Пленённый тобою

Когда Мамору вошёл в комнату, он сразу улыбнулся, увидев, что мальчишка всё-таки проснулся, съел рис, а также выпил оставленный сок. Это было приятно. Всё-таки он передумал морить себя голодом, и это было самое главное. Если будет хорошо себя вести, получит что-нибудь получше. Он убрал за ним тарелку, снова прополоскал тазик, а потом подошёл сбоку, чтобы расстегнуть и снять цепь. — Я свободен? — сонно спросил мальчик, проснувшись, на что альфа только усмехнулся. — Нет, я веду тебя в душ. А ты хочешь домой? От вопроса и чужой ауры веяло подставой. Задумавшись, Хико помотал головой из стороны в сторону, и альфа погладил его по голове. — Вот и замечательно. Мамору отправил его идти перед собой, направляя словами, и таким образом они спустились по лестнице и потом завернули в комнату под ней. Впереди была дверь в ванную, а рядом, слева от неё, — другая, приоткрытая. Омежка заглянул в неё мельком. Замок был выломан, так как ключи Мамору не нашёл. Когда-то это была чья-то спальня, но всё видимое пространство было заполнено раскиданными вещами, бумагами, письмами. Мамору явно там активно что-то выискивал. — Чего застыл? Любопытно? Ванная впереди. — Угу, — мальчик опустил голову и прошёл вперёд. А уже стоя на холодном кафельном полу, развернулся к Мамору лицом и снова замер. — Ты никогда не мылся? Снимай одежду и залазь в ванну. Тебя учить надо? Или ты хочешь, чтобы я сам тебя раздел? — голос альфы звучал раздражённо. — Нет, я могу. — Так в чём дело? — Я… не хочу, чтобы ты смотрел на меня. Повисла пауза. И Мамору рассмеялся. — Шутишь? Я убираю за тобой ночной горшок, так что нечего стесняться, мы уже и так ближе некуда. Он ухмыльнулся, но мальчик, заливаясь румянцем, сжимал край футболки, так и не решаясь снять её. В чём может быть проблема? Неужели юноша и правда стесняется, что его увидят голым? — Не зли меня. Думаешь, твои кости меня как-то удивят, или я не видел, как ты выглядишь? — Мамору начинал злиться, выражение его лица также озлобилось. Он быстро мог сменить эмоции, и если в какой-то момент и мог показаться милым, то тут же развеивал флёр, демонстрируя истинную сущность. Или маска демона слишком плотно прилегала к лицу? Какой он вообще? Мальчик всматривался в чужое лицо, смотрел, как чужие брови опустились, и снова приклонил голову. — Давай живее! — Ладно! — прикрикнул Хико в ответ и поспешил снять футболку и трусы, прикрывая пах ладонями, продолжая стоять лицом к Мамору. — Тебе ещё раз сказать? Мне уже надоело тут нянчиться. Сколько можно тянуть время? Хочешь ходить грязным, с вытекающей из жопы спермой? Сколько можно ждать? Мамору резко подошёл, схватил за предплечье и насильно подвёл к ванне, после чего отпустил. И только когда омега повернулся к нему спиной, чтобы забраться внутрь, он понял, почему Хико не хотел раздеваться при нём. Ведь до этого альфа никогда не видел его спину.       

***

       Когда Казухико родился, его молодая мать отказалась от него ещё в роддоме. Ей было всего семнадцать лет, и она даже не знала, кто именно был отцом, так как вела аморальный образ жизни, часто тусовалась где попало и не стеснялась отдаваться каждому, кто был готов взять. Во время беременности она редко ходила к врачу, пропуская запланированные приёмы, но успела узнать, что ребёнок может родиться с отклонениями из-за такого образа жизни. Уже тогда она не чувствовала к нему никакой любви и жалела, что пропустила время, подходящее для аборта. В своё оправдание она могла лишь сказать, что и сама росла в маргинальной семье — поэтому кто может её осудить? Она сбежала из дома, и её пьющий отец даже не был в курсе беременности. Да и делиться она с ним не спешила, тем более что при первой же возможности отказалась от ребёнка. Спустя несколько лет мама Хико уже плотно сидела на наркотиках. Успела пережить несколько беременностей, которые заканчивались смертью плода, а потом и сама отправилась в мир иной, умерев от передозировки. Лицемеры, что собрались на её похоронах, плакали в платочки, обсуждая, какой же хорошей она была, и кто-то из них поведал её отцу о том, что она однажды родила и сбежала из роддома, а значит, у мужика есть внук. Хико родился здоровым, но слабым. И слабость сопровождает его всю жизнь. Никто не может с уверенностью сказать, что послужило тому причиной — разгульный образ жизни родителя или просто случайность, — но он такой, и с этим ничего не поделаешь. Когда ему было четыре года, родной дедушка Хико, отец его матери, оформил опекунство над единственным внуком. Казалось бы, всё хорошо: нашлась семья, нашёлся дом. Но мальчику быстро предстояло узнать, что там нет ничего хорошего, и мать не просто так пошла по наклонной. Дедушка был нищим, падшим алкоголиком, который ненавидел всех вокруг. Он не бывал весел. Не бывал счастлив. Он был заинтересован в мальчике только ради пособия — лишней копейки, которую тот получал. Их комната, которую они делили, хоть и была большой, но находилась в самом нищем районе Токио, где-то на окраине, где жил исключительно либо сброд, либо бедняки. В доме в каждой комнате жили разные семьи, так как не было полноценных квартир и здание напоминало общежитие с общей на этаж кухней и парой душевых. Жить и расти там было настоящим адом. Дедушка где-то иногда подрабатывал, но получал копейки и уходил в запой. Пил он вообще постоянно, каждый день, разве что дозы менялись. Часто в их комнате собирались его собутыльники или те, кого он, не стесняясь, пытался оттрахать, забывая, что в углу на матрасе, сжавшись, лежит внук. Казухико ненавидели от и до. Для этого ему ничего не требовалось делать — достаточно было родиться. Дедушка ненавидел и свою дочь, и теперь её отпрыска, многократно подчёркивая это, повторяя, что, если бы не те гроши, что на него выделяют, он бы и вовсе не стал его забирать. Да и на такой шаг его подтолкнули собутыльники, приговаривая, что негоже бросать внука, кровиночку, да и выпить на что всегда будет. Правда, никто из них не пришёл на помощь, когда нужно было покупать тетради или школьную форму. Но и дед ничего из этого не покупал — Казухико получал подобные подарки от всяких социальных фондов, куда богачи отправляли деньги, чтобы очистить карму. Дед поднимал на него руку каждый день и по любому поводу. Не вымытая вовремя тарелка, не убранная в шкаф футболка, мятая тетрадь, несделанное домашнее задание, слёзы — и всё по кругу. А когда поводов не находилось, даже таких надуманных, дед вспоминал, какая у него неблагодарная дочь и какой никчёмный, похожий на неё внук — и избивал за это. В школе мальчика дразнили за неухоженный вид, за бедность и отсутствие нормальных вещей, например рюкзака. А когда наступила подростковая пора, то, как на омегу, никто на него внимания не обращал — за спиной лишь посмеивались, считая его страшненьким и нелепым. К тому же — кому понравится такой невысокий и тощий парнишка? Ему не посылали открыток на праздники даже из жалости. А вот дед считал наоборот. Он думал, что раз парнишка созрел, значит, раздвигает ноги направо и налево. Ведь как иначе? Он же весь в мать! И неважно, что ему всего четырнадцать. Наверняка он жмётся с парнями за углами, целуется и даёт себя лапать просто так — эти мысли лишь подстёгивали дедушку избивать его ещё сильнее. Единственное, чего не делал дед, — не домогался. И, казалось бы, спасибо хоть за это, но всё было не так радужно. Несмотря на это и на то, что под своих собутыльников он пацана не подкладывал, лапать его он разрешал. Напьётся до отказа, друзья его нахлещутся, а потом дед тащит внука за руку из угла и сажает кому-нибудь на колени. А что такого? — Не расстраивай мужиков, ты чё?! — кричал дед, а Казухико просто молчал. — Во-о-он какой у меня внук, а, ну ты посмотри на эту мордашку! — говорил он, сжимая острый подбородок мальчика, а потом заливался смехом, пока какой-нибудь мужчина тискал подростка под футболкой. Гладил и сжимал соски, опускал руки ниже, щупая через штаны, целовал в шею или сжимал тонкие ляжки. Всё это сопровождалось хохотом, пьяным угаром и хорошим настроением деда, который не обращал внимания на то, где чужие руки и какую часть тела трогают. Главное — не трахают! Остальное-то всё равно. Многие это знали и специально шли к нему в гости с парой бутылок, чтобы попытаться урвать шанс потискать ребёнка. Правда, для начала нужно было напоить деда до определённого состояния, но он всегда был за. Казухико его боялся. И соседи тоже. Те самые соседи, которые могли бы вмешаться, но не вмешивались. Однажды какой-то сволочной мужик притащил много бухла, рассчитывая, что дед попросту вырубится. Он пил с ним, смеялся, играл в картишки или ещё во что-то, наливая всё больше и больше, а когда дед действительно отключился, мужчина, который и так тискал Хико на коленях, потащил его в угол, опуская на пол, намереваясь всё-таки надругаться над подростком. Мальчик бил его своими крошечными кулаками и кричал что есть силы, звал дедушку, просил о помощи — и дед проснулся. Проснулся в ярости оттого, что его разбудили, но сумел понять, что происходит, и поэтому подрался с извращенцем. Увы, хоть Казухико и не тронули, дед был очень огорчён, что потерял такого щедрого собутыльника. Начал обвинять во всём внука — мол, тот сам приставал, сам заигрывал и вообще ведёт себя как малолетняя шлюха, как мать. Оттого и устроил мальчику ужасную взбучку. В их комнате на тумбе у стены стояла одиночная конфорка вместо полноценной плиты. В ту зиму было холодно, и огромная кастрюля с кипятком грелась там без остановки, чтобы в комнате было теплее. В порыве ярости, уже избив мальчика, дед стянул с него футболку и, пока тот плакал и пытался спрятать лицо в старой подушке, поднял кастрюлю. — Шлюха! На тебя больше никто никогда не посмотрит! — кричал дед. А когда оказался над мальчишкой, стал поливать его голую белую спину кипятком. Мальчик закричал так, как никогда прежде, но вскоре потерял сознание, а дед успел вылить только часть, прежде чем решил, что этого хватит. А может, он подумал, что внук умер, раз не кричит? Наполовину опустевшую кастрюлю он вернул на место, не обращая внимания на то, что Казухико нужно в больницу. С тех пор огромный уродливый шрам занимает всю спину — от лопаток до копчика. Косо сросшаяся, сморщенная кожа, просто уродливая. Мальчика отправили в больницу только из школы, когда заметили, и то время, что он провёл вдали от деда, было лучшим в его жизни. Хотя заживало всё это крайне долго и болезненно. Ссоры не прекращались. Мальчик никогда не мог дать отпор, но когда стал постарше, всё же начал пытаться искать подработку после занятий. Учёба давалась ему с трудом, потому что дома он не мог расслабиться, не мог спать и есть, в школе клевал носом на уроках и в целом не радовал учителей. До его четырнадцати лет они ругались, но после того как увидели, что стало со спиной, перестали. Перестали обращать внимание на спящего во время уроков мальчика, понимая, что ему живётся несладко. Деду за это ничего не было, потому что он настоял, что это несчастный случай, и у него откуда-то нашлись свидетели. А Хико боялся пискнуть и кивал, когда спрашивали, сам ли он так — неужели и правда случайно задел кастрюлю, и она упала ему на спину? В итоге он с трудом нашёл работу, но из-за неумения общаться быстро её потерял. А потом и следующую. Та тяжёлая работа, на которую его брали, занимала весь день, и дома дед снова избивал его за то, что мальчик пропускает уроки. Но в школу он пошёл чуть раньше обычного возраста и в семнадцать как раз её закончил. После этого отказался где-либо учиться, а последней каплей стала ссора именно на этой почве. Дед рвал и метал, оскорблял, снова сравнивал с почившей дочерью, но Казухико не сдавался. Он перешёл на новое место работы, а потом и вовсе через знакомых смог найти то самое общежитие, откуда его потом похитят. Дед продолжал получать пособия, а когда денег не хватало, выходил на связь, присылая сообщения, только когда был пьян, чтобы попросить ещё — но теперь уже честно заработанных. Хико ненавидел его всей душой.