Тебя хоть там любят?

      Пыль, пахнущая старым пергаментом и магическими чернилами — стала её личным сортом наркотика. «Центральный» был отдушиной, куда она сбегала в обеденный перерыв из душного кабинета в Министерстве.       Гермиона потянулась к знакомому ветхому корешку «Зелёные огни и Тёмные искусства». Пальцы ловко обхватили его, она потянула книгу на себя, чувствуя подушечками пальцев приятную прохладу кожаного переплёта.       Сильный толчок в спину, выбил из равновесия. Книга выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол, распахнув пожелтевшие страницы.       — Простите, я не... — раздался сзади взволнованный, низкий голос, который она не слышала годами, но узнала бы из тысячи.       Гермиона застыла не в силах повернуться. Сердце неистово клокотало где-то в горле. Это был не толчок. Это было землетрясение, внезапно расколовшее сознание, разом поднявшее со дна памяти всё, что она так тщательно хоронила.       Виновник происшествия — мужчина, шагнул вперёд, чтобы поднять книгу. Гермиона поспешила сделать это первой, дабы не встретиться с манящей сталью. Их головы едва не столкнулись.       — Грейнджер, — выдохнул мужчина, и в этом слове прозвучало столько всего — шок, неловкость, и что-то ещё, что-то давно забытое и запретное.       Гермиона подняла взгляд и встретилась глазами с Драко Малфоем. Время остановилось. Мир сузился до крошечной точки, где существовали только они, разбросанные книги и оглушительная тишина, кричащая обо всём, что когда-то было между ними.       Корка над старой раной дрогнула, готовая треснуть.       Они молча подняли книгу. Напряжение витавшее в воздухе было настолько осязаемым, что стало трудно дышать.       — Я... извини, — наконец сказал Драко. Голос был неестественно ровным. — Не заметил тебя.       — Ничего страшного, — Гермиона ответила слишком быстро, сжимая в руках злополучный том «Зелёных огней и Тёмных искусств». Пальцы впились в книгу до побелевших костяшек. — Я уже ухожу.       Она сделала шаг к кассе, затылком ощущая его взгляд. Ей нужно было бежать. Сейчас же.       — Грейнджер.       Она замерла, не поворачиваясь.       — Ты... всё ещё пьёшь тот ужасный напиток? Тыквенный латте с палочкой корицы? —Драко произнёс это с какой-то вымученной небрежностью, будто вопрос вырвался против его воли.       Гермиона медленно обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы мантии, и смотрел куда-то мимо неё, словно стыдясь последних слов.       — Да, — ответила она, в голосе прозвучало удивление. — А ты... чёрный кофе, два кубика сахара.       Уголок его рта дёрнулся.       — Та самая кофейня через улицу ещё работает, — Малфой сделал паузу, и в глазах мелькнула та самая мальчишеская дерзость, которую она не видела много лет. — У меня есть двадцать минут, прежде чем мне нужно быть... в другом месте.       Он не предлагал. Констатировал. Бросал вызов. Им обоим.       Гермиона почувствовала, как по всему телу разливается тёплая, тревожная волна. Ужасная идея. Безумная. Опасная.       — У меня тоже есть двадцать минут, — услышала она свой голос, прежде чем мозг успел вмешаться и остановить её.       Малфой кивнул.       Они подошли к кассе, оглядываясь, словно два преступника.       — «Зелёные огни...», — пробормотал Драко. — Классика. Интересно.       Они вышли на улицу, холодный воздух обжёг лица. Дождь прекратился, оставив после себя блестящий, мокрый асфальт.       — Значит так, — Драко нервно провёл рукой по волосам. — На всякий случай. Чтобы... обсудить эту книгу.       Гермиона посмотрела на него, а потом на книгу в своей руке.       — Чтобы обсудить книгу, — повторила она, и в воздухе повисла вся нелепость этого предлога.       Они сидели за столиком у окна, за которым медленно оживал после дождя Косой переулок. Между ними на столе лежала книга — тот самый совершенно бесполезный предлог.       — Итак… — Драко откашлялся, пальцы беспокойно забарабанили по фарфоровой чашке. — «Зелёные огни…». Глава о контрзаклинаниях всё ещё считается спорной, я слышал.       — Майер цитировал её в прошлом году на конференции для магистров, — автоматически ответила Гермиона, глядя на пенку в своей чашке. — Говорил, что теория устарела, но методология бесценна.       Драко сделал глоток терпкого кофе и устало вздохнул.       — Мы правда хотим тратить эти драгоценные двадцать минут на обсуждение никому не нужной книги?       — Нет, — тихо ответила она, печальная улыбка изогнула губы. — Наверное, нет.       Малфой откинулся на спинку кресла.       — Семнадцать лет, — произнес он наконец, тёплый, низкий голос был полон боли и недосказанности. — И ты... совсем не изменилась.       Гермиона почувствовала, как по щекам разливается тепло. Она смотрела на него — на новые морщинки в уголках глаз, на более острые скулы, — и видела того самого мальчика, в которого однажды влюбилась.       — Врёшь, — в глазах плескалась печальная нежность. — Мы оба изменились.       — Нет, — покачал головой, и взгляд скользнул по лицу с такой нежностью, от которой у неё перехватило дыхание. — Тот же самый взгляд. Я бы узнал его из тысячи похожих. Ты до сих пор выглядишь как чёртова мечта, Гермиона Грейнджер.       Драко отодвинул чашку и сложил руки в замок.       — Я часто думал о том, что сказал тебе при последней встрече, — тихо признался он. — Эти слова преследовали меня все эти годы.       Женская рука лежавшая на столе мгновенно накрыла его сжатые пальцы.       Драко замер. Он смотрел на руку, словно видел в ней спасение. Затем разжал пальцы и сомкнул вокруг её ладони. Тепло, знакомое и забытое, разлилось по жилам.       — Мы были просто детьми, — прошептала Гермиона, чувствуя, как дрожит его рука.       — Детьми, которые приняли взрослое решение, — он горько усмехнулся, большой палец нежно провел по её костяшкам. — И ошиблись.       — Я следил за тобой все эти годы, — тихо признался Малфой. — Читал каждое интервью, каждую статью. Знаю, что ты добилась всего, о чём мечтала. Карьера. Семья. — Он сделал паузу, пальцы слегка сжали её ладонь. — И все равно... когда я увидел тебя сегодня в магазине, у меня перехватило дыхание. Как у мальчишки.       — Драко... — голос сорвался. Она хотела сказать «нам пора», «это безумие», но слова не шли. Вместо этого пальцы ответили на его пожатие.       — Я знаю, — он прошептал, будто угадывая ее мысли. — У нас семья. Дети. Целые жизни, построенные без нас друг в друге. — Драко посмотрел на их сплетенные руки, а потом снова поднял на неё взгляд, и в серых глазах разразилась буря.       — Но скажи мне, что я не один. Скажи, что и ты... все эти годы... иногда...       Он не договорил, но она поняла. Поняла всё.       — Каждый день, — выдохнула Грейнджер, и это признание было таким горьким и таким освобождающим, что по щекам потекли слёзы. — Я видела твоё лицо в каждом светловолосом мужчине на улице. Слышала твой смех в шуме толпы. Я думала, что это прошло... но оно просто... спало? И сегодня... сегодня оно проснулось.       Он закрыл глаза, словно её слова были и болью, и бальзамом одновременно. Его рука крепче сжала её.       — Что же нам делать с этим теперь? — вопрос повис в воздухе, полный безнадежности и тоски.       — Ничего, — Гермиона покачала головой, смахивая слёзы тыльной стороной свободной руки. — Ровным счетом ничего. Мы... мы упустили свой шанс.       Он медленно кивнул.       — Тогда позволь мне сделать хотя бы это, — Драко поднес её руку к своим губам и мягко, почти невесомо, прикоснулся к коже. Это был не поцелуй. Это было прощание. — Спасибо. За эти двадцать минут. Они были... самым честными за последние семнадцать лет.       Они сидели, держась за руки, и в тишине между ними звучали все несказанные слова за эти годы. Наконец Гермиона подняла на него взгляд.       — Драко... Тебя хоть там любят?              Он замер. Пальцы сжали её ладонь так, что костяшки побелели. Он смотрел на неё, и в его глазах шла война — между долгом и правдой. Маска аристократической сдержанности треснула, и сквозь неё выглянуло всё то, что он носил в себе все эти годы.       Медленно, почти мучительно, он покачал головой.       — Нет. Не так.       Больше ничего и не было нужно. В этих двух словах — «Не так» — содержался весь ответ.       Он поднялся, и их пальцы разомкнулись в последний раз.       — Прощай, Гермиона.       Она не ответила. Она просто смотрела, как он уходит, унося с собой эту горькую, исчерпывающую правду.       Корка над раной треснула, обнажив окровавленное нутро. Шрама не будет — потому что это не заживёт.