По касательной

Влад покачивает в руке бокал с игристым вином и улыбается самой фальшивой из своих улыбок — такой натянутой, что кажется, вот-вот из-под кожи проступят безобразные гвозди, её удерживающие. Но все мило и нисколько не искреннее подыгрывают, улыбаясь в ответ, ласково щебечут на ухо, как рады видеть здесь Влада, такого уважаемого и прекрасного человека, и улетают дальше, чтобы пересказать то же самое в перевёрнутой форме. Влад знает правила бала лицемерия, а потому даже ухом не ведёт, когда слышит за спиной заговорщический шёпот. Ропот нарастает, и перестук каблуков по деревянному полу становится бодрее, энергичнее, будто властно шепчет: «Посмотри сюда». Влад оборачивается, когда две дамы за его спиной синхронно взвизгивают. Молодой человек, совсем ещё мальчишка, если честно, — с этими задорными глазами, рыжими кольцами волос, подвижный и озорной, легко и непринуждённо отплясывает кадриль с молоденькой Лёлей, дочкой Аквильева, хозяина дома. Без музыки, ведомый внутренним идеальным до последней ноты ритмом, он уверенно ведёт свою пару в танце, не оступаясь. Влад ловит себя на том, что с удовольствием смотрит на мальчишку, на его живость и задор на лице и в движениях, которых не хватает в этом танце дворянам, привыкшим быть статными почти до деревянности, и не сразу понимает, почему голоса за спиной звучат неодобрительно. Он же слуга. Хлопковая рубашка простого кроя, такие же грязно-коричневого цвета брюки, истёртые туфли — приметы настолько очевидные, что Влад не понимает, как сразу не заметил этого. Толпа почти обиженно ропщет: что позволяет себе этот отброс — танцевать с девушкой дворянской крови, и как только она согласилась дать ему руку? А Лёлька снова и снова протягивает ему тонкую ручку, позволяет себя увлекать в головокружительный танец глубже, улыбается до неприличия широко и смеётся, когда на последнем движении её подхватывают на руки и кружат. Влад смотрит и смотрит, даже когда танец заканчивается и слышатся слабые хлопки — из уважения к Лёлькиному отцу, и думает лишь об одном. Ради всего святого, не останавливайся. Но мираж рассеивается с окончанием кадрили: дворянство успокаивается, не забывая, однако, шёпотом перемалывать косточки Аквильеву, который слишком много позволяет дочери и недостаточно порет слуг, снова звенят бокалы и стучат каблуки по полу, но уже не так. Момент волшебства, когда ты начинаешь верить в немыслимые вещи, пропадает так же внезапно, как и появляется — без спроса и причины, без возможности ухватиться за него и продлить хотя бы на минуту, потому что сердце Влада, чёрствое и застывшее, в этот самый миг впервые за долгое время начинает биться чаще, чем его научили одиночество и утраты. Влад отставляет бокал — шампанское уже не пьянит — и уверенной походкой направляется в другой конец залы, где мелькает рыжий огонёк. Ему бы тоже возмутиться — такое нарушение всех правил приличия, но в этом и оказывается дело: это словно глоток прохладного воздуха в душном помещении, словно в комнате с сотней красивых, но неживых кукол ты находишь нечто одушевлённое, и в этот момент счастье кажется просто безграничным. Влад находит его в углу, звенящим пустыми бокалами, и заводит разговор так непринуждённо и легко, что сам пугается — когда вообще такое последний раз случилось? — Прекрасно танцуете и приводите людей в бешенство. Не знаю даже, что мне доставило большее удовольствие сегодняшним вечером. Молодой слуга оборачивается — и правда ещё мальчишка, с мягкими чертами лица и обезоруживающей озорной улыбкой. Он лукаво щурится, пристально и бесстыдно рассматривает Влада, не переставая составлять пустые бокалы на поднос. — Был рад скрасить вам вечер, — кротко отвечает он и дарит Владу ещё одну улыбку, которая почти ощутимо бьёт под дых. Дыхание сбивается — рваный выдох, глубокий вдох, серия судорожных глотков воздуха, как будто его могут отобрать, и Влад кричит вслед, совершенно не стыдясь и не боясь своего порыва, уходящему слуге. — Как тебя зовут? — Леонид, — через плечо отвечает он, — для своих просто Лео.

***

Лео застревает в голове, как заноза глубоко в пальце, которую ни выдавить, ни иглой подцепить не удаётся, и она колется и жжётся внутри. И эти навязчивые мысли так странны и непривычны: думать о человеке, вспоминать его лицо и голос, его движения и жалеть, что побыл рядом с ним так мало, — Влад забыл, что ещё способен на это. Похоронив всю семью разом, он дал себе обещание ни к кому не привязываться и никем не увлекаться, потому что сердце слабое и глупое, неразборчивое в симпатиях и не умеет отпускать то, что любит. Влад дал себе обещание и держит — из последних сил хватается дрожащими пальцами за выскальзывающую нить, чтобы вновь не вернуться к той боли, которую чудом сумел вынести однажды. Влад в сотый раз переворачивается в постели и, раздражённый, зажигает свечу, чтобы ответить на скопившиеся письма и переключить направление мыслей. Трезвый ум, здравый рассудок — ему не нужны волнения и терзания, ему не нужны трепет в душе и дрожь, которая будет колыхаться в груди подобно язычку пламени горящей свечи. Влад вглядывается в огонёк нечаянно и тут же закрывает лицо подушкой, чтобы его сдавленный крик не услышали слуги. Прямо как Лео.

***

Влад отрывает взгляд от гривы кобылы, когда та резко меняет курс. Понять, куда его занесло животное, удаётся не сразу: впереди виднеется невысокий деревянный забор, пышные кусты черёмухи и ароматные яблони, чьи ветви с россыпью зелёных яблок под силой тяжести упали на забор и перевалились за участок на радость кобыле, — обычное поместье, которое не должно привлекать внимание Влада. У него никогда не было заезженного маршрута, когда он садился в седло, чтобы несколько часов посвятить прогулке, и оттого это занятие не может наскучить ему до сих пор. Надо меньше витать в облаках. Влад осматривается, выглядывает фасад поместья сквозь раскидистые кусты и деревья, пока лошадь с упоением хрустит свежими яблоками, и мелькнувший в глубине сада огонёк моментально привлекает его внимание. Боже, неужели... Первая мысль — натянуть поводья и уехать, пока не заметили. Первое действие — мягко похлопать лошадь по шее, чтобы не испугалась подходящего человека. Влад ругается сам на себя: за неумение противостоять своим желаниям, за возникновение таких желаний вообще, за трогающую губы искреннюю улыбку, когда Лео подходит вплотную к заборчику. — Влад? Вот уж не ожидал. Какими судьбами? Влад плюёт на все нарушения этикета: что с ним не поздоровались, что позволяют общаться как с равным. Он закрывает глаза на все эти осточертевшие условности, мешающие быть живым, и прощает Лео всё, потому что тот смотрит на него снизу вверх, положив подбородок на ладонь выпрямленной руки, и в его взгляде мелькает что-то... похожее на радость? Пауза затягивается. Влад смотрит Лео в глаза, и ни один не стремится прервать немой диалог. Тонкие морщинки в уголках глаз, расслабленная улыбка, взгляд из-под полуопущенных век — Лео не говорит ни слова, но Влад на неизвестном, скрытом для понимания уровне улавливает его состояние: счастье, трепетное волнение, приятное удивление и спокойствие, будто Влад вернулся в родной дом, где Лео ждал его долгие годы. Влад наконец собирается с силами, чтобы ответить: я ездил верхом, и лошадь сама занесла меня сюда, я ни при чём. Влад думает сказать: у животных очень тонкий нюх, а яблоки пахнут невероятно сильно. Влад выстраивает идеальный ответ, а в итоге с языка срывается совсем другое: — Меня тянет к тебе. На голову будто выливают ушат кипящей воды. Влад поджимается, тихо свистит сквозь сжатые губы — что же ты творишь? — и готовится оправдываться за необдуманную, устрашающе смелую, безрассудную, но честную фразу, когда Лео совершенно серьёзно отвечает ему: — Знаешь, меня тоже.

***

Впервые у Влада появляется конкретный маршрут конной прогулки. За короткое время он заучивает, какой тропой лучше направить лошадь, чтобы она шла бодрой рысью и не спотыкалась о вырывающиеся из земли корни старых дубов; где можно перейти на галоп, срезав дорогу по широкой поляне, чтобы быстрее очутиться у благоухающего яблоками и черёмухой сада, где его непременно ждёт Лео. Он никогда не выходит позже, чем приезжает Влад — уже на подъезде, едва в нос ударит сладковатый запах, Дракула знает, что его ждут, и ни одна мысль никогда не грела его сердце так сильно, как эта. Они видятся пару раз в неделю, когда Лео уходит в сад, чтобы заняться прополкой клумб и стрижкой деревьев, и иногда Влад позволяет себе настоять на короткой совместной прогулке. В первый раз, когда это происходит, Влад готовится помогать Лео забраться в седло: не самый полезный навык для слуги, хозяйничающего в доме, но Лео одним чётко выверенным движением ставит ногу в стремя, резко подтягивается и перебрасывает вторую ногу, через пару секунд уже нарезая круги вокруг обескураженного Влада верхом на кобыле. — Ты умеешь ездить верхом? — изумляется Влад, и Лео хохочет и без усилий поднимает лошадь на дыбы, чтобы тут же мягко опуститься на землю, почти не подняв пыли. — Откуда? — У меня сложная семейная история, — скупо отвечает Лео и отводит взгляд. Влад знает этот жест, знает эту интонацию, скрывающие большую боль, которой хочется поделиться больше всего на свете, чтобы быть понятым, но которая кажется неуместной, неловкой, неправильной. Сердце отзывается глухим учащённым стуком по рёбрам, вырываясь навстречу такому же израненному и ноющему от потерь, и Влад, глубоко вздохнув... улыбается. — Спорим, что моя печальнее? Лео неуверенно поднимает на него взгляд и в следующую секунду отражает его улыбку. Они говорят, открываются друг перед другом в своих потерях, горестях и печалях, которые важнее и искреннее слов радости, до глубокого вечера и наспех прощаются, посмеиваясь, как нашкодившие мальчишки, когда Лео зовут уже несколько голосов из глубины усадьбы.

***

Влад не желанный гость в доме Аквильевых, но не приглашать его, дворянина, живущего по соседству, на званые вечера — моветон, и впервые он рад непреложности правил приличия. Влад не танцует, не ведёт светские беседы и теперь даже не пьёт — он неизменно занимает угол в большой зале, откуда открывается вид на всё помещение и вход для слуг в частности. Лео мелькает на вечере каждый раз, услуживая гостям, подходит и к Владу, однако не задерживается около него дольше положенного, чтобы не вызывать лишних вопросов, но взгляды себе позволяет — взгляды долгие, пронзительные, каждое из которых говорит больше, чем сотня слов. Влад отвечает на каждый из них и безмятежно улыбается собственному необъяснимому счастью. Сколько ночей он проводит в бессоннице, ворочаясь на шёлковых простынях, сколько дней занимается руководящими делами, будучи мыслями совсем далеко, но всего этого оказывается мало, чтобы найти ответ на главный вопрос: почему именно Лео? Влад трезво отдаёт себе отчёт, что не должен был и не мог привязаться к нему, такому далёкому, непонятному, непривычному и совсем неправильному для себя, и в то же время чётко знает, что иначе не могло быть. Это знание сильнее и глубже любого о себе, оно не подвергается сомнению, и Влад не знает, откуда оно взялось. Будто весь он, позабыв, лишь ждал встречи с Лео, чтобы вспомнить, что такое на самом деле — жить. Влад открыто любуется Лео: каждым взмахом руки, каждым поворотом головы и каждой мягкой улыбкой — всем им, таким неизвестным и в то же время знакомым, далёким и родным, что сердце щемит от разливающейся по телу нежности; и, конечно же, совершает ошибку. — Влад, рад тебя видеть, — рассыпается в любезностях Аквильев, подойдя со спины, равнодушно-бесцветным голосом, и лицо у него такое же — непробиваемое, нечитаемое. — Доволен ли вечером? Нравится? Последний вопрос задаётся с чётким указанием: Аквильев, перехватив взгляд Влада, смотрит точно на Лео, копошащегося с кочергой у камина. Влад попадается в ловушку своих симпатий — увиливать бесполезно, врать бессмысленно. — Нравится, — твёрдо отвечает Влад и замолкает. Всего лишь одно слово становится громким ошеломляющим признанием. — Ты ничего о нём не знаешь. — Я знаю, что ты был другом его семьи, которую лишили титула, и взял опеку над Лео; я знаю, что он мастерски держится в седле и танцует, говорит на трёх языках, умеет обращаться с холодным оружием и его левая рука медленнее правой; я знаю, что он добр, милосерден, умён и точно не нуждается в том, чтобы за него принимали решения. Влад говорит на одном дыхании, с каждым словом голос становится злее и жёстче, а потом он наконец-то смотрит на Аквильева. Это становится второй ошибкой. — Чтобы ноги твоей в моём доме больше не было, — задушенно шепчет Аквильев, раздувая ноздри. Влад улыбается, ещё не зная, что начинает совершать последнюю, фатальную, ошибку.

***

План Влада — безрассудная, необдуманная идея от безысходности, размышлять над которой нет времени. Дракула чувствует, как теряет контроль над ситуацией, как невозможное для него счастье выскальзывает из рук, едва в них оказавшись, и сердце бьётся так часто, что становится трудно дышать. Влад несколько дней кряду ждёт появления Лео под цветущей черёмухой; он отказывается верить, что время упущено по собственным неосмотрительности, горячности и самонадеянности, которые не смог сдержать в стремительном порыве чувств. Он будто оказывается на дуэли со своей судьбой, где секунда промедления и нерешительности может стоить ему жизни. На третьи сутки ожидания, когда Влад уже готов наплевать на все угрозы и последствия, Лео появляется. Он выходит бледным и встревоженным, почти бежит к ограждению, оглядываясь на каждом шагу, и хватает Влада за руки — сжимает спастически, от отчаяния. — Что ты сказал Аквильеву? Влад перехватывает холодные дрожащие пальцы и содрогается сам: что же я натворил? — Он сделал тебе больно? — Нет, — качает головой Лео, — но я никогда не видел его таким злым и решительным. — Тогда не всё потеряно, — облегчённо выдыхает Влад и шепчет как в горячке: — Пойдём со мной, Лео. Если ты хочешь этого, дай знать, и я буду бороться за тебя. Если нет... Влад замолкает под насмешливым взглядом. Холодные пальцы быстро касаются щеки, словно перебирают струны души, и Влад наконец-то перестаёт задыхаться. — Аквильев сейчас собирается в дорогу. Приходи вечером, когда он уже уедет, и жди меня здесь. Лео в последний раз сжимает его руки, улыбается так ободряюще, так лучисто, что Владу кажется: лучше быть уже не может, — и, прежде чем поспешно уйти в дом, говорит: — Я никогда не оставлю тебя по своему желанию. И Влад ему верит.

***

Влад приезжает вечером, когда солнце уже касается горизонта. Порывы ветра ожесточённо обрывают маленькие цветки с черёмухи и кружат их метелью, будто наступила зима — бесконечная, беспросветная, безнадёжная. Влад топчется недалеко от задних ворот и слышит, как спустя время оттуда выезжает экипаж. Ржание лошадей ещё недолго висит в воздухе, а потом всё надолго замолкает. Проходит по меньшей мере час. Усадьба тиха — тиха так тоскливо и настораживающе, что Влад неосознанно начинает беспокоиться. Смутное волнение зарождается в пальцах и быстро охватывает всё тело, заставляет нервно расхаживать под облетающим мёртвыми цветами деревом, а потом и вовсе пускает в бег. Влад входит через главные ворота. Одинокий фонарь над дверью светит так тускло, что Влад едва различает стоящую в его отблесках фигуру. — Владислав? Лёля сдвигается чуть вбок — теперь он уже не сомневается, кого видит. Закутанная в шаль, она зябко ёжится и обхватывает себя руками, но всё внимание привлекает её взгляд — глубоко опечаленный, настолько яркий в неподдельной тоске, что Влад несколько секунд не может совладать с собой и ответить. — Что случилось? Лёля дёргает головой, отворачивается, и спустя несколько мгновений Влад слышит тихие всхлипы. — Отец увёз Лео. Просто взял и увёз, даже попрощаться толком не дал. Разве так можно?.. Влад стоит как обухом по голове ударенный. Руки перестают трястись — обессиленно падают вдоль тела. Неясная тревога, тяжело ворочаясь в груди, извивается и перерождается в оформленное чувство потери, которое ломает рёбра и сжимает сердце — больно, становится так нестерпимо больно, что Владу приходится прислониться к перилам лестницы. — Лео сказал, что вы будете ждать его, — сквозь оглушающий звон паники в голове слышит Влад и поднимает глаза, едва понимая, что ему говорят. — Он попросил передать, чтобы вы не забывали его, потому у тех, кому суждено встретиться, одна дорога. Порыв ветра приносит запах черёмухи, от которого хочется плакать. Я вспомню тебя даже в другой жизни, Лео.