Яркий свет

Утро наступило, как всегда, в суматохе. Их временное пристанище, снова превратилось в штаб. Одри стояла перед зеркалом, натягивая обтягивающие кожаные брюки, которые сидели на ней как влитые. Высокие шпильки делали её ноги бесконечно длинными. Поверх блестящего топа она набросила короткий жакет с пайетками, который переливался при каждом движении. Это был образ хищницы, соблазнительный и опасный. Феликс, хмурясь, крепил на её тело миниатюрные жучки — под воротник, в застёжку сумочки. — Ты уверена, что хочешь идти одна? — его голос дрогнул. — Это часть плана, Ликс. Одинокая звезда, заглянувшая в клуб «Элизиум» по прихоти — выглядит куда естественнее, чем со свитой, — ответила Одри, проверяя макияж. Её лицо уже скрывала первая маска — обычной незнакомой девушки. Вторая маска — успешного айдола. — Проверка связи. Одри, как слышно? Ты у нас сегодня просто ходячий передатчик, — послышался голос Хана в наушнике. — Слышно отлично. Ты передал все свои техно-штучки Чонину? — Обижаешь. Когда Одри первая спустилась к спортивной машине, возле водительской двери её уже ждал Леви. его взгляд скользнул по её образу и задержался на её шпильках. — И как ты собираешься на них убегать в случае опасности? — Не поверишь, но прекрасно. — Готова, приманка? — произнёс он ровно. — Готова, щит, — парировала она, садясь за руль. — Веди меня сзади. Но не слишком близко. Дорога в «Элизиум» заняла около часа. Эфир был заполнен болтовней команды, которая помогала всем не сойти с ума от напряжения. В наушниках раздался смех. — А правда, что, если жабу рассердить, она лопнет? Мы сегодня это проверим? — спросил Чонин с неподдельным интересом. — Только если Одри будет очень сильно его целовать. — ответил Минхо с долей сарказма. — Минхо, заткнись. В следующий раз, приманкой будешь ты. Ты знаешь, что из тебя получится прекрасная и сексуальная красотка, — беззлобно ответила Одри. — Одри, слева полиция. Сбрось скорость. Играем по правилам, — эти короткие, деловые реплики Леви странным образом успокаивали. Он был их глазами и их холодным расчётом. Клуб «Элизиум» был воплощением порока. Многоуровневое пространство тонуло в полумраке, разрываемом вспышками стробоскопов. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, сигаретного дыма и пота. На барных стойках из хрусталя танцевали полуобнажённые официантки, а в зале на диванах из красного бархата знаменитости и толстосуммы сливались в откровенных танцах. Это был храм, где поклонялись двум богам — деньгам и похоти. Одри сделала глубокий вдох и вошла. Её появление не осталось незамеченным. Шёпот пробежал по залу. Она прошла к бару, заказала виски и сделала вид, что изучает обстановку. И тут... — Одри Шень? Настоящая?! К ней подошёл парень в черном с гитарным чехлом за спиной, узнаваемой улыбкой и кучей татуировок. Это был Глен, лидер группы «Every Day Rain». Человек, чьи песни были наполнены такой же светлой тоской, как осенний дождь. Его присутствие было таким же — негромким, но ощутимым, как бас-партия в его же песнях. А его движения были спокойными, почти плавными, а во взгляде, даже в полумраке клуба, читалась привычная, глубокая задумчивость Их группы были дружны, а песни «Every Day Rain» часто занимали верхние строчки чартов вместе с их синглами. — Ты здесь как ангел-хранитель на дискотеке грешников. Ищешь новые грани человеческого падения для творчества? Уголки губ Глена дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Он окинул взглядом беснующуюся толпу с видом учёного, наблюдающего за интересным, но несколько примитивным экспериментом. — Скорее, подтверждаю старые гипотезы о тщетности суеты, — произнёс он тихим, бархатным голосом. — А ты? Заблудившаяся звёздочка в аду гламура? — в его вопросе не было насмешки, лишь лёгкая, сочувственная ирония. — Что-то вроде того. Ищу... контрастов, — она сделала глоток виски, чувствуя, как его спокойная аура немного гасит её внутреннее напряжение. — Контрасты здесь повсюду. Между ценой шампанского и стоимостью души, например, — Глен философски вздохнул, его взгляд снова остановился на ней, стал более сосредоточенным. — Все не могу забыть, как ты однажды сказала, что наша «Отпускай» — это твой способ выдохнуть. Не хочешь выдохнуть здесь, для этой публики? — он кивнул в сторону сцены. — Иногда самый светлый поступок — это петь о боли в самом тёмном месте. В его тихом предложении звучала не просьба, а глубокая, почти мистическая убеждённость. Это было так на него похоже — находить высокую поэзию и смысл даже в самом низком падении. — Одри, это отличный способ закрепиться здесь естественно... Данные показывают, что публика лояльна. Риск оправдан, — начал Чонин. — Жаб уже смотрит на тебя, как на десерт. Пой — добьёшь его окончательно, — подначивал Чанбин. Одри поймала взгляд Леви, который только что вошёл в клуб и занял позицию у выхода. Он едва заметно кивнул. «Иди. Я здесь.» — Почему бы и нет? — улыбнулась она Глену. — Только если вы, парни, мне подыграете. Через пять минут Одри была на сцене. Микрофон в её руке стал оружием. Она заводила публику. Её голос, вначале сдержанный и глубокий, заполнил зал: ...вслед за мечтами Куда-то туда, где мы снова играем Играем с тобой, будто бы в детстве Поздней весной, снова за руки вместе. И тут гитары «Every Day Rain» обрушились шквалом. Ударные врезались, как удар сердца. Сцена погрузилась в кромешную тьму, пронзённую лишь лучами стробоскопов, выхватывающими её фигуру. И всё изменилось. Отпускай!!! Одри больше не пела — она кричала. Выпускала наружу всё: страх последних недель, ярость от необходимости притворяться, боль от грязных взглядов. Она вцепилась в микрофон, её тело двигалось в такт тяжёлому рифу, не заботясь об изяществе. Она не привлекала внимание — она разбивала его в дребезги. Она видела, как толпа внизу превратилась в единый, бушующий организм, и чувствовала, как её собственная дрожь сменяется приливом адреналина и силы. Последний аккорд пробил тишину, как выстрел, и на секунду в зале повисла гробовая тишина, а затем взорвалась оглушительной овацией. Одри стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а по щекам катились настоящие, не наигранные слезы облегчения. В этот момент её взгляд, сам того не ища, нашёл его. Леви сидел за столиком в дальнем углу, откинувшись на спинку стула. Рядом с ним, обвиваясь вокруг шелковой портьеры, двигалась полуобнажённая стриптизёрша, пытаясь поймать его внимание. Она скользила руками по своим бёдрам, закидывала голову, касалась кончиками пальцев его плеча. Но его глаза, холодные и абсолютно неподвижные, были прикованы только к сцене. К ней. Он мог бы быть высеченным из мрамора. В наушниках Одри тут же начался адский базар. — Охренеть! У нашего ледяного айсберга появилась собственная моль! Она там уже пять минут танцует, а он на неё даже не смотрит! — начал хихикать Хан, который в это время разносил напитки. — Да она скоро на стол заберётся, чтобы он её наконец заметил! А он смотрит на Одри, как загипнотизированный. Девчонка, сдавайся, перед тобой — неприступная скала! — во всю смеялся Чанбин. — А он вообще дышит? Может, он её просто не видит? Или она не в его вкусе? — спросил Чонин с неподдельным интересом. — Очаровательно. Пока Одри выкладывается на сцене, мы наблюдаем стриптиз для глухонемого. Леви, может, всё-таки сделаешь вид, что живой? А то бедная девушка скоро истечёт слюной от безнадёги, — с сарказмом пробубнил Минхо. — Парни, может, хватит? Мы работаем! Хотя... признаю, зрелище сюрреалистичное, — тихо сказал Феликс, вытирая бокал за барной стойкой. Их голоса сливались в весёлом гомоне, и Одри, стоя на сцене, еле сдерживала смех, который подкатывал к горлу. Этот абсурдный контраст — её эйфория на сцене и абсолютно невозмутимый Леви под аккомпанемент отчаянных попыток стриптизёрши, — был настолько нелепым, что снимал последние остатки напряжения. И тут в эфире раздался ровный, металлический голос Леви, без единой эмоции: — Если она коснётся меня, следующее её выступление будет в морге. Сосредоточьтесь на цели. Их взгляды встретились через всё пространство клуба. И Одри увидела в его глазах не просто профессиональную оценку. Она увидела глубочайшую, почти болезненную концентрацию. Он не просто наблюдал — он впитывал каждую ноту, каждую отчаянную ноту в её голосе, каждый жест. Казалось, он слушал не песню, а её душу, вывернутую наизнанку. И в этой тишине, длившейся доли секунды, она прочитала что-то новое — не одобрение, а... понимание. Глухое, выстраданное понимание тех слов, которые она только что выкричала в микрофон. Словно эта песня была ключом, отпирающим что-то глубоко спрятанное и в нём самом. Потом он медленно, почти незаметно, перевел взгляд на Штайнера, который аплодировал с неприличным слюнявым восторгом. И в серебристых глазах Леви вспыхнула такая мгновенная, обжигающая ярость, что Одри почувствовала ледяной холодок по спине. Это был взгляд не телохранителя. Это был взгляд хищника, уже измерившего расстояние до горла своей жертвы. Спускаясь со сцены под нескончаемые аплодисменты, она направилась к столику Глена. Музыка сменилась на электронную, но энергия в зале ещё долго не могла утихнуть. — Ну? — одними губами спросила она, опускаясь на стул рядом с ним. — Доволен поэт? Добавил ли ты этот вертеп в твою коллекцию человеческих пороков? Глен отхлебнул виски, его задумчивый взгляд блуждал по залу. — Пороки предсказуемы, — тихо сказал он. — А вот искренность... искренность здесь — как вспышка в тёмной комнате. Ослепляет и тех, кто к ней не готов. — Он перевёл на неё свой грустный взгляд. — Ты была той самой вспышкой. В этом месте это опаснее, чем любой грех. — Может, поэтому её и стоит дарить, — ответила Одри, всё ещё чувствуя жар выступления. — Чтобы кто-то помнил, что кроме этой... депрессии гламура, есть что-то настоящее. — Настоящее всегда привлекает хищников, Одри, — философски заметил Глен. — Они чувствуют его запах... Вот как раз идет один них. — Хищник? Этот переваренный пельмень? Глен, у тебя слишком поэтичное воображение! — ухмыльнулся Минхо. — Да какой он хищник! Это ж обычный жабий хмырь, который возомнил себя акулой! Смотри-ка, пузырится! — фыркнул Чанбин. — Он же как надувной шарик на детском празднике! Только в виде куска говна, — весело вставил Чонин. Одри еле сдержала улыбку, подавив смех в кулак. Она перевела взгляд на приближающегося Штайнера, который действительно напоминал раздувшуюся от важности жабу, и её страх на секунду сменился брезгливым весельем. — Хищники бывают разными, Глен, — тихо парировала она, глядя на Штайнера. — Одни — волки. А другие... просто падальщики.