Believe me tonight

Прошло пару дней, прежде чем Нам Гю нашёл в себе силы показаться в университете. Студенческие коридоры, пропитавшиеся отчаянием и тоской, казались ему не просто враждебными, но уже и чужими, хотя, казалось, прошло совсем немного времени. Лекции тянулись монотонно, как загружающееся приложение на плохом соединении, но началось всё, конечно же, с деканата. Кабинет встретил его душной атмосферой и тяжёлыми взглядами кучки закомплексованных неудачников, заимевших хоть какую-то власть. Щёлкая ногтем по монитору, угрюмая и явно не в духе куратор их группы зачитала список его посещаемости тоном, по своему мрачняку больше подходящим на вынесение приговора. Она же, после быстрого предупреждения о последствиях пропусков показательно недоумённо заострила взгляд на его внешнем виде. — Простите, я ночевал у друга и не захватил свою одежду, — спешно бросил Нам Гю, не выражая в своих словах ни капли искреннего сожаления, а скорее лишь формальное признание, что ему, конечно, не похуй. В её строгом взгляде вдруг промелькнула тень брезгливости. «Да, я с ним трахаюсь. Хули уставилась». — Хорошо. Можете идти на занятия. Он наконец вышел из декан(ада), но, идя по коридору к нужной аудитории, день почему-то не становился лучше. Ловя на себе взгляды — преподавательского неодобрения и сокурснического дебильного любопытства, — он мгновенно понял: дело было в одежде. «Шмотки Таноса», — пронеслось в голове осознанием, волнительным и сердящим одновременно. Его собственные, нормальные, остались там, в той реальности, из которой он успешно съебал прямо в объятия к ебанутому крашеному мудаку. Мысль «надо зайти, забрать» зацепилась, как крючок, и не отпускала до самого конца учебного дня, но, стоило ему свернуть в сторону дома, как тело парализовало, а внутри всё сжалось в тугой, зудящий комок. Перед глазами вспыхнул образ — насмешливый взгляд, задорная ухмылка Таноса. Вдоль позвоночника прошёлся холодок, сердце сдавила внезапная, животная паника, иррациональный страх, что этот образ растворится и исчезнет, если не убедиться в его реальности прямо сейчас. Провтыкав так около пяти минут и с отчаянием убедившись, что наваждение не проходит, он вцепляется в лямку рюкзака до белых костяшек и, резко развернувшись, бежит в свою новую реальность за очередной вспышкой дофамина. Он почти не помнил, как пересекал улицы — ноги несли сами, будто вшитый в тело навигатор вёл его к точке назначения. Похуй, что ему сигналят машины, похуй, что кто-то крикнул вслед. Всё, что имело смысл, — добраться до квартиры Таноса. Уже в подъезде его снова накрыло. Дверь оказалась приоткрытой — от этого сердце ухнуло в пятки. — Бля… — выдохнул он, толкая её плечом. Шагнув внутрь, в нос тут же ударил запах знакомого парфюма с яблоками и бергамотом. «Он куда-то собирается». Как раз в этот момент Танос вынырнул из комнаты, словно ментально почувствовал чужое присутствие. Слегка влажные, приглаженные водой волосы и его любимая кислотно-зелёная футболка не оставили сомнений в том, что у него какие-то планы. — О, — его губы растянулись в растерянной улыбке. А взгляд сквозил искренним удивлением. — Я тебя сегодня даже не ждал. Что, так сильно соскучился? Нам Гю не ответил. Он просто стоял на пороге, дыша сбивчиво, впиваясь взглядом в Таноса, как в спасательный круг. Все слова, все колкости и защитные баррикады остались там, в университетских коридорах. Здесь же был только этот животный порыв — быть тут, видеть его, подтвердить его реальность. Не дождавшись ответа, Танос сделал шаг вперёд. Его улыбка сменилась на более внимательную и изучающую. — Эй, с тобой всё норм? — он прищурился. Нам Гю сглотнул, попытался выдавить хоть какое-то «да», но вместо этого вышло что-то невнятное, больше похожее на застрявший ком. Он так и стоял, вцепившись в лямку рюкзака. — Чёт ты подозрительно бледный, — Танос протянул руку и почти лениво, но осторожно провёл пальцами по его щеке. — Тебя что, опять там эти пидорасы университетские прессовали? Или ты под чем-то? — он усмехнулся, но в глазах блеснуло что-то совсем другое, что-то беспокойное. Нам Гю дёрнул плечом, хотел отмахнуться, но вместо этого выдохнул: — Ага… так сильно соскучился. Сорвавшиеся слишком неожиданно и слишком откровенно слова повисли в воздухе тяжёлым комом. Танос замер. На миг его лицо выдало самую редкую, оттого любимую эмоцию Нам Гю — смущение. — Вот оно как, — сказал он чуть тише обычного голосом, — Ну всё, пиздец, студент, никто тебя за язык не тянул. Он дёрнул Нам Гю за руку, втащил внутрь, пнул ногой дверь так, что та захлопнулась с грохотом. Рюкзак слетел с плеч, и уже в следующую секунду Танос притянул его ближе, уткнувшись носом в изящный изгиб на бледной шее. Чувствуя тёплое дыхание и последовавший после табун мурашек, Нам Гю судорожно выдохнул, сжимая пальцы на спине Таноса. Все страхи схлопнулись в этом контакте — до боли крепком, до абсурда правильном. Когда его прижали к холодной стене и залезли под толстовку руками, Танос внезапно остановился, потом согнулся и тяжело опустил голову ему на плечо. — Fuck… не могу так больше, если я щас не похаваю, то точно сдохну. Нам Гю моргнул, пытаясь понять, серьёзно он или нет. Танос всё ещё стоял, навалившись на него, руки продолжали сжимать талию под толстовкой, но голос звучал так искренне мучительно, что казалось, он реально умирал от голода. — Ты издеваешься? — наконец выдохнул Нам Гю. — Нет, — Танос поднял голову, глядя на него снизу вверх с какой-то наглой детской обречённостью. — Я голодный, как зверь. Ты хочешь, чтоб я тебя сожрал? Нам Гю хмыкнул, но в груди разлилось что-то странное — облегчение, нежность, злость вперемешку. Он толкнул Таноса в грудь, отрывая от себя. — Иди на хер, я тоже не ел весь день. — О! — глаза Таноса сразу зажглись. — Это же знак судьбы, ведь я как раз не хотел ехать один. — Снова в твой распиздатый рестик с извращенской хавкой? — скептично спросил Нам Гю. Танос задумался, а потом слегка отчаянно произнёс: — Ну и нахуя ты это сказал? Мне уже и так постоянно приходится настраивать себя на ёбаный одинаково заебавший вкус каждого, мать его, блюда. — Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступила неподдельная усталость. — Бля, ну сколько можно. Я так соскучился по нормальной, домашней стряпне. — Домашней? — искренне удивился Нам Гю, поднимая бровь. — Тебе что… мама, — на секунду запинается он, — готовила? Танос посмотрел на него как на дебила, сказавшего очевидную всем хуйню. — Какая ещё, блять, мама. В школе одна деваха носила мне ланчи. — Танос скривился, ведь само воспоминание было одновременно унизительным и тёплым. — Эти её бесконечные контейнеры с едой, ёбаный пиздец. Половина хуй пойми что, половина – рис. Он прислонился к стене, почесал шею и, неожиданно для самого себя, усмехнулся: — Я тогда просто мечтал каждый день хавать в рестиках, жесть, никогда б не подумал, что буду скучать по её еде в контейнерах. Хотя в то время я и их с таким удовольствием ел, что вот прям на большой перемене в классе, даже выйти во двор было впадлу. — он ностальгически смотрит в окно, словно заглядывает через него в прошлое. — А у неё ещё знаешь, — внезапно повеселевше снова подал голос Танос, — поверх риса в обязательном порядке были сосиски в виде осьминожек, всегда чуть пересоленный омлет, жареная курочка и сделанная с помощью водорослей какая-нибудь глупая рожица. — он изобразил пальцами в воздухе нелепый жест — Короче, пиздец кринж, но… это было охуенно. Нам Гю смотрел на него, и в голове вертелась странная мысль: Танос, который ест школьный ланч, в школьной форме и наверняка жмурившийся от удовольствия, — это настолько несовместимая картинка с его нынешним образом, что она остро резанула по сердцу чем-то болезненно нежным. — И чё, — осторожно спросил он, — та девка тебе нравилась? Танос хмыкнул, переведя взгляд на Нам Гю. — Бля, ну естественно. Представь, если бы симпатичная девушка специально ради тебя просыпалась на час раньше и старалась, готовила, делала эти дурацкие рожицы на рисе только чтобы тебя порадовать. Нам Гю ничего не ответил, лишь невесело опустил голову. В глубине души он чувствовал непонятную благодарность по отношению к ней, к тому, что в какой-то степени её забота позволила мелкому Таносу не сидеть целыми днями голодным в школе. Он оттолкнулся от стены, прошёл мимо Нам Гю, достал из встроенного шкафа куртку. — Ну так и чё дальше-то? Неужто она трагически погибла, как во всяких сопливых фильмах, и именно по этой причине ты такой мудак? — К счастью, ничего подобного, и я не мудак. А дальше всё просто – мы выпустились. Я стал серьёзно заниматься музыкой. И в моём саду, — он лениво ухмыльнулся, и в его глазах заплясали огоньки былого тщеславия, – появилось множество других, не менее прекрасных flowers. Ответ и так уже заранее был очевиден, но стоило этой отвратительной правде прозвучать вслух, как брови сами свелись к переносице, а губы скривились в неприязни. — Мудак. Танос замер, так и не надев куртку до конца и лишь просунув одну руку. — Слышь, критик, у самого-то чё на личном? Нам Гю медленно поднял глаза, встречаясь с его прищуром. Танос стоял, зависший в нелепой позе с наполовину надетой курткой, но в этой приостановленной динамике было что-то угрожающее. — А? У самого-то чё на личном? — повторил он чуть утрировано зло, но в глазах уже читался неподдельный интерес. Нам Гю пожал плечами. Они казались немного хрупкими под грубой тканью чужой толстовки. — Ничего серьёзного, только на ночь, — он постарался придать голосу безразличие, которого на деле не было. — Да это и так ясно, — недовольно закатил глаза Танос, наконец всовывая вторую руку в рукав куртки, — Я имею в виду именно серьёзное. Нам Гю отвёл взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он ненавидел эти допросы, но в то же время какая-то часть него жаждала выговориться, вывалить на кого-то этот ком невысказанного. — Да похуй, правда. Мимоходом всё. Ни с кем не задерживался. — Ни с кем? — Танос приподнял бровь, и его ухмылка стала шире. — Да ладно те, не ври, или хочешь сказать, что научился так трахаться с рандомами? — Он ткнул пальцем в грудь Нам Гю, — А ты, выходит, очень талантливый. Нам Гю отбил его руку, но не то чтобы по-настоящему злым жестом. — Ага. Именно так и есть. Он хотел оставить всё на этом. Свести разговор к привычным колкостям и перейти к чему-то другому. Но слова сами сорвались. — Был один чувак, — выпалил он неожиданно для самого себя. Голос прозвучал тише, сдавленнее. — В него я был... ну, типа влюблён, что ли. Реально. Тишина в прихожей стала густой, ощутимой. Танос перестал поправлять куртку. Вся его поза, вся его насмешливая расслабленность мгновенно испарились. Он выпрямился, и его взгляд стал резать острее лезвия. — Ну? — выдавил он. В одном этом слоге прозвучала целая гамма эмоций — от любопытства до чего-то тёмного, предупреждающего. — И чё этот счастливчик? Где он сейчас? На небесах от твоего ахуенного мастерства? — когда Танос начинал нервничать, у него проявлялась привычка агрессивно тараторить, что, в свою очередь, уже заставляла нервничать его собеседников. Нам Гю сглотнул, глядя в пол. Он уже ненавидел себя за эту слабость, за эту потребность поделиться чем-то настоящим. — Он... оказался только по девочкам, — слова прозвучали тяжелее, чем должны были, — Так что... нет. Не на небесах. Лицо Таноса изменилось. Тень скользнула по его скулам. Глаза сузились, в них вспыхнул холодный, язвительный огонёк. Он медленно, почти лениво облизнул губы, и это движение показалось пугающе фальшивым. — Ничего себе! — наигранно весело воскликнул он, и его голос стал сиплым, полным яда. — Так ты, оказывается, только выглядишь как грязная шлюха, а на деле-то приличный парень, вон, даже в серьёзные отношения ни с кем не вступал. «С тобой, еблан», — проносится в мыслях, но не вслух. Танос снова открывает рот, чтобы что-то сказать, но Нам Гю резко перебивает его, пока он не сформулировал и не высрал ещё какой-нибудь хуйни. — Слушай, мы же говорили о еде, может, похаваем уже? Танос осёкся. Его губы ещё были приоткрыты, но слова так и не прозвучали. Пару секунд он молча смотрел на Нам Гю, словно пытаясь прочитать между строк то, что тот поспешно спрятал за обыденной отговоркой. Потом хмыкнул — резковато, будто одёргивая себя. Ему вдруг самому стало интересно, почему исповедь Нам Гю вызвала в нём такую реакцию, но, не имея ни малейшего желания с этим разбираться, он импульсивно натянул капюшон. — А ведь ты прав, не будем ворошить прошлое. Поехали, — и, не дожидаясь, раздражённо пошёл к двери. Нам Гю остался стоять секунду, чувствуя, как его собственное признание всё ещё жжёт изнутри. Он сунул руки в карманы и поплёлся за ним. Они вышли на улицу, и воздух внезапно ударил в лицо ледяной пощёчиной. — Ебать! Чё ты не сказал, что сегодня так холодно? — сильнее кутаясь в одежду, сказал Танос и незамедлительно побежал к припаркованной во дворе тачке. Дверца машины захлопнулась с глухим стуком, отсекая ледяной ветер. Салон отдавал дорогой кожей, табачной пылью и стойким ароматом Таносового парфюма, а также чьим-то ещё, девичьим, сладко-мерзким и пробивающим до дрожи от неприятных воспоминаний. Он вставил ключ в замок зажигания, но не повернул его. Пальцы замерли, а взгляд, упёршийся в снежную круговерть за лобовым стеклом, был отрешённым и тяжёлым. Давящая тишина, принесённая ещё с квартиры и перенёсшаяся через холод, висела в воздухе густым туманом, и сквозь неё проступали острые грани невысказанного. Казалось, он всё ещё обдумывает ту самую исповедь, перемалывая её в голове, чтобы допиздеться до нового конфликта. Нам Гю смотрел на его профиль, на напряжённую линию скулы, и чувствовал, как внутри всё снова сжимается. Ему нужно было разрядить эту атмосферу и сломать пугающе опасный лёд между ними. Он уставился в лобовое, на которое тут же легло дыхание в виде мутных разводов, и неожиданно выдал: — Может, не поедем в рестик? Танос медленно, будто через силу, повернул к нему голову. В глазах читалось недоумение и тень раздражения. — Ну и куда тогда? Собираешься фотосинтезировать? — Так сами приготовим, — выдохнул Нам Гю, поймав его взгляд и не отводя в сторону. — Ты же сам ноешь, что устал от ресторанов. Предложение повисло в воздухе, нелепое и неожиданное. Казалось, что оно останется без ответа, но брови Таноса поползли вверх, а в уголках губ заплясали недоумённые искорки. Молчание затянулось на пару секунд. И затем его лицо озарила медленная, по-настоящему приятно-удивлённая улыбка. — Пиздец ты ванильный, — процедил он наконец, и в голосе сквозь привычную насмешку пробивалось что-то тёплое, почти одобрительное. По тому, как он разом расслабил плечи и откинулся на спинку кресла, Нам Гю понял, что идея ему и вправду понравилась. — Лан, почему бы и нет, уговорил, — он с силой повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул. — Только я ж готовить не умею. Максимум чё могу, это ксанакс с бухлом намешать, норм навык? Нам Гю не сдержал ухмылки, глядя на его изящные, сильные руки, крепко сжимавшие руль. Руки, которые, казалось, могли делать вообще что угодно, кроме чего-то простого и бытового. — Немощь, — бросил он с беззлобной издевкой. — Научу тебя, хули. — А чё, прикольно, — отметил Танос, и только на повороте, включая поворотник, резко свернул в сторону местного гипермаркета, чуть не устроив такой выходкой ДТП. По-зимнему тусклый дневной свет отступил, сменяясь тёплым и навязчивым до рези в глазах сиянием люминесцентных ламп. Механические дверцы расступились, и они шагнули в искусственный рай круглосуточного гипермаркета. Обволакивающий запах выпечки напомнил им о том, что кроме желчи в их желудки ещё ничего не поступало. Вытянувшись и сильнее втянув этот аромат, с ещё большим энтузиазмом, они двинулись в сторону аккуратно сваленных друг на друга тележек. Танос схватил одну, резко развернул её и, подпрыгнув, залез ногами на перекладину. Колёса жалобно скрипнули, но его это, кажется, вообще не волновало, он лишь шире расставил ладони на ручке и с силой оттолкнулся от пола, сразу врезавшись в первый же стеллаж. — Долбоёб, — прыснул от смеха Нам Гю, спешно подбегая к нему сквозь упавшие пачки каких-то печенек. — Лучше давай я тебя повезу. — О, come on! — оживился Танос и с какой-то театральной готовностью слез с перекладины, но не отпустил край тележки. Нам Гю закатил глаза, ухватился за ручку и толкнул её вперёд. Танос, не теряя момента, тут же запрыгнул в уже двинувшуюся с места тележку — еле согнув длинные ноги и закинув локти на бортики. Чувствуя, как по щекам разливается краска и как стыд сдавливает горло от того, что они, два взрослых человека, выглядели сейчас как конченые ебанаты, Нам Гю вместе с этим ощущал и нечто другое, гораздо более интересное и волнующее, то, от чего бежали мурашки дикого, сокровенного веселья. То, что сорвало его с цепи, с тех самых, что держали в унылой повседневной жизни из прошлого. Что-то настолько похожее на эффект от запрещённых веществ, но при этом ещё совсем неизведанное и новое, в тысячу раз ахуеннее — потому что источником здесь был он сам, его собственная решимость сойти с ума, и этот ебанько, сидящий спереди и смотрящий на него с безрассудным доверием. — Ну, чё как улитки ползём? Faster! Чувствуя, что назад дороги не будет, просто потому что ему чертовски нравится та, что впереди, он с силой толкнул тележку, и они понеслись по широкому центральному проходу, и этот лёгкий порыв ветра в лицо ощущался приятнее любого сладкого дыма. Тележка дребезжала и прыгала на стыках кафеля, а сердце в груди гремело словно под опьянением от абсурдности момента. Глаза Таноса загорелись азартным огнём при виде идеально уложенных товаров. Вдруг он вытянул руку и стал цеплять содержимое полок, чем закономерно просто скинул большую часть из них на пол. На скорости некоторые нетяжёлые пачки и коробки летели в лица других покупателей, кто-то возмущённо вскрикивал, а кто-то, наоборот, сворачивал с дороги, чтобы не попасть под «рейд». — За нами охранник бежит! — еле прохрипел от смеха Нам Гю, чувствуя, как дыхание сбивается в ноль, но руки продолжают упорно толкать тележку, ведь ярость бегущего за ними сторожа служила скорее топливом в огонь их веселья, нежели причиной остановиться. Когда они немного отрываются от своего преследователя и тяжёлые шаги становятся немного приглушёнными, Танос вдруг коротко кидает: — Разворачивай. И Нам Гю, даже не спрашивая зачем, удивляясь самому себе, просто разворачивает тележку прямо посреди прохода и едет назад, навстречу бедолаге в форме. Реальность сжимается до нескольких секунд, до грохота металла и слишком громкого биения сердца. Танос поднимается прям в несущейся тележке, очаровательно балансируя и немного наклоняя тело вперёд. И вот когда остаётся метра полтора, он рывком прыгает прямо к испуганным, уже осознающим последующую через секунду боль, глазам напротив. Глухой звук, обрывочный короткий вскрик, оба ударяются о пол, хотя охраннику, конечно, достаётся больше, и пока он приходит в себя, Танос уже хватает Нам Гю за руку: — Валим! Продолжая ржать и спотыкаясь, они несутся к выходу, и адреналин бьёт в висках, позволяя тяжело выдохнуть только когда хлопает дверь машины и мотор оживает. — Ну ты и ребёнок, — говорит Нам Гю, всё ещё сбивающимся голосом. А в голове такое сильное противоречие, ведь вот он – человек. Живой и настоящий. Именно такой, за каким хочется слепо следовать, но при всём этом такой, блять, неправильный и нестабильный, что слова «пошёл-ка ты нахуй» уже практически слетают с языка. Горло саднит то ли от смеха, то ли от тошноты. И в попытке отделаться от непонятного чувства, он начинает мысленно перебирать все свои планы на этот день и внезапно говорит: — Мы ж продукты не купили. — Ох епт, real, — отвечает на это смехом Танос, и они тут же решают ехать в другой супермаркет. И вот уже теперь, как нормальные люди, закупаются нужными продуктами без всяких приключений. Они выгружают пакеты на кухне, и Танос выглядит чересчур довольным, когда видит, как Нам Гю внимательно рассортировывает каждый, сосредоточенно хмуря брови. Тот выуживает из пакета пару бататов и протягивает ему со словами: — На, почисти, — но, получив в ответ лишь молчание и бездействие, он поднимает глаза на точно такие же недоумённые. — Ну, чё встал? — Дурак? Я вообще не ебу, как их чистить. После встречи с Таносом он даже не удивляется тому, что кто-то в этом мире всё ещё реально не достиг таких примитивных навыков, как чистка овощей, хоть ему и всегда казалось, что подобные знания уже должны быть заложены у любого человека природой. Нам Гю тяжело вздыхает и просто откладывает корнеплоды в сторону, намереваясь лично заняться ими позже, ведь, учитывая интеллектуальный диапазон этого заявления, проще выполнить всю работу самому, чем возиться с чужой бестолковостью. Он вытаскивает уже нарезанное мясо и начинает его мариновать, затем промывает листья салата и принимается срезать всё лишнее. Танос от нечего делать закономерно начинает маячить то тут, то там и мешаться под ногами. В конечном счёте, не выдержав тотального игнора, он говорит: — Ты же вроде сказал, что научишь меня. На что получает порцию неодобрительно взгляда и ответ: — Я и собирался, но, лицезрев, насколько ты немощь, понял, что тебе совсем нечего доверить. К тому же я не хочу умереть от голода, пока ты будешь учиться самым базовым вещам. Танос возмущённо щурится, но не пререкается и просто начинает пялиться в телефон. Спустя минут десять, пока он копался в соцсетях, заготовки уже были завершены. Нам Гю поставил кастрюлю на плиту и машинально включил газ. На фоне непривычного щёлканья конфорок, звука воды и шкварчания масла в воздухе повисла странная, спокойная атмосфера. Та, что всегда пугала Таноса — тёплая и незнакомая. Он начинает нервно скролить ролик за роликом, но в итоге все равно не выдержав её давления, откладывает мобильный в сторону и начинает нести любой бред, пришедший в голову. — А что если, — начал он, наваливаясь локтями на столешницу и стараясь протороторить последующий бред как можно быстрее, пока не настигло чувство стыда, — Я в прошлой жизни был каким-нибудь настолько крутым и охуенным поваром, что для баланса вселенной, в этой жизни переродился не умеющим готовить, но при этом охуенным рэпером, и теперь каждое перерождение у меня будет один крутой навык и неспособность к предыдущему? — Чё, блять? Ты можешь вытащить хуй изо рта и говорить хотя бы не одним цельным предложением? — Нам Гю перевёл на него непонимающий взгляд. «С-сука», — стыдливо подумал Танос, но вслух сказал лишь: — Капец ты злой. Больше не буду с тобой разговаривать. Нам Гю не ответил, только закатил глаза и спешно повернулся спиной, чтобы не показывать, как губы сами собой дрогнули в улыбке. Танос вдруг подошёл ближе. Настолько, что горячий пар от кастрюли теперь словно тянулся между ними, обжигая затылок, или, может, это его дыхание? — Слушай, а вот когда ты сказал, что скучал, — негромко произнёс он, словно между делом, — ты это на серьезе ляпнул или просто хотел, чтоб я отъебался? Нам Гю вздрогнул, но не обернулся. — Ты ж со мной не разговариваешь теперь? — скорее утвердительно бросает он. Танос морщится, требовательно кладёт руки на чужую напряжённую поясницу. И нетерпеливо выдыхает прямо в ухо: — Да ладно, не придуривайся. Ответь просто. Нам Гю молчит, сосредоточенно помешивая содержимое кастрюли. Лопатка скребёт по дну, масло шипит, а в воздухе витает приятный запах готовящейся еды. Он чувствует, как Танос прижимается ближе, и вдруг его нос касается шеи — лёгким, почти невесомым движением. Тёплый кончик скользит по коже, от уха к затылку, медленно и мягко проводя невидимые линии. Нам Гю замирает, щёки мгновенно заливает жар. Он пытается сосредоточиться на еде, но руки уже слегка подрагивают, отчего лопатка начинает всё чаще неуклюже биться о стенки кастрюли. — Отъебись, — сипло бормочет он и слегка наклоняет голову, дабы хоть немного увеличить расстояние между ними, однако Танос тут же пользуется моментом, кладёт подбородок ему на плечо и специально горячо выдыхает в выемку на ключице. По позвоночнику тут же проходится рой мурашек, и Нам Гю уже жалобно просит: — Еда щас сгорит… Танос хмыкает, но не отстраняется. Наоборот, его руки скользят ниже, под толстовку, пальцы касаются голой кожи на талии, потом плавно поднимаются к рёбрам и груди. Ладони тёплые, уверенные, он прижимается всем телом, и Нам Гю чувствует, как ему в бедро через ткань штанов упирается стояк. Сердце колотится как бешеное, а сам он краснеет до ушей, однако всё же пытается отодвинуться в сторону, но Танос не даёт — полностью прижимает его к столешнице, бёдра в бёдра. — Не хочешь учить готовить, не хочешь отвечать на вопросы, а теперь уже и меня тоже не хочешь? Запах еды смешивается с его парфюмом, кружит голову, заставляет начать глубже вдыхать воздух, и Нам Гю сдаётся. С тяжёлым вздохом выключает плиту, поворачивается лицом к нему. — Блять, ладно, — бормочет он, опускаясь на колени прямо на кухонный пол. Руки дрожат, но он расстёгивает ширинку Таноса, вытаскивает его уже твёрдый, горячий, пульсирующий член. Танос смотрит сверху вниз, его глаза сразу темнеют, а дыхание сбивается. Нам Гю залипает на этот вид и, желая увидеть больше, мягко обхватывает его рукой и начинает плавно двигать кистью — поступательно, от основания к головке. Танос тихо постанывает, запрокидывая голову и сжимая своими руками чужие волосы. Движения Нам Гю постепенно ускоряются, он смотрит вверх, ловит ту самую «влюблённость» во взгляде и уже сам, вожделеюще наклоняется ближе, горячо выдыхает на сочащуюся головку и влажным языком — медленно, почти благоговейно — надавливает на неё, проводит круговые движения и чувствует, как член дёргается от такого прикосновения. Танос тяжело дышит, бёдра подрагивают. Предчувствуя надвигающийся оргазм, он вынимает член из рук и языка Нам Гю и прижимает его к его лицу — тёплый, влажный, прямо к щеке, к губам, к закрытому глазу. Нам Гю замирает, чувствуя, как он пульсирует у самого лица, как капли преэякулята оставляют след на коже. Танос проводит головкой по его скуле, по губам, почти насильно, но с такой нежностью, что это сводит с ума. — Бля… — вырывается у него, и сперма выплёскивается на лицо, стекает по щеке, носу, веку. Нам Гю зажмуривает один глаз, морщится, но не отстраняется. А внутри — странное удовлетворение. Это того стоило. Танос смотрит на него, глаза сияют, и выражение его лица снова напоминает наркотическое опьянение, снова напоминает о той ночи перед концертом. Большим пальцем он вытирает сперму с его лица — нежно, даже ласково, — потом поднимает Нам Гю на ноги, притягивает к себе. — Твой уёбок очень многое упустил тем, что оказался «только по девочкам», — шепчет он хрипло, наклоняется и глубоко целует его, мягко проводя языком по солоноватым губам и легонько оттягивая нижнюю зубами. Еда, кстати, вышла вкусной.