Клинок рассекающий людей

Слом не всегда слышен Первое, что пришло с пробуждением — смятение. Мысли путались, как клубок нитей, где конец теряется уже на первом витке. Воспоминания были расплывчатыми: деревня, следы, хижина, вазы, бой. Он сражался. Был ранен. Почти погиб. Гию… Он пришёл на помощь. А дальше — провал. Пустота между мгновениями. Тело отозвалось не сразу. Где-то в рёбрах щёлкнуло, когда он попытался вдохнуть глубже. Воздух прошёл сквозь лёгкие с усилием, как через глину. На миг показалось, что сердце бьётся не в груди, а в голове — тяжёлым гулом, возвращая его к жизни против воли. Попытка повернуть голову запустила цепочку боли по всему телу. Казалось, мышцы вспоминают, каково это — существовать. Зубы скрипнули, из груди вырвался глухой, полный боли стон. Что-то тёплое и живое прижалось сбоку. Он медленно повернул взгляд, и заметил кого-то мирно спящего у его руки. Чёрные волосы, лёгкое дыхание, заколка в виде бабочки. Канао. Наверное, так и должно быть в отношениях. Когда один лежит между жизнью и смертью — другой сидит рядом, не уходя ни на минуту. Только вот сама мысль о том, что она могла бы оказаться на этом месте, почему-то пугала сильнее боли. Ненужное, мешающее чувство — жалость, тревога, что-то от забытого себя. Всё то, от чего он давно отучил сердце. Он не хотел бы ждать. Не хотел бы смотреть. Нести ответственность за кого-то кроме Незуко невыносимо утомительно. Танджиро не сразу понял, какое чувство разлилось в груди — давно забытое чувство безопасности, или просто слабость. Он медленно перевёл взгляд на тёмные волосы девушки, что сейчас выглядела умиротворённо. Она была словно якорь, удерживающий его на плаву среди хаоса и боли. Это было... необычно. И опасно. Он не должен был искать опору в ком-то живом, ведь это слишком шаткое основание. Так он себе говорил многие годы. Рука через боль потянулась к поясу, где обычно висел амулет. Пусто. Внезапная, почти детская паника сжала грудь. Почему так важно было именно это? Он не мог объяснить себе привязанность к безделушке сестры. Всё внутри протестовало — это слабость, сентиментальность, отголосок человека, которым он больше не должен быть. «Надо собраться», — подумал он, — «не время для человечности». И всё же потеря амулета казалось первым шагом к возвращению прежнего себя. К той версии, у которой не было подобных слабостей. Он сделал медленный, неглубокий вдох, чувствуя, как лёгкие с трудом расправляются. Боль начала нарастать, а сознание постепенно начало собираться в один узел — прошедшая битва была словно наяву, Гию был смертельно ранен, демон оставил его в живых. Каждое событие вспыхивало как мгновение в калейдоскопе, а затем так же исчезало. Под боком раздалось копошение, спустя секунду Канао подняла заспанные глаза на Танджиро. Они встретились взглядом, глаза девушки едва расширились, улыбнувшись, она взяла его руку в свою. — Ты проснулся, — тихо сказала она спокойным голосом. — Как чувствуешь себя? — Бывало и лучше, — слабо улыбнулся он. — Что произошло? Как я здесь оказался? Канао тяжело выдохнула, поправила прядь волос и коротко рассказала: вороны принесли весть, отряд под руководством госпожи Шинобу прибыл, его вытащили практически с того света. — ... Если бы госпожа опоздала всего на несколько минут, то ты был бы уже... — Мёртв. Я понял. Что с Гию? Канао отвела взгляд в сторону. — Он в критическом состоянии с момента прибытия помощи, уже неделю его пытаются стабилизировать, — тяжело произнесла девушка, откинувшись на стуле. В голове Танджиро пронеслось осознание, что прошла целая неделя. Никогда до этого ему не доводилось столько времени быть без сознания. — Старосту деревни казнили на месте за пособничество демону, никого кроме него в деревни не удалось найти. Только эти... скульптуры из человеческих тел. Слово «скульптуры» не могло вместить в себе того, что видел он в хижине. Танджиро про себя кивнул. В голове вспыхнула другая мысль — яркая и чистая. Месть. Желание отомстить не было криком — оно пришло тихой, ледяной волной. Чужое, почти пугающее чувство. Он не знал, когда в последний раз что-то ощущал настолько ясно. Это чувство было простым — как инструмент. Мысли уже выстраивали план действий, только вот пришло непонимание. Почему он так хочет отомстить? Это было впервые, когда он желал что-то настолько сильно. Раньше он не позволил бы себе вновь оказаться в опасности, ради эфемерной возможности убить кого-то настолько сильного. Тогда почему, даже осознавая это, он всё ещё хочет убить Гёкко? — Пойду позову госпожу Шинобу, она захочет осмотреть тебя, — отстранилась Канао, после чего на секунду замерла, и сунула руку в карман. — Нашли недалеко от тебя. Это ведь твоё? Канао показала подарок сестры. Красная камелия было уже трудно различима, его кровь смешалась с рисунком, где теперь было непонятное нечто. Верхний уголок был слегка срезан, по всей видимости от одной из атак. Он хотел отмахнуться, сказать: нет, это не моё. Доказать самому себе, что у него нет привязанности к этому испачканному в грязи и его крови мешочку. Но рука, будто сама по себе, дернулась к предмету, голос сдавило, и вместо слов он лишь поморщился от боли. Канао вложила его ему в руку, одарила улыбкой и вышла из палаты, быстро зашагав по коридорам дома Бабочки. В груди Танджиро что-то ёкнуло. Как будто тело помнило, что чувствовать боль — нормально, даже если разум считал иначе. Он сжал амулет, раздражаясь на собственную слабость. Зачем я это сделал? Спустя какое-то количество времени, дверь тихо скрипнула — в проёме появилась Шинобу. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, казалось, она не шла, а скользила. Хвостом за ней зашла Канао, устроившись в углу комнаты, чтобы не мешать. — Рад видеть, что ты пришёл в себя, — сказала Шинобу, садясь на край кровати. — Мы уже начали думать, что тебе потребуется помощь чтобы проснутся. Она говорила спокойно, почти с привычной легкостью, но взгляд оставался внимательным, как у хирурга перед операцией. — Твоё состояние было… сложным. Я хочу, чтобы ты понимал, — она чуть наклонилась, — тебе повезло остаться живым, — сказала она с лёгким нажимом, будто он и так этого не понимал. Шинобу аккуратно приподняла край одеяла. На ноге виднелась туго наложенная шина, бинты уходили до колена. Кожа под ними просвечивала серыми и желтоватыми оттенками гематом. — Перелом бедренной кости, — отчеканила она ровным голосом. — Сложный. Судя по характеру повреждений связок, ногу вывернуло при сильном сжатии. Мы смогли собрать всё на место, но ходить нормально ты сможешь не раньше, чем через пару месяцев. — Месяцев? — переспросил он, глядя на неподвижную ногу, будто это была чужая конечность. — Да. Даже если ты попытаешься ускорить восстановление дыханием, не переусердствуй. Нервные окончания всё ещё реагируют плохо, и, если снова повредишь кость, на этот раз мы уже не сможем её собрать. Она замерла, затем добавила, уже мягче: — Ты слишком часто рискуешь, Танджиро. Твоё тело не железное. Как и ты сам. Он кивнул, не поднимая глаз. — А остальное? Шинобу открыла журнал с заметками. — Разрывы мышц по всему правому боку, множественные ушибы рёбер, поверхностные порезы. Ничего, что не заживёт. Но… — она на секунду задумалась, листая записи, — есть следы внутреннего давления в области диафрагмы. Это может вызвать трудности с дыханием в ближайшие недели. Танджиро коротко усмехнулся, но улыбка вышла натянутой. — Звучит, будто я отделался испугом. — Если не считать того, что ты был без сознания семь дней, — ответила она с тем самым, едва заметным оттенком сарказма, что мог позволить себе только человек, ежедневно видящий смерти. Он снова кивнул. — Гию? — Без изменений, — ответила Шинобу тихо. — Мы поддерживаем его дыхание. Сердце бьётся стабильно, но… не могу обещать, что он очнётся в скором времени. Если вообще очнётся. Молчание повисло между ними. Только шелест страниц, когда она закрыла журнал. — Отдыхай. Через пару дней попробуешь встать. Сначала с чьё-то помощью, потом с тростью или чем-то, что найдёшь под руку. Она бросила на него внимательный взгляд, тот самый, которым проверяют не раны, а намерения. — И прошу, не пытайся уйти из Дома Бабочки до полного выздоровления. Ты не сможешь пройти и половину коридора. Шинобу говорила мягко, но он чувствовал — каждое слово отмерено, каждый жест рассчитан. Не забота — контроль. Она всегда знала, где проходит грань между состраданием и строгостью. — Постараюсь, — ответил он, и оба знали, что это «постараюсь» ничего не значит. Шинобу встала, поправила рукава кимоно. На прощание задержала взгляд на своей ученице. — Рада, что вы нашли друг друга, — сказала она уже в дверях. — Береги её, Танджиро. Она для нас обоих дорога. Звук шагов Шинобу постепенно стих, растворяясь где-то в коридоре. Комната вновь стала неподвижной, будто воздух сжал стены. Несколько месяцев без возможности ходить — хуже не придумаешь. За это время погибнет множество людей. Демоны продолжат резню. И те, кто должен быть наказан, останутся без его правосудия. Мысли гудели в голове тяжёлым шумом. Канао, не зная, что именно его терзает, почувствовала лишь нарастающее давление тишины. Сделала шаг ближе, потом ещё один. Осторожно поправила одеяло, касаясь ткани кончиками пальцев. Взгляд Танджиро поднялся — тяжёлый, сосредоточенный, будто смотрел сквозь неё. Она хотела что-то сказать — и в этот момент воздух рассек резкий хлопок крыльев. Канао вздрогнула, повернулась к окну: на подоконнике сидел чёрный ворон с печатью Корпуса на лапе. Матсуэмон — личный ворон Танджиро. Он нетерпеливо наклонил голову, пока девушка развязывала свёрток и передавала ему письмо. Глаза быстро пробежалась по содержанию: Пожелания восстановления, запрос отчёта, и назначение временным Столпом Воды. Что? Пальцы чуть сильнее сжали край бумаги. Он перечитал ещё раз. Нет, ошибки не было. Строчки шли одна за другой. …из-за тяжёлого состояния текущего Столпа Воды, Томиока Гию… сим его Цугуко — Камадо Танджиро — назначается временным… Мир как будто отступил. …если Томиока Гию не сможет вернуться, временный Столп будет утверждён постоянным… Подпись он даже не прочёл. Очевидно чья. На секунду показалось, что внутри что-то щёлкнуло, словно отворилась новая дверь. Не возмущение. Не боль. Просто новая роль, в которую нужно войти. Тишина стала ещё гуще. Звук издал лишь ворон, устремившись высоко в небо, наверняка будет разносить весть по всему штабу. — Что-то серьёзное? — неуверенно спросила Канао, заглядывая в его лицо. — Меня назначили временным Столпом, — тихо ответил он, прикрывая уставшие веки. — Что? — она осторожно взяла письмо из его рук, быстро пробежав глазами. На губах появилась осторожная улыбка. — Поздравляю… уже давно говорят, что тебе пора. Он не ответил сразу. Радости очевидно не было, новые обязанности возлагали на него тягучее бремя, которое будет забирать куда больше времени, чем сейчас. Но было что-то помимо этого. Гию словно уже списали, а вместе с ним часть чего-то, что он ещё не успел осознать. — Спасибо, — наконец выдавил он, едва заметно улыбнувшись. Но улыбка вышло пустой, как тень. Канао обняла его осторожно, как хрустальную вазу, что может в любой момент сломаться. Тело отзывалось чужой теплотой, но внутри была ледяная пустыня. Она ласково отстранилась, взглянула на него ещё раз, будто хотела что-то сказать, но лишь тихо кивнула и вышла. Щелчок двери принес с собой тишину, в которой больше не слышалось её дыхания. Такую он и хотел. И она это поняла. Само по себе это удивило. Часы тянулись медленно. За дверью редкие шаги, голоса, шорохи. Комната будто застыла. Даже пыль не двигалась в луче света. Он слушал собственное дыхание — редкое, ровное. Слишком ровное. Как будто всё живое внутри давно выдохлось. Канао не возвращалась — верно решила, что ему сейчас нужно побыть одному. Мысли путались, как нити в узле. На миг промелькнула странная, даже безумная идея — отказаться от своего назначения. Глупость. Приказы не оспаривают, и он это знает. Особенно такие. Он хотел встать и уйти куда угодно — туда, где никто не увидит, как он становится незаменимой частью системы корпуса. Раньше новое назначение не вызвало бы никаких чувств. Теперь — ощущение скованности. Новое назначение ощущалось так, словно на него надели дюжину цепей. Тишину прервали чьи-то торопливые шаги. Кто-то определённо замер за дверью. Нос сейчас отказывался распознавать запахи. Несколько секунд — ничего. Потом медленно поворачивается ручка. В проёме показалась знакомая светлая макушка. Зеницу. Если он пришел с очередными жалобами или советами по Незуко — он явно ошибся дверью. К слову, сама Незуко так и не навестила его. Наверно, на задании. — Привет, Танджиро! — натянуто улыбнулся блондин, пряча руки за спину. Тон был неестественно бодрым. — Привет, — коротко ответил Камадо. Хотелось поскорее закончить этот наверняка бессмысленный разговор. Зеницу прошел внутрь, не глядя на него, закрыл за собой дверь. Он двигался с той неестественной суетливостью, которую Танджиро легко читал страх во всех его движениях. — Я слышал... тебе досталось на прошлой миссии. Выздоравливай скорее! — сказал он, чуть ли не спотыкаясь об собственные слова. Танджиро кивнул, не отводя взгляда. Что-то здесь не так. Он тянет время. Зеницу вздохнул, поднял глаза, встретившись с внимательным взглядом собеседника. — И... поздравляю, конечно, с новым назначением. Ты ведь теперь временный Столп? Это... круто. Вновь повисло неловкое молчание. Зеницу словно оттягивал что-то неизбежное. — А ещё я слышал, — Зеницу запнулся, натянуто усмехнувшись, — что Канао всё время рядом с тобой была. Это... здорово, да? — Здорово, — ответил Танджиро, не моргнув. Повисла тишина. — Ближе к делу, — спокойно произнес Камадо. — Ты ведь не ради поздравлений пришел. Зеницу сжал плечи, взгляд скользнул в сторону. Пауза. Один вдох. Другой. — Ты... как всегда проницателен, — не переводя взгляд обратно, ответил он. Тишина затягивалась. Теперь всё внимание Танджиро было захвачено этим блондином. Пусть только попробует сказать что-то глупое. Зеницу внезапно посмотрел прямо ему в глаза, в них читался первобытный ужас. — Незуко, — выдохнул он едва слышимо. — Она... пропала.