Обещаю. — Кивнул, глядя на неё. Она скрестила руки. — И ещё, Эдвард… — Да? — Если уж ты решил падать в моей комнате, то хотя бы предупреди заранее. Я застелю газетами. — Белла закатила глаза и добавила устало: — Иди уже. Пока я не передумала и не позвонила отцу. Я шагнул к двери, осторожно, чтобы не поскользнуться. Обернулся. — Белла, прости. — Я подумаю, прощать ли тебя или вычеркнуть из списка живых. Я усмехнулся. — Симпатия, значит? — Иди к чёрту, Каллен. — сказала она, но уже без злости, а затем ещё раз вздохнула, подошла к двери и, не глядя на меня, произнесла с тем тоном, в котором слышалось безоговорочное: марш отсюда. — Пошли, я хотя бы удостоверюсь, что ты не сломаешь себе что-нибудь по дороге. — Не обязательно. — пробормотал едва слышно. — Обязательно. После всего этого я должна убедиться, что ты действительно умеешь пользоваться дверями. Мы спустились вниз, она шла впереди — тихо, но уверенно, а я плёлся следом, как школьник после родительского собрания. На кухне пахло кофе и тишиной — странно, насколько буднично всё выглядело после катастрофы наверху. Белла открыла замок, распахнула дверь и жестом показала наружу. — Прошу, мистер «я просто хотел убедиться». Я кивнул, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Белла, я… — Только попробуй сказать «извини» ещё раз. Я не железная, могу засмеяться, а это плохо скажется на моей репутации жертвы вторжения. — Тогда просто… спасибо, — выдохнул. — За что? — Белла прищурилась, оглядывая меня — За масло или за молчание? Я не ответил. Она скрестила руки, прислонившись к косяку. — Ладно, раз уж ты решил уйти, то расскажи — где твоя машина? — Что? — Машина, — повторила она, отчётливо, будто говорила с человеком, пережившим травму. — На чём ты приехал? Я замер. Пожалуй, это был худший вопрос, который она могла задать. Где действительно моя машина? Я прибежал, и, очевидно, это не тот ответ, который можно произнести вслух. — Эм… — начал говорить, чувствуя, как голос предательски хрипнет. — Я… припарковал её… не совсем рядом. — Насколько «не рядом»? В другом штате? — В соседнем квартале, — глядел куда угодно, только не на неё. — Интере-е-сно. — Белла протянула слова. — Ты, значит, припарковал машину в соседнем квартале, чтобы потом… залезть через окно второго этажа. - Она подняла бровь. — Тебе самому не кажется, что логика тут где-то свернула не туда? Я замялся. — Это трудно объяснить. — Даже не начинай, я уже представила, как ты стоишь в темноте, смотришь на мой дом и решаешь: «а почему бы не устроить себе фитнес?» Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться, но она заметила. — Не смей, тебе не идёт смеяться, когда ты весь в масле и врёшь про парковку. — Я не вру, — возразил почти что автоматически. — Конечно, — кивнула она. — Просто машина по совпадению стоит в другом квартале, а ты по совпадению решил проверить меня в три ночи. — Белла… — Всё, стоп. Я устала. И если ты не хочешь, чтобы к завтрашнему утру весь Форкс знал о твоей блестящей акробатике, то я советую тебе пойти домой, принять душ и притвориться, что этого вечера не было. Я кивнул. — Хорошо. — Белла отступила на шаг, открывая проход. — И если тебе вдруг снова не спится, — добавила она уже тише. — просто напиши. Письмо. СМС. Голубя, в конце концов. А не лезь через окно. — Договорились. — Прекрасно, тогда доброй ночи, мистер «в соседнем квартале». — Доброй ночи, — Почувствовал, как на лице проступает бессильная улыбка. Когда дверь за мной закрылась, я ещё несколько секунд стоял на крыльце, не в силах сдвинуться. Снег падал редкими тяжёлыми хлопьями и оседал на плечах, не тая от контакта с моей кожей — странное напоминание о том, что я холоднее любого ветра, любого дыхания, любой живой плоти. Воздух был густой и неподвижный, но внутри меня всё всё ещё пульсировало теплом — отголоском её присутствия. Белла стояла так близко, что даже теперь я, казалось, ощущал её запах. Лёгкий, почти прозрачный, но неуловимо живой. Это абсурдное и невозможное ощущение тянулось за мной, как тихий след света. Несмотря на весь позор, на нелепость случившегося, на падение и на то, как я выглядел, стоя на её полу, покрытый маслом и глупостью — я чувствовал себя счастливым. Она не кричала, не испугалась, не оттолкнула; просто смотрела с усталым раздражением, как на что-то, что случилось вопреки здравому смыслу, но не угрожает. И этого оказалось достаточно, чтобы весь мой мир на миг стал чище, светлее и ближе к тому, что люди называют «живым». Я сделал несколько шагов по заснеженной дорожке, слушая, как снег тихо хрустит под ногами, и позволил себе расслабиться. Всё вокруг казалось необычайно ясным — воздух, деревья, огни редких домов за поворотом. Мир дышал, а я вместе с ним. И именно в тот момент меня ударило озарение. Оно пришло не резким звуком, не словом, а холодом — мгновенным, отрезвляющим, как если бы на голову вылили ведро ледяной воды, хотя я и сам был холоднее всего, что можно представить. Я остановился резко, будто наткнулся на невидимую стену. Зрачки расширились, дыхание остановилось, а тело — неподвижное, почти безжизненное — вдруг ощутило, как внутри всё меняется местами: тепло уходит, на его месте проступает тишина, густая, вязкая, смертельная. В ней не было ни страха, ни боли — только ясность. Пугающая, безжалостная ясность. Я нарушил всё. Каждое правило, каждую границу, каждый запрет, который хранил нас в безопасности. Всё, чему учил Карлайл, всё, ради чего мы жили сдержанно и осторожно — я перечеркнул одним безрассудным поступком. Я, существо, которое должно было оставаться тенью, вторгся в дом человеческой девушки. В дом, где каждая вещь пропитана её запахом, её дыханием, её жизнью. И она это заметила. Я поставил под угрозу не только себя, но и всю семью. Белла поймёт. Не сразу, но поймёт. Она умна, наблюдательна, внимательна к мелочам. Она вспомнит, как я оказался у окна, как упал и поднялся без единой царапины, как стоял спокойно, когда любой человек лежал бы без сознания. Она вспомнит и начнёт искать объяснение. И в этом поиске неизбежно приблизится к истине, которую не должен знать никто. Если она начнёт задавать вопросы, если хотя бы намекнёт кому-то, если случайно проявит сомнение — всё закончится. Мы потеряем всё. Не только тайну, не только наш покой, но и её. Белла станет целью, потому что узнала слишком много, потому что я был слишком глуп, слишком слаб, чтобы удержать дистанцию. Я представил, как Элис узнаёт первой. Её взгляд, в котором не будет ни укора, ни жалости, — только страх, потому что видения исчезнут. Пустота вместо будущего — и она осознает, что я сломал то, что нельзя починить. Эммет ничего не скажет, но тишина станет громче любого обвинения. Джаспер почувствует моё отчаяние и, не выдержав, замкнётся, чтобы не утонуть в нём. А Карлайл просто посмотрит. Спокойно, с той бесконечной печалью, в которой больше разочарования, чем гнева. Я подвёл их всех ради одного мгновения, ради человеческой слабости, ради тепла, которое мне не принадлежало. Я поверил, что могу быть ближе к человеку, чем позволяет моя природа, и теперь вся моя ложная человечность обернулась угрозой. Снег усиливался, кружил вокруг, гасил звуки. Я шёл по тропинке, но не чувствовал собственных шагов. Ветер внезапно переменился и ударил мне в лицо, будто хотел вернуть обратно туда, где я всё испортил. Я ощущал, как по коже пробегает холод — не снаружи, а изнутри, из самого сердца, которое давно не бьётся, но почему-то сейчас болело так, будто снова живое. Белла. Её имя было как рана. Она теперь в опасности, и не потому, что я желаю ей зла, а потому что любовь, если её не контролировать, становится разрушительнее любого инстинкта. Я хотел её защитить, а вместо этого сделал всё, чтобы именно я стал для неё опасностью. Я сжал руки, чувствуя, как пальцы дрожат, не от холода — от невозможности что-то исправить. Перед глазами стоял дом — её дом: тихий, спокойный, с опущенными шторами и мерцанием огня из гостиной. Там, за этими стенами, она, возможно, уже спит, не подозревая, что мир вокруг изменился. Что с этого мгновения всё будет иначе. Я мысленно смотрел на это окно, на эту обычную человеческую тьму, и понял, что именно она теперь мой предел. Я больше не могу пересечь эту грань. Не должен. Ни за что. Холод стал глубже, будто проник в сам воздух, и я, наконец, смог выдохнуть — тихо, даже беззвучно. Я стоял посреди дороги неподвижно, как высеченный из камня силуэт, и, наверное, со стороны казался мраморной статуей — без дыхания, без жизни, без даже намёка на движение. Это мгновение было странно символичным: я, лишённый тепла и пульса, снова видел, насколько близок к её смерти, насколько само моё существование — постоянное напоминание о том, чего я не имею права касаться. — Прости, Белла. Не за падение. Не за масло. Не за глупость. За то, что я позволил себе почувствовать, что могу быть человеком, и тем самым разрушил всё, что ещё оставалось неприкосновенным. Я развернулся и ушёл в метель, не оглядываясь, потому что знал: если посмотрю — не смогу уйти вовсе. А я уже слишком далеко зашёл, чтобы снова позволить себе остаться. Когда я вошёл в дом, утро уже просыпалось. Сквозь стеклянную стену лился тусклый зимний свет, делая всё вокруг ещё холоднее. Я хотел тишины, но Элис ждала меня: она стояла у окна, скрестив руки, а её силуэт казался почти прозрачным на фоне снега. — Ты совсем сошёл с ума, —она не оборачивалась, голос звучал ровно, но я чувствовал, что под этим бьётся раздражение. — Полагаю, да. — Прошёл мимо и старался продолжить спокойно. — Но всё обошлось. — Обошлось? — Элис резко кинула на меня взор. — Ты вломился в дом Беллы, рухнул посреди ночи в какую-то липкую катастрофу, а теперь стоишь и рассуждаешь о том, что всё в порядке? Мы прибежали назад сразу же, как только я увидела это, Эдвард! Я не ответил. Элис выдохнула, потёрла лоб и добавила уже тише: — Хотя, если честно, она не сердится. Я видела. — Поднял взгляд. — Что ты видела? — Она простила тебя. — чуть улыбнулась, но без радости. — Ну или почти. Скорее всего, потому что чувствует к тебе больше, чем хочет признать. И если бы всё этим и кончилось, я бы не сказала ни слова. Но... — она осеклась, и я понял, что дальше будет то, чего я не хотел слышать. Элис подошла ближе, глаза её на мгновение стали пустыми, словно она опять видела не меня, а то, что впереди. — Я видела, как ты уезжаешь. — Я молчал. — Видела, как Белла стоит на дороге, смотрит тебе вслед и не понимает, почему ты ушёл. Я опустил голову. — Элис... — И самое ужасное, — Элис перебила. — что в другой версии этого будущего всё по-другому. Вы вместе. Всё спокойно. Она счастлива. Ты — тоже. Все живы. Никаких последствий, ничего. Только нормальная, тихая жизнь. — Я покачал головой. — Ты видишь то, что хочешь видеть. — Нет, — сказала она твёрдо. — я вижу то, что возможно. Я на мгновение прикрыл глаза. — Возможно — не значит правильно. Элис шагнула ближе и заглянула прямо в лицо. В её взгляде не было ни осуждения, ни злости, только лишь одно непонимание. — Почему ты всё усложняешь? Она не боится тебя. Она даже не пытается оттолкнуть. Белла сильнее, чем ты думаешь. — А я слабее, чем ты надеешься. Я зашёл слишком далеко. — Она нахмурилась. — Знаешь, что я вижу дальше, если ты уйдёшь? — тихо спросила, выдерживая небольшую паузу. — Ничего хорошего. Белла страдает. Неделями. Ждёт. А потом… ты возвращаешься. Поздно. И всё рушится. Я не поднял глаз. — Если я останусь, всё начнёт рушиться быстрее. — Элис вздохнула так же длинно и тяжело, как Белла совсем недавно, и в её голосе послышалось что-то похожее на злость: — Ты всегда выбираешь мучения, Эдвард. Всегда. Даже когда перед тобой открыта дверь к счастью, ты ищешь выход через стену... — Элис, не начинай. — Нет, я закончу. — Элис глядела прямо в глаза, едва ли не завораживая. — Я видела вас. Видела, какими вы можете быть. Спокойными, довольными. Она — живая, ты — светлый. Это не бред, не фантазия. Это будущее, которое я видела своими глазами. И теперь ты собираешься всё уничтожить. Я замер. — Я не собираюсь уничтожать. Я собираюсь защитить. Элис рассмеялась коротко и безрадостно, но так, что звук отозвался эхом по дому. — Защитить? Уйдя? Вот так ты это называешь? Ты хочешь её «защитить» от себя? Ты хоть понимаешь, насколько это безумно? — Это единственный способ. — голос звучал глухо. — Нет, это скорее способ для трусов. Её слова вонзились остро, но я не отвёл взгляда, выдерживая его. — Элис, если я останусь, я подвергну её риску. Каждый день. Каждая секунда рядом со мной — это опасность. — Рядом с тобой она живая. Без тебя — просто оболочка. Ты не видел мир её глазами, Эдвард. Не видел, как она смотрит, когда рядом ты. Она будто дышит иначе. Ты — её воздух, и ты сам это знаешь. — Я — её угроза. — Перестань, — Элис шагнула ближе, голос стал мягче, но в нём всё ещё горело пламя. — сколько раз ты будешь повторять это, пока не поверишь сам? Ты не чудовище. Белла сама выбрала тебя. Не страх, не принуждение — выбрала. А ты хочешь лишить её этого права, потому что боишься, что снова почувствуешь себя человеком. — Элис, я не могу… — всё-таки отвёл взгляд. — Можешь. — снова перебила она. — И должен. Она замолчала, стиснула кулаки и добавила тихо, почти шёпотом: — Я видела вас, Эдвард. Видела, как она смеётся, как ты улыбаешься, как вокруг вас покой. И впервые за всё время я видела будущее, в котором ты счастлив. Почему ты хочешь этого лишиться? — Потому что это невозможно. Счастье рядом со мной — иллюзия, и чем дольше оно длится, тем страшнее его конец. Элис шагнула ещё ближе. — Ты глупец, если веришь, что боль — это форма любви. Я не ответил. — Ты правда уйдёшь. — Смотрит сквозь меня, как будто следила не за настоящим, а за уже случившимся. — Я вижу, как ты собираешь вещи. Как Белла стоит на пороге. Она не плачет — просто смотрит, как ты исчезаешь. — Я должен. — А я должна тебя ненавидеть, — сказала она с горечью. — но не могу. Потому что знаю — ты делаешь это не из злости, а из страха. И всё равно это глупо, Эдвард. Бессмысленно. — Она развернулась, отступила к лестнице и бросила через плечо: — Когда Белла узнает, что ты ушёл, я не буду утешать её. Я буду ждать, когда ты наконец поймёшь, что сделал, и сам приползёшь назад. Не стал ничего ей отвечать. Элис исчезла наверху, оставив после себя запах озона — резкий, электрический, как перед грозой. А я остался один, стоя посреди тишины, и понял, что она, как обычно, права. Но иногда правду тяжелее выдержать.

***Белла***

Как только за Эдвардом закрылась дверь, подошла к окну, посмотрела, как тот стоит, смотря на небо, и поднялась в комнату, которая уже погрузилась в идеальную, уютную тишину. Я стояла посреди этого хаоса — простыни, стул, скользкий пол — и чувствовала себя победителем, которому наконец-то удалось поймать тень за хвост. Всё обошлось. Никто не погиб, ничего не взорвалось, и теперь у меня было то, чего я добивалась с самого начала — доказательство. Я подошла к комоду и достала камеру. Моя маленькая незаметная помощница. Она мирно мигала зелёным огоньком, сохраняя в памяти лучшее шоу вечера — момент, когда Эдвард Каллен, воплощение грации и холодного совершенства, поскользнулся в луже масла и рухнул, как подстреленный герой трагикомедии. Я включила просмотр, перемотала запись и, когда на экране появилось его ошарашенное лицо, не выдержала — рассмеялась вслух. Он даже не заметил камеру. Ни взгляда, ни жеста, ни намёка — слишком был занят тем, что в его безупречный мир ворвался абсурд. И в этом была моя победа. У меня теперь есть улика. Настоящая. Не догадки, не ощущения, не совпадения — факт. Я села на кровать, поставив камеру перед собой, и уставилась на экран, где Эдвард, всё ещё блестящий от масла, стоял посреди комнаты и пытался выглядеть достойно. Этот кадр стоил всех моих нервов, я могла смотреть на него бесконечно. Ну вот, мистер Каллен, теперь ты не просто загадка — ты предмет исследования. Мой объект. Моё научное чудо. Я улыбнулась. Он скрывает — я наблюдаю. Он лжёт — я записываю. Он считает себя хищником — но не замечает, что сам уже в клетке. Не сейчас, конечно. Пока рано. Всё должно быть постепенно, аккуратно. Но однажды, когда придёт время, я покажу ему эту запись и посмотрю в глаза. И пусть попробует отрицать. Я положила камеру рядом, но мысли не отпускали. Что исследовать в первую очередь? Волосы? Они наверняка идеальны, но интересно, поддаются ли вообще ножницам. Или кожу — слишком гладкая, слишком ровная. А если проколоть иглой? Осторожно, конечно. Наука требует жертв. В идеале — чужих. Я фыркнула, откинувшись на подушку. Может, начать с простого — температуры тела? Или… со слюны. Есть ли она у него вообще? Может, у него внутри вакуум. Или, наоборот, жидкий азот. Я тихо засмеялась в темноту. Боже, если бы кто-нибудь услышал мои мысли, то точно отправили бы в психиатрическое отделение. Но нет, всё куда прозаичнее: просто Белла Свон, вооружённая камерой и научным энтузиазмом, решила разоблачить миф о ходячем совершенстве. Я убрала камеру под подушку — как сокровище, как ключ от двери, которую пока не время открывать. Под тканью чувствовалось лёгкое тепло, будто устройство знало, что хранит важную тайну. Я закрыла глаза, позволяя мыслям плавно скользить по самому краю сна. Волосы. Кожа. Слюна. Кровь. Палец. Отрастёт ли, если отрезать? Откуда-то внутри поднялся смешок, тихий и искренний. Утро выдалось на удивление светлым. Даже Форкский туман, обычно цепляющийся за окна, словно ленивый кот, сегодня держался чуть дольше, будто решил дать мне фору. Я проснулась раньше обычного с тем самым странным ощущением, когда внутри всё уже решено, и осталось только действовать. В шкафу нашлось белое платье — лёгкое, простое, но почему-то именно оно показалось правильным. Белый — цвет начала, цвет чистоты и невинности, а в моём случае, возможно, цвет планомерного безумия. Волосы аккуратно уложены, щёки чуть розовее, чем следовало. Зеркало смотрело спокойно, но в глубине отражения я видела лёгкий блеск, который обычно появляется только перед чем-то опасным. Завтрак пропустила. Слишком суетно. Сделала глоток кофе, на автомате взяла ключи от пикапа и, пока двигатель ворчал, как недовольный старик, мысленно перечитывала свой план. Не до конца, конечно — пока всё держалось на импровизации, но импровизация у меня всегда получалась лучше. Действовать нужно быстро, пока он не исчез. Эдвард Каллен — воплощённое извинение. Человек (ну, почти человек), способный сбежать из любого разговора, прежде чем тот начнётся. Я видела этот взгляд накануне в окно — слишком спокойный, слишком собранный. Он уйдёт. Просто возьмёт и уйдёт. И если я не появлюсь сегодня утром прямо у порога, то к концу недели от него останется только красивая легенда и чистый лист. Смешно, но это было знакомо. В нём всё время мелькала та книжная привычка — уходить, когда становится сложно. Герой-любовник с синдромом бегуна. Мужчина-поэт с патологией побега. Меня это когда-то бесило: и в книгах, и в жизни. Сколько можно? Любишь — борись, ошибся — останься. Но нет, все эти благородные создания с вечной виной за плечами считают, что уход — лучший способ защитить. Ну что ж. Проверим, насколько у него хватит духу бежать, если я сама приду к нему домой. Дорога до их особняка заняла чуть больше двадцати минут, лес был густой и тихий, как будто наблюдал за мной, а снег под колёсами скрипел ровно в такт моим мыслям. Я ни капли не волновалась. Скорее чувствовала то же, что перед важным разговором на работе: концентрацию, лёгкий азарт и непоколебимую уверенность, что назад пути нет. Когда показался дом Калленов — высокий, холодный, безупречно симметричный, с этими огромными окнами, отражающими серое небо — я невольно усмехнулась. Да, именно сюда. Сюда, где живёт семья из мрамора и тишины, где всё идеально, пока ты не постучишь в дверь. Я заглушила двигатель, сделала вдох и подумала, что, возможно, для кого-то этот момент выглядел бы безумием: девушка одна ранним утром едет в дом вампиров, чтобы потребовать у одного из них объяснений. Для меня — это просто логика. Если мир не отвечает, его надо растормошить. Я поправила волосы, снова глубоко вздохнула и вышла из машины. Воздух был холодный, почти режущий, но внутри странное тепло. Сегодня я хотя бы заставлю его смотреть мне в глаза, прежде чем он в очередной раз решит исчезнуть. Я поднялась по ступеням и постучала ровно три раза.