Яркий свет

Щелчок закрывшейся двери прозвучал как выстрел, окончательно отрезавший их от внешнего мира и оставив наедине с тяжёлым, невыносимым молчанием. Воздух на кухне был густым, словно его можно было резать ножом. Все сидели за столом, не в силах вымолвить ни слова, все взгляды были прикованы к Одри. Она сидела, уставившись в пустоту, но по её лицу было видно — за внешним спокойствием бушевала буря. В её голове с бешеной скоростью прокручивались варианты, складываясь в холодный, безжалостный расчет. Она мысленно расставляла их всех, как фигуры на шахматной доске, просчитывая ходы и возможные последствия. Каждый из них был пешкой и ферзём одновременно в этой смертельной игре. Первым не выдержал Хёнджин. Он резко провёл рукой по лицу. — Так что теперь? — его голос, обычно звонкий и полный жизни, сейчас звучал сдавленно и устало. — Просто сидеть и ждать, пока этот психопат решит, как нас лучше принести в жертву? Одри медленно перевела на него взгляд. Её глаза были ясными и холодными, как горное озеро. — Нет, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Теперь мы работаем. На первое время забудем про титанов. Сначала готовимся к основному концерту. Мы должны выступить безупречно. Никаких прямых призывов, ничего, что могло бы выдать нас раньше времени. Наша задача — почувствовать настроение зала, понять, готовы ли они услышать правду, и при этом отвести от себя любые подозрения Тайной канцелярии. Мы — просто артисты. Увлечённые, страстные, но ничего не знающие. — А сольник? — спросил Крис, его аналитический ум уже работал над деталями. — И план по Джиму? Ты сказала, что знаешь, что делать. Одри медленно поднялась и, опершись руками о спинку стула, обвела взглядом всех. Её пальцы сжали дерево так, что костяшки побелели. Её взгляд скользнул по лицам Феликса, Хёнджина, Криса... и наконец остановился на Леви. Он сидел неподвижно, но его серебристые глаза были прикованы к ней с такой интенсивностью, что, казалось, видел насквозь. — Чтобы выманить, его нужно спровоцировать, — произнесла она, и её голос приобрёл опасные, почти металлические нотки. — Ему нельзя просто показать приманку. Её нужно вырвать у него из-под носа. Его нужно... довести. Она задержала взгляд на Леви, и в воздухе между ними пробежала почти осязаемая искра. — Нужно вызвать в нём ревность, — чётко выговорила Одри. — Яркую, слепую, неконтролируемую. Такую, чтобы он забыл обо всей своей осторожности и полез в ловушку сломя голову. Она выдержала паузу, давая всем осознать её слова. — И сделать мы это должны в туре. Его похищение должно произойти в самой дальней точке маршрута, подальше от глаз Канцелярии и их влияния. Чтобы у нас были развязаны руки. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была другого качества — напряжённой, сосредоточенной. План был безумным, рискованным, но в нём была та самая дерзость, которая всегда их выручала. И только Леви, не отрывая от неё взгляда, медленно, почти незаметно кивнул. Это был не вопрос и не одобрение. Это было понимание. И готовность. — И каким же образом, ты собираешься вызвать в нём ревность? — с притворным любопытством спросил Минхо, подпирая подбородок рукой. Одри, не моргнув глазом продолжила, её голос был деловым и чётким: — Начну с сольника. Крис, Чанбин, Хан. Мне за неделю нужно будет написать и записать песни о любви и влюблённости. Тёплые, личные, искренние. — О, великолепно! — Хан уронил голову на стол с театральным стоном. — Опять бессонные ночи в студии. Кофе, миди-клавиатура и слёзы вдохновения! — Ты хочешь сказать, кофе, пицца и твой храп на диване между аранжировками, — безжалостно уточнил Чанбин, но в его глазах уже загорелся профессиональный интерес. — Именно, — парировала Одри. — В текстах и подаче я дам ему понять, что моё сердце занято. Что я смотрю на кого-то другого. В этот момент её взгляд невольно скользнул в сторону Леви. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё с абсолютно невозмутимым лицом, лишь одна бровь была едва заметно приподнята. Этого молчаливого, вопрошающего взгляда было достаточно. И тут её уверенность на секунду дрогнула. Она чуть заметно запнулась, и на её щеки выступил лёгкий румянец. Она быстро отвела взгляд, но было поздно. — О-о-о! — протянул Чанбин, тут же уловив эту микроскопическую заминку. — То есть речь идёт не об абстрактном «ком-то», а о вполне конкретном... — ...суровом телохранителе с убийственным взглядом и манией чистоты? — тут же подхватил Минхо, скрестив руки на груди с хитрой ухмылкой. — Ну что ж, отличный выбор для провокации. Очень убедительно. Одри закатила глаза с таким видом, словно её только что попросили разобрать носки Леви по цветам. — Если вы, клоуны, закончили свои неуместные комментарии, то могу предложить вам иди… в пешее эротическое. А лучше — прямиком в хорео-зал отрабатывать синхронность. Мне кажется, у вас там в последнем блоке она хромает на обе ноги. Её тон был ледяным и полным сарказма, но углы губ дёргались, выдавая сдерживаемую улыбку. В разговор мягко, но настойчиво вмешался Феликс: — Шутки шутками, но на сегодня Одри хватит впечатлений. Её Ци снова на грани срыва после того кошмара. Её энергетические каналы требуют срочной диагностики и стабилизации. Идём со мной. Одри хотела было возразить, но Крис опередил её, вставая и хлопая в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание: — Всё, точка. Обсуждение окончено. Феликс, займись Одри. Остальные — со мной. Репетиция через сорок минут. Концерт через три дня, а у нас ещё чёртова прорва работы: проверить площадку, свет, спецэффекты и отточить тот самый провальный блок, на который ты, кстати, только что намекнула. — Он бросил Одри выразительный взгляд. — Движемся. Комната тут же наполнилась суетой и голосами. План был принят. Стратегия — определена. И теперь, как всегда, всё зависело от их слаженной работы и готовности идти до конца. Одри молча вышла из кухни, и Леви, как тень, последовал за ней по коридору. Дверь в её спальню закрылась, отсекая шум гостиной. Она остановилась посреди комнаты, чувствуя, как под его взглядом кожа на спине запылала. Переодеваться под этим пристальным, анализирующим вниманием было невыносимо смутительно, но и просить его уйти — словно признать, что его присутствие её волнует куда больше, чем должно. — Ты собираешься смотреть, как я переодеваюсь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и не оборачиваясь. Прозвучал короткий, тихий щелчок — он повернул ключ в замке. — Там не было ничего, чего я бы не видел, — его голос донёсся сзади, ровный и бесстрастный. — Одри почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, и поспешно стянула халат, стараясь делать это как можно менее соблазнительно. Она знала, что он говорит о травмах, но почему-то в этот момент её кожа горела как от прикосновения. — Но, если тебе нужно... — он сделал крошечную паузу, — ...я могу отвернуться. — Не надо, — бросила она через плечо, натягивая футболку. Ей вдруг страшно захотелось посмотреть, смотрит ли он на самом деле. И ещё страшнее — увидеть, что да. — Доверяю твоей... выдержке. Когда она наконец повернулась, он стоял у двери, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым и внимательным. — Леви? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я здесь. Они смотрели друг на друга через всю комнату. Воздух казался густым, наполненным всем, что они не решались произнести. Она видела ту же внутреннюю борьбу в его глазах — холодный расчёт против чего-то тёплого и неуместного. — Ты... согласен? — наконец выдохнула она. — С этим планом? С тем, что мне придётся это делать? Он медленно распрямился и сделал несколько шагов в её сторону, не сводя с неё взгляда. — Это логично, — ответил он, остановившись в двух шагах. Так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Вопрос не в моём согласии. Вопрос в том, выдержишь ли ты это ты? — Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая малейшие признаки неуверенности. Не как телохранитель, а как кто-то, кто знает её куда глубже. Её сердце бешено заколотилось. Он спрашивал не о плане. Он спрашивал о её чувствах. Сможет ли она притворяться, что влюблена в него, когда граница между притворством и правдой стала такой призрачной? — А ты? — парировала она, поднимая подбородок. Она молилась, чтобы голос не дрогнул. — Выдержишь? В его глазах вспыхнула та самая опасная искорка, которая сводила её с ума. Он понимал её с полуслова. — Я всегда выдерживаю то, что должен, — произнёс он тихо. Его взгляд упал на её губы, всего на долю секунды, но Одри почувствовала это как физическое прикосновение. — Но у каждого есть свой предел. И у меня тоже. Вот оно. Почти признание. Почти вызов. Они оба стояли на краю, задавая друг другу одни и те же вопросы, не произнося их вслух. Что ты чувствуешь? Готова ли ты к этому? Боишься ли ты, что это не будет игрой? Одри сделала шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Она видела, как сжались его мышцы, готовые либо оттолкнуть, либо принять. — Может, нам стоит проверить, где этот предел? — прошептала она. Он замер, его дыхание на мгновение остановилось. Она видела борьбу в его глазах — желание против долга, страсть против контроля. Казалось, весь мир застыл в ожидании его решения. И тут снаружи раздался мягкий, но настойчивый стук. — Одри? Я готов, — послышался голос Феликса. Леви резко отступил на шаг, и маска полной собранности мгновенно вернулась на его лицо. Но его глаза ещё пылали. — Иди, — сказал он коротко, его голос снова стал ровным и неуязвимым. — Твоё Ци требует стабилизации. А я... буду присутствовать. Когда они вышли, Одри чувствовала, как дрожь в руках сменяется странным спокойствием. Они ничего не решили. Ничего не признали. Но они договорились. Без слов. Воздух в гостиной был напоен ароматом ладана и лаванды. Одри сидела в позе лотоса, глаза закрыты, но внутри не было и тени покоя. — Я его чувствую, — тихо заговорила она, больше для себя, чем для Феликса, который держал её руки. — Этот огонь… он не горит, как раньше. Не выжигает всё на своём пути. Но он… хаотичный. Как тысячи раскалённых игл, которые мечутся под кожей, не находя выхода. Он не подчиняется. Он просто… есть. Постоянно. И он усиливается и словно подписывается яростью, которую он же и разжигает. Леви стоял в своём углу, безмолвный и недвижимый, но его присутствие было таким же осязаемым, как жар в её жилах. — Попробуй не сопротивляться ему, — мягко направил Феликс. — Прими его как часть себя. Просто наблюдай. — Я пытаюсь, — прошептала она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Но он как дикий зверь, которого впервые посадили в клетку. Он бьётся о стены, не понимая их. — Она сделала глубокий вдох, пытаясь мысленно обнять это бушующее пламя. И в тот же миг знакомое тепло хлынуло к её лицу. Горячая капля упала на губу. — Опять… — Одри! — голос Феликса стал резким. Она открыла глаза, увидела алое пятно на своей футболке, и комната поплыла. Её тело стало ватным, и она почувствовала, как падает назад. Но вместо жесткого пола её встретили две пары надежных рук. Леви, молнией пересекший комнату, и Феликс аккуратно подхватили её и усадили на диван. — Всё, хватит на сегодня, — заявил Феликс, уже доставая салфетки, чтобы остановить кровь. Его лицо было серьезным. — Ты не можешь силой заставить её подчиниться. Это не враг, которого можно победить. Одри, всё ещё чувствуя слабость и головокружение, смотрела перед собой пустым взглядом. Внутри всё кричало от отчаяния и усталости. Она чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд Леви. Он молчал, но его молчание было громче любого крика. — Леви, — выдохнула Одри, чувствуя, как слабость подкашивает ноги. — Можешь… принести воды? И проверь, как там репетиция. Это была просьба остаться наедине. Леви замер на секунду, его взгляд — тяжёлый и пронзительный — скользнул по её бледному лицу. Короткий кивок. И он вышел. Когда дверь закрылась, Одри закрыла глаза, сдавленно выдохнув. — Я не справляюсь, Ликс. — С силой? — мягко спросил Феликс, садясь рядом. — Со всем, — её голос дрогнул, и она обхватила себя за плечи, словно могла удержать от распада. — Я не знаю, как её подчинить. Я не понимаю, чего она хочет. А что, если… — она подняла на него глаза, полные настоящего, животного ужаса, — …что, если в критический момент, когда они придут… когда титаны будут здесь… я не смогу? Что, если этот огонь вырвется наружу не для того, чтобы спасти, а чтобы уничтожить всё вокруг? Или, что ещё хуже, он просто не проснётся, и я окажусь беспомощной, глядя, как все умирают? Слова вырывались наружу, обнажая её самый главный, сокровенный страх. — И вместо этого… вместо того чтобы учиться контролировать это, я должна играть в любовь. Я должна притворяться, что влюблена в Леви, когда… Это не притворство, Феликс,— её голос сорвался на шёпот, полный слёз. — Это настоящая, живая, любовь, которая пугает меня! Как я могу думать о титанах, о миссии, когда он… просто рядом? Она говорила быстро, с отчаянием, выплёскивая наружу всё, что копилось неделями. — Я боюсь, что эти чувства ослепят меня. Что из-за них я подведу всех. Что из-за них… Я совершу ошибку. Потому что если Джим поймет, что это не игра… он постарается уничтожить то, что мне дорого, просто чтобы увидеть мою боль. Она замолчала, и в наступившей тишине её плечи содрогнулись от беззвучного рыдания. Всё напряжение, весь ужас и неуверенность наконец сломили её. Феликс, не говоря ни слова, просто раскрыл объятия. Одри не заставила себя ждать — она прижалась к нему, спрятав лицо в складках его свитера, и позволила нескольким предательским слезам скатиться по щекам. Он не успокаивал её, не говорил пустых слов. Он просто держал её — крепко, по-братски, — пока мелкая дрожь в её теле не начала понемногу стихать. Это была не слабость. Это была передышка, необходимая перед новой битвой. И тогда он осторожно положил руку ей на спину, и она почувствовала, как по её меридианам разливается волна успокаивающего тепла. — Любовь — это не слабость, Одри, — тихо сказал он. — Это другая сила. Очень древняя. Возможно, именно она и поможет тебе найти общий язык с тем огнём внутри. Ведь он — часть тебя. А разве можно силой заставить себя подчиниться самому себе? — Но он… он же Леви Аккерман, — с горькой усмешкой прошептала она. — Он — контроль и логика. А я… я хаос и неуверенность. — Он — твой щит, — поправил Феликс. — А щит нужен не ровной и предсказуемой стене, а самой грозной и непредсказуемой крепости. Я вижу, как он смотрит на тебя. Он не боится твоего хаоса. Он принял его. Может, и тебе пора? Одри снова закрыла глаза, и в её сознании всплыли образы. Его рука, сжимающая её под столом. Его шёпот в темноте. — Есть кое-что ещё, — выдохнула она. — Я думаю… он знает. Кто я. Офелия. И он молчит. Почему? — Может быть, он даёт тебе время? — предположил Феликс. — Или для него важнее та, в кого ты превратилась, а не та, кем ты была? В этот момент дверь бесшумно приоткрылась. Леви замер на пороге с двумя стаканами воды в руках. Его взгляд на секунду задержался на сцене перед ним: на сгорбленной спине Одри и на защитной позе Феликса. Ничто не дрогнуло в его лице, но в глазах, острых и всевидящих, промелькнуло сложное, быстро подавленное чувство — не ревность, а скорее… понимание. И тень безмолвной благодарности к тому, кто мог дать ей ту простую человеческую поддержку, которую он, в силу своей роли и характера, дать не мог. Прежде чем кто-либо успел его заметить, он так же бесшумно отступил, давая им ещё несколько драгоценных секунд. Через минуту Одри глубоко вздохнула и медленно отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Прости. — Никогда не извиняйся за то, что ты живая, — тихо, но твёрдо сказал Феликс. Спустя мгновение дверь открылась снова, на этот раз с лёгким скрипом, будто кто-то только что подошёл. Леви вошёл, его лицо было абсолютно невозмутимым. — Вода, — он поставил стаканы на стол рядом с ней. Его взгляд скользнул по её заплаканному, но уже более собранному лицу, но не задержался. — Всё в порядке?