В краю брусники и мхов

Человеческая память что река: вот несёт она на своих тёмных водах белый цветок, и видно его хорошо с берега посередине реки, а потом уплывёт цветок вдаль, закружится в водовороте, будто его и не было, а течение реки уже несёт красный осенний лист. Прошёл год, и история с бешеной собакой постепенно забылась, только кузнец, потерявший дочь, поглядывал на Хунит завистливо, но и он был рад, что его собака не стала повинна в смерти ещё одного человека. У Хунит вообще за это время заметно потеплели отношения с односельчанами, да и сама она стала чувствовать себя увереннее рядом с таким мужем, как Балинор. Только детей у них пока не было, но Хунит считала, что грех жаловаться: и так судьба одарила её лучшим на свете мужем, а если сетовать на судьбу, то она, не ровен час, может и рассердиться. Брусника в этот год уродилась как никогда, и Хунит исправно таскала из леса корзины, до краёв полные кроваво-красных ягод, которые в ступке да под пестиком щедро отдавали людям свой сок — и сладкий, и кислый, и горький, и терпкий одновременно. Сегодня с утра Хунит с сомнением глядела на хмурящееся небо, но, пока она шла к брусничнику, всё же распогодилось, и теперь она с удовольствием ползала по мху, ловко срывая обеими руками наливные ягодки — такие красивые, хоть в серьги вставляй. По дороге домой Хунит забежала к старухе Фреде, жившей на другом конце Эалдора. Фреда потеряла и мужа, и обоих детей, и жила одиноко на краю деревни. Лет ей было не меньше семидесяти, а то и все девяносто — никто не знал точно, включая её саму. Хунит жалела Фреду, которая в старости осталась без близких, и заносила ей по возможности гостинцы, вот и сегодня сорвала для неё несколько крепких белых грибов. Ведь даже тот, кто по дому еле передвигается и сам до леса не дойдёт, тоже хочет грибков покушать. Хунит насторожило, что неподалёку от дома старухи оказались привязаны пара лошадей, а из открытых окон дома она неожиданно услышала мужские голоса. — Значит, ты утверждаешь, что ничего не знаешь про чудесное исцеление от укуса бешеной собаки? — прозвучал незнакомый суровый голос, заставивший Хунит замереть и съёжиться. — Не знаю ничего, — отвечала старуха хриплым голосом, — меня никто не кусал и не исцелял. — А другие случаи применения магии у вас в деревне тебе известны? — настойчиво продолжал всё тот же голос, холодный, как сталь меча. — Мне никто не рассказывал, а сама я стара уже по гостям ходить да байки слушать, — медленно выдавила из себя Фреда. Хунит бросилась со всех ног домой — предупредить мужа, но Балинора дома не оказалось, только на столе лежала записка: «Ушёл охотиться на Красное озеро». Хунит быстро порвала записку и бросила в ведро с отходами, а потом на всякий случай написала такую же, только «Красное» заменила на «Чёрное». Красное озеро лежало к юго-востоку от Эалдора, и, конечно, вода в нём была не красная, а самая обыкновенная, просто по осени клёны на берегу загорались красным костром. А в Чёрном озере, что на запад от деревни, просто вода была тёмная, и старики поговаривали, что в нём водятся русалки. Зимой они живут в темноте подо льдом и плачут в ожидании весны, а потом из их слёз вырастают прекрасные белые лилии. Хунит наспех закинула корм свиньям и снова выскочила из дома, но тут же забежала обратно взять корзину — негоже идти в лес с пустыми руками и привлекать чужое внимание. И очень правильно сделала, потому что на краю деревни повстречала идущую с поля Мелву. — Куда так спешишь, соседушка? — спросила её та. — Да вот хочу ещё разок за брусникой сбегать, уж очень моему Балинору настойка из неё по нраву, — бодрым голосом отвечала Хунит. Мелва, которая ради давно опостылевшего Мирта лишний раз и палец о палец бы не ударила, только фыркнула в ответ на такое проявление заботы. Хунит быстрым шагом дошла до леса, а уж там пропустила бегом — бегала она теперь быстро, даже когда женщины на Бельтейн затеяли наперегонки бегать, всех обогнала. Балинора она встретила уже почти у самого озера. Бросилась ему на шею, хотела просто отдышаться, а вместо этого разрыдалась. Горячим шёпотом, будто их кто-то мог услышать среди леса, стала поспешно рассказывать о том, что произошло. Лицо Балинора исказила гримаса боли и ненависти. — Почему они не могут оставить меня в покое?! — воскликнул он с горечью. — Я жил с тобой, я был счастлив, почему я должен теперь бросить всё, бросить тебя, которую люблю больше жизни?! — Но ты и не должен бросать меня, — возразила Хунит, — переждёшь в лесу, пока всё уляжется, а потом вернёшься, и снова будем жить вместе. Может, и ребёночка наживём. — Нет, Хунит. Если я вернусь к тебе, они будут приходить снова и снова. Они не оставят нас в покое. Я должен уйти далеко. — Тогда я отправлюсь с тобой! — воскликнула Хунит. — О чём ты? — горестно вздохнул Балинор. — Что за жизнь тебя ждёт? Мне придётся скитаться по лесам, быть может, прятаться в пещере, жить впроголодь. Такая жизнь не для тебя. Ты красивая, здоровая, найдёшь себе другого человека, а я… — Балинор махнул рукой. — Лучше жить в лесу и впроголодь, чем без тебя! — Подумай сама, Хунит, на нас могут напасть, я один убегу, отобьюсь, а ты? Тебя сразу же схватят, и ты погубишь нас обоих. Возвращайся лучше домой, а я пережду неделю-другую и приду к тебе. За меня не беспокойся — в лесу есть ягоды, грибы, дичь, я не пропаду. — Но ты вернёшься, Балинор? Будешь на этом же месте через неделю, обещаешь? — Обещаю. Балинор крепко прижал к себе жену и принялся нежно целовать её лицо, собирая губами слёзы, а потом с жадностью приник к её губам. Они стояли и целовались посреди леса, как будто желая насытиться этими ощущениями на всю оставшуюся жизнь, пока не опустились на одеяло из мягкого мха, словно специально расстеленное здесь для них доброй матушкой-природой и согретое последними тёплыми лучами уходящего лета.