Желание

Шэн Шаою редко позволял себе вечера, когда можно было расслабиться и забыть о делах. Его настроение было приподнятым, беззаботным. Но стоило ему взглянуть на Хуа Юна, чьё лицо омрачала тихая печаль, как лёгкость сменилась досадой. Его собственные черты лица потемнели, отражая внутреннее смятение. Уловив перемену в настроении господина, водитель поспешил найти повод удалиться, оставив Хуа Юна наедине с раздражённым боссом. Хуа Юн молчал, не задавая вопросов. Он лишь прошёл на кухню и вернулся с миской отрезвляющего супа. Ингредиенты для него всегда были под рукой, так как семейный диетолог Шэнов, знаток китайской медицины, ещё с детства Шэн Шаою приучил готовить дома целебные отвары, ставшие частью их быта. В супе ощущалась лакрица, и по всем законам он не должен был горчить. Но Шэн Шаою, сделав глоток, почувствовал едкую, застревавшую в горле горечь. Отставив миску, он мягко обратился к орхидее: — Куда ты уходил сегодня вечером? Как прошёл ужин? Хуа Юн стоял перед диваном, возвышаясь над сидящим Шэн Шаою. В гостиной был мягкий полумрак, свет лампы струился по комнате, и лицо юноши наполовину утопало в тени. Его глаза скрывались в темноте, губы были плотно сжаты, а в чертах лица проступала холодная отстранённость. Это выражение задело Шэн Шаою, пробуждая раздражение. — Корейский ресторанчик. Ничего особенного, не слишком весело, — ответил Хуа Юн. Его голос, как всегда, лился мягко и неторопливо, с той тёплой интонацией, что так нравилась господину Шэну. Но сегодня в его словах сквозило чувство подавленности. Это задело Альфу S-класса. Кожа на затылке напряглась, руки и ноги похолодели, а по спине пробежал озноб. Невольно он выпустил лёгкую волну угнетающих феромонов. — А вы, господин Шэн? — казалось, Хуа Юн едва заметил давление феромонов. Он шагнул ближе, сохраняя непроницаемое выражение лица. — Вы так поздно вернулись. Где были? — Не лезь в то, что тебя не касается, — отрезал Шэн Шаою. Он терпеть не мог, когда Омеги, пользуясь его благосклонностью, позволяли себе лишнее. Если бы перед ним стоял не идеально вписывающийся в его вкусы Хуа Юн, он бы давно указал на дверь. — Не касается? — юноша улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. — Такой сильный запах другого Омеги, его даже через дверь чувствуешь. Господин Шэн, неужели вас пометил другой? Разозлить топового Альфу проще всего, обвинив его в слабости. Альфа S-класса вершина физиологической иерархии, король феромонов, способный одним присутствием подавить волю других. Его угнетающие феромоны на поле боя могли бы стать биологическим оружием: даже безоружный, он заставит Альф и Омег низших рангов пасть на колени лишь силой своей природы. Если концентрация феромонов достаточно высока, враг не сможет даже нажать на спусковой крючок. Сказать, что Шэн Шаою, такого Альфу, пометил Омега, было не просто оскорблением, это било по его гордости. Его лицо потемнело от гнева: — Хуа Юн, не забывайся. Мои дела тебя не касаются. Юноша смотрел на него с чужим, отстранённым выражением, будто видел его впервые. Молчание повисло между ними. Лишь спустя долгие секунды его глаза наполнились слезами, и он кивнул: — Господин Шэн прав. Тогда я вернусь в свою комнату. Спокойной ночи. Увидимся завтра. Шэн Шаою схватил его за руку. В голове мелькнула мысль: Хуа Юн, возможно, не спал всю ночь. Его обнажённое предплечье, выглядывающее из-под рукава халата, было холодным, как у просидевшего часы в ожидании в темноте человека. Он ждал его возвращения. И сердце дрогнуло. Мужчина уже открыл было рот, чтобы утешить Омегу, ведь их всегда нужно успокаивать, но нежная и упрямая орхидея не дала ему шанса. Её тонкие пальцы с неожиданной силой разомкнули хватку. Орхидея молча стиснула зубы и ушла в свою комнату. В следующие несколько дней, хоть они и жили под одной крышей, Шэн Шаою ни разу не видел Хуа Юна. Завтраки, ужины, даже свежеиспечённое печенье исправно появлялись на столе, но сам юноша избегал встреч с безупречной точностью. В квартире витал его тонкий, лёгкий и ненавязчивый аромат орхидеи, но его самого нигде не было. Шэн Шаою терпел четыре дня, но на пятый его терпение лопнуло. Вернувшись с работы, он остановился в прихожей. Дом встретил его тишиной, лишь одинокая лампа в столовой горела в пустоте, и ни звука, ни тени. В ярости он с силой хлопнул дверью, так что она загудела, и ушёл. Чёрт возьми, это что, он так показывает своё недовольство?! Не хочешь видеться, так скатертью дорожка! Такая буря ревности! Пусть кто-то другой с ней разбирается, я не намерен! Но не успел он отойти далеко, как телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение от Хуа Юна: Художественное плавание: Господин Шэн, спасибо за вашу заботу всё это время. Кипя от злости, Шэн Шаою шагнул вперёд, но, прочитав это, остановился. Его правое веко дёрнулось. Он прокрутил экран дальше, и каждое новое сообщение било по сердцу: Я подумал и решил, что слишком долго вас беспокоил. Я нашёл новое место для жилья. Ужин на столе. Сегодня я перееду. Деньги верну вовремя, но, если нет необходимости, давайье больше не встречаться. Переехать? Куда переехать? Куда, чёрт возьми, он собрался, кроме этого дома?! Дверь, которую он только что захлопнул, через три минуты была распахнута вновь. Шэн Шаою ворвался в дом с чёрным от ярости лицом. Гостиная была залита светом, и Хуа Юн стоял в прихожей. На нём была светлая водолазка с высоким воротом, которую господин Шэн так любил. Половина его лица пряталась в воротнике, и, услышав шаги, он с удивлением обернулся. Шэн Шаою бросил взгляд на растерянное лицо юноши, затем на чемодан на колёсиках в его руке. Его собственное лицо потемнело ещё сильнее. — Куда собрался? — Господин Шэн, — пробормотал Хуа Юн. За эти дни он, кажется, похудел. Тонкое, выглядывающее из рукава запястье выглядело болезненно худым, а вцепившиеся в ручку чемодана пальцы покраснели, как от ледяного ветра. Он напоминал бездомного котёнка, которого безжалостный хозяин выгнал на холод. Но ведь это он сам решил уйти, не сказав ни слова! Почему же теперь кажется, будто его кто-то заставил? — Хотел поблагодарить вас лично, — заговорил Хуа Юн. Его ещё недавно хранившие тепло их поцелуев губы, теперь произносили слова прощания, холодные и окончательные. — Спасибо за всё, господин Шэн. Прощайте. Он потянул чемодан и, не поднимая глаз, шагнул к двери. Засунув руки в карманы, Шэн Шаою небрежно облокотился на дверной косяк. Он ждал, пока Хуа Юн сделает последний шаг к порогу, и только тогда бросил: — Приходить, когда вздумается, уходить, когда захочешь... Ты решил, что мой дом это приют для бродяг? Хуа Юн взглянул на него. Его глаза покраснели, в них дрожали готовые вот-вот пролиться слёзы. Эта орхидея, ненадолго нашедшая приют в жизни Шэн Шаою, теперь выглядела так, будто жалела, что выбрала не настоящий дом, а лишь временное убежище. — Простите, — тихо выдохнул он, опуская чемодан. Его голос дрожал, но оставался спокойным и нежным. — Чего же вы хотите? Да, чего? Чего он, Шэн Шаою, хочет? Он нахмурился, погрузившись в мысли. Его желания были просты и ясны. Он хотел, чтобы Хуа Юн всегда оставался там, где ему указано. Чтобы каждый вечер ждал его возвращения, встречал у порога с тёплой улыбкой. Готовил завтраки, пёк печенье, подавал ужины, наполняя дом уютом. Чтобы каждое утро провожал его словами «будь осторожен», звонил в обед, спрашивая, что он ел, и делился мелочами своего дня. Чтобы вечерами, убирая посуду, обсуждал, стоит ли добавить в суп ещё щепотку соли. Ради него Шэн Шаою был готов терпеть эти простые разговоры, находя в них странную, волнующую радость. Он хотел, чтобы Хуа Юн стал частью его жизни, как орхидея в вазе, такая хрупкая, но неизменная, украшающая его мир своей красотой и покоем. Ведь Хуа Юн был прекрасен, нежен и, кажется, искренне привязан к нему. Его присутствие делало жизнь ярче. Когда он не капризничал, каждый его взгляд заставлял господина Шэна чувствовать себя живым, нужным, счастливым. И потому Альфа не хотел его отпускать. Хуа Юн смотрел на него, стоя в нескольких шагах. Его лицо было напряжённым, кожа отливала холодным блеском. Шэн Шаою никогда не видел у него такого чужого, далёкого взгляда. Сердце господина Шэна сжалось, и сорвавшиеся с губ слова прозвучали резче, чем он хотел: — Чего я хочу? А могу ли я сделать всё, что захочу? Лицо Хуа Юна померкло, взгляд упал на пол. — Нет, — ответил он. — Если вы желаете встреч, лучше нам не видеться. — Почему? — Шэн Шаою скрестил руки на груди и с насмешкой взглянул на него. — Что, надоели наши целомудренные поцелуи без продолжения? Или, — он криво усмехнулся, — нашёл себе Альфу, готового навсегда тебя пометить? Хуа Юн резко вскинул голову. В его глазах читались недоумение и боль. Наконец он хрипло выдавил: — Нет. Его глаза медленно наполнились слезами, и этот вид застал Шэн Шаою врасплох. Он отстранился от косяка, его небрежная поза исчезла, и тело напряглось. — Эй! — почти растерянно вырвалось у него. Эти хрупкие, прозрачные слёзы напомнили мужчине, почему Хуа Юн его самый любимый Омега. Одним взглядом он заставлял сердце сжиматься, а его сдавленный, похожий на жалобный стон, голос рвал душу. — Так больше нельзя, — выдохнул Хуа Юн, всхлипывая. — Потому что я вас очень люблю. Любишь… меня? Шэн Шаою смотрел на него, не находя слов. Любит, и поэтому не хочет встречаться? Что за нелепый повод? Но боль в глазах Хуа Юна была такой искренней, что язвительный вопрос Шэн Шаою, казалось, ранил его в самое сердце. Слёзы катились по его щекам. Он плакал молча, но его слёзы потрясли господина Шэна сильнее, чем все истерики его бывших. — Я не хочу так дальше, — продолжил Хуа Юн сквозь слёзы. — Я слишком вас люблю. Стоит подумать, что вы обнимали другого Омегу, и я чувствую себя отвратительным, теряю себя в этой ревности… — Прозрачные капли скользили по его щекам, туда, где должны были сиять ямочки от улыбки. Он горько добавил: — Я ужасен, господин Шэн. Давайте закончим это. Не будем больше видеться. Я буду желать вам счастья там, где вы меня не увидите. Желать мне… счастья? Хуа Юн, орхидея, чьё лицо блестело от слёз, будто усыпанное утренней росой, повернулся, чтобы уйти. Не раздумывая, Шэн Шаою схватил его за руку: — Куда собрался? Мы ещё не договорили! — Я всё сказал, — Хуа Юн попытался вырваться, слабо дёрнув запястье, но хватка Альфы была непреклонной. — А я не согласен, — отрезал Шэн Шаою. Юноша стоял в холле лифта, его сопротивление угасло. Он смотрел на Шэн Шаою широко раскрытыми глазами, и слова Альфы были чем-то немыслимым для него. Молчание повисло между ними. Впервые Шэн Шаою проявил столько терпения к своему Омеге: — На улице холодно. Давай вернёмся и поговорим спокойно, хорошо? Но нежный и упрямый Хуа Юн покачал головой, сильнее сжав ручку чемодана: — Говорите здесь, если есть что сказать. Шэн Шаою, привыкший к компромиссам, впервые оказался в положении, когда его мягко, но решительно поставили на место. Подавив вспышку раздражения, он продолжил: — Это не пара слов, не капризничай. Будь послушным, идём домой. И в итоге собиравшийся сбежать Хуа Юн поддался. Альфа увёл его обратно, и, когда дверь за ними закрылась, он невольно выдохнул с облегчением. Хуа Юн сидел на высоком стуле у кухонного острова, опустив голову. Его подбородок утопал в вороте водолазки, маленький аккуратный нос покраснел, и весь его вид был таким жалким, что сердце господина Шэна сжалось. Снизойдя до этого, он сам налил Хуа Юну стакан горячей воды. Тот принял его, пробормотав: — Спасибо, господин Шэн. Но взгляд его оставался прикованным к стакану, избегая глаз господина Шэна. Шэн Шаою вдруг поймал себя на том, что скучает по тем временам, когда Хуа Юн, улыбаясь, смотрел на него с теплотой и говорил «спасибо, господин Шэн». Это было недавно, но казалось, прошла вечность. Теперь же смущённый и растерянный юноша прятал глаза, видимо стыдясь своих слёз. Его согретый паром от чашки взгляд смягчился, и это пробудило в господине Шэне волну нежности. В его сердце шевельнулась редкая доброта, и он подумал: В следующий раз, обнимая кого-то, надо принять душ, чтобы эта орхидея не узнала и не расстроилась снова. Хуа Юн, вероятно, понимал, что слова Шэн Шаою о «разговоре дома», всего лишь предлог. Им не о чем было говорить. Кроме иллюзорной симпатии, Альфа не мог предложить ему ничего настоящего. Он не мог дать обещаний, не мог пометить его, не мог даже притвориться, что ради Хуа Юна откажется от других. Потому что Шэн Шаою был именно таким... Свободным, неподвластным никому, даже собственным чувствам. В минуты нежности он казался готовым сорвать звёзды с неба, но в моменты равнодушия даже трава под его ногами значила больше, чем чужие надежды. Шэн Шаою был известен своей ветреностью, любовью к играм с сердцами. Его вкус в охоте за чувствами был предсказуем, преданный в своей страсти, но распутный в поступках. Его бывших было больше, чем игроков в футбольной команде, и он вёл разгульную жизнь, которую Хуа Юн презирал. Закрыв глаза, он мог разделить постель с кем угодно, не привязываясь ни к кому. Но при всей своей твёрдости Шэн Шаою был мягкосердечен. В решающие моменты в нём вспыхивала удивительная доброта. И, что важнее, он не хотел отпускать Хуа Юна. Этот хрупкий и нежный Омега стал для него чем-то большим, чем просто очередное увлечение. Шэн Шаою не мог объяснить этого даже себе, но его сердце противилось мысли, что Хуа Юн уйдёт навсегда. Такой Шэн Шаою не оставлял Хуа Юну шанса освободиться, не позволял перестать его любить. Тот, кто должен пройти сто ли, пройдя девяносто, считает, что прошёл лишь половину пути. Таков путь и в жизни, и в любви*1. Тот, кто не рискует, остаётся ни с чем. Хуа Юн всегда был из тех, кто готов бороться до конца, терпеть боль и надеяться, даже когда надежда кажется тщетной. И он знал, что победит. Сноски: *1. Дословно: Тот, кто должен пройти сто ли, на девяностом ли считает, что прошёл лишь половину пути. Последний этап любого дела самый трудный, и важно приложить максимум усилий для его завершения, так как расслабление на финише может привести к неудаче. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum