Яркий свет

      Тишина в комнате Одри была зыбкой, хрупкой, как тонкий лёд, готовый треснуть в любую секунду. И он треснул, едва за дверью замер незримый свидетель.       Одри забилась в конвульсиях, её тело выгнулось, словно от удара током. Липкий, холодный пот выступил на лбу, а из горла вырвался сдавленный, животный стон, полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. По её лицу текли слёзы, смешиваясь с потом, а губы беззвучно шептали одно и то же имя.       — Ликс, что с ней? — Хён сорвался с пола, его голос был хриплым от сна и нахлынувшей паники.       — Не пойму. Меридианы... они снова в огне. Я попробую войти, — Феликс, бледный как полотно, уже протягивал дрожащие пальцы к её вискам, его собственное тело пронзила волна леденящего холода.       А в это время сознание Одри пожирало пламя. Она металась среди руин Парадиза, но это был не тот мирный остров из учебников. Это был ад. Небо пылало багрово-чёрным заревом, а камни под ногами плавились, испуская смрад гари и смерти. Она бежала, спотыкаясь о кости и истлевшие обломки, её горло сжимала невыплаканная истерика. Она искала его. Того, чьё отсутствие выжигало душу больнее, чем этот огонь — плоть.       — Леви? — прошептала она, увидев в клубах дыма знакомый силуэт и два бездонных серебряных омута.       Но силуэт, не оборачиваясь, шагнул в самое пекло. Одри бросилась за ним, вопреки инстинкту самосохранения, чувствуя, как языки пламени лижут её кожу, оставляя на ней не ожоги, а странные, мерцающие узоры.       Феликс, пытавшийся пробиться к ней сквозь кошмар, отшатнулся, едва не обожжённый. Её сознание отторгало помощь, выталкивая его мощным энергетическим ударом. Он рухнул на колени, давясь кашлем.       — Плохо дело... Она в самой гуще кошмара. Её не вытащить... Но нужно будить! — он задыхался, словно ему перекрыли кислород.       — Но как?!       — По-старинке! — срываясь на крик, Феликс схватил со стола стакан с водой и с силой выплеснул содержимое в лицо Одри.       Эффект был мгновенным. Девушка с резким, надрывным вдохом вскинулась на кровати. Её глаза, дикие и невидящие, метались по комнате. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Вся она горела, а по мокрому от воды и слёз лицу текли новые струйки.       — Что... Что происходит?! — её голос был сиплым, проржавевшим от крика. — Почему я мокрая? Почему я плачу?       — Одри, успокойся. Дыши. Что ты помнишь? — Феликс попытался взять её за руку, но она дёрнулась.       — Что я помню?.. — она зажмурилась, пытаясь собрать оборвавшиеся мысли, но вместо этого её тело содрогнулось от нового приступа тошноты. Девушка сорвалась с кровати и, прижав руку ко рту, бросилась в ванную. Сквозь дверь тут же донеслись звуки мучительных спазмов.       — Хён, буди Криса. Похоже, эта ночь будет долгой, — Феликс вытер лицо ладонью.       — Видимо, — обречённо вздохнул Хён и, не глядя по сторонам, выскочил в коридор.       Леви, прижавшийся к холодной стене в тени, затаил дыхание. Он видел достаточно. Слишком достаточно.       Пока Хён будил Криса, Феликс вошёл в ванную. Одри сидела на холодном кафеле, обхватив голову руками, её плечи мелко тряслись.       — Снова голова? — тихо спросил он, опускаясь перед ней.       В ответ она лишь слабо кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Пойдём.       Он бережно подхватил её на руки, словно хрустальную вазу, готовую рассыпаться от неверного движения. В этот момент в комнату ворвались Хён, взлохмаченный и бледный Крис, и сонный, ничего не понимающий Чанбин.       — Опять? — в голосе Криса прозвучала беспомощная ярость.       — Снова, — коротко бросил Феликс, укладывая Одри. Хён тем временем уже стягивал с кровати промокшее бельё.       — Парадиз... — прошептала она, сжимая веки. — Весь в огне. И... я искала кого-то. Не могу вспомнить... кого. Но без него... без него я сгорю.       — Понятно. Не напрягайся. Крис, дальше так продолжаться не может. Ей нужна глубокая медитация, иначе она не просто выпадет из графика — она сломается здесь, на этой проклятой земле.       — Блять… это…       — Это полный пиздец, Крис. Не стесняйся в выражениях, — тихо сказала Одри, сквозь зубы, терпя введение иглы.       — Да тут стесняйся, не стесняйся, результат один. Ты же тогда вообще выпадаешь из наших планов на эту неделю минимум. А у нас столько запланировано.       — Результат один. Ты выбываешь минимум на неделю. А у нас концерты, съёмки...       — Может, перенесём всё? — предложил Хён. — Так даже лучше — меньше лишних глаз. Сыграем в туристов, проведём разведку.       — Он прав, — кивнул Крис. — График гибкий. Всегда можно сослаться на проблемы с оборудованием.       — Одри, как ты? — Феликс медленно вводил лекарство.       — Нормально... Тошнит. Голова раскалывается. А этот страх... он не уходит, Ликс. Он здесь, внутри, — она прижала руку к груди.       — Сейчас помогу, — его пальцы вновь нашли нужные точки на её шее и висках. — Легче?       — Чуть... В этот раз всё иначе. Я будто... проваливаюсь в какую-то пустоту. Добавь транквилизатор.       — Хорошо.       — Ребята, давайте без паники, — устало прошептала Одри. — Поспим... Утро вечера мудренее.       — Ладно. Спи. Мы с Бинни выйдем, дадим тебе отдохнуть.       Как только дверь закрылась, в комнате повисла тягостная пауза.       — Феликс, что было в моём сознании? — тихо спросила Одри. — Перед тем как ты меня... отключил.       Он промолчал, отводя взгляд.       — Ликс. Я должна знать.       — Я не уверен... Думаю, ты сама всё увидишь, когда успокоишься. Ты чуть не сгорела заживо от того белого света.       — Снова свет... — она закрыла глаза.       — Ты сталкивалась с ним раньше?       — Да... сегодня, после прилёта.       — Всё, хватит на сегодня. Спи.       — Ликс... Хён... Спасибо.       — Не стоит, — Феликс лёг слева, накрывая её одеялом.       — Ты наша сестрёнка, — Хён улёгся справа и поправил одеяло. — Спи уже.       

***

      Когда Крис и пошли спать, Леви понял — на сегодня зрелищ достаточно. Он бесшумно скользнул в свою комнату. Разделся, аккуратно сложил одежду, лёг.       Но сон, старый предатель, снова обошёл его стороной. Бессонница стала его верной спутницей вот уже семнадцать лет — с того дня, когда в его жизнь ворвался ад.        С первого дня революции, когда их с тётей взяли в плен. Вообще, Леви не любил вспоминать о прошлом. Он не любил вспоминать прошлое. Не потому, что было больно. Боль притупляется. А потому, что воспоминания — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Мёртвых не вернуть. Можно сколько угодно оплакивать их, думать об их последних минутах и было ли им страшно. Они ушли. Ушли туда, откуда никто не возвращается. И лучшим утешение для них будет жизнь, тех кого они оставили. Только вот не у всех оставшихся в живых жизнь лёгкая и счастливая.       Для себя Леви уяснил давно, он будет выкарабкиваться из лап смерти столько, сколько понадобится. Он не имеет права на вечный покой, пока не найдёт последнюю надежду человечества и не отомстит за свою семью.       Закрыв глаза, Леви снова неосознанно окунулся в прошлое. Плен. Сырая, пропахшая мочой и страхом камера. Крики тёти Кристины за стеной, сменяющиеся леденящим душу молчанием. Её приносили обратно почти бездыханной, с пустыми, потухшими глазами. Он стискивал зубы до хруста, вытирая с её и тела лица кровь. Детали его мозг милосердно стёр, оставив лишь ощущение — всепоглощающую, ядовитую ненависть, которая с годами стала его сутью. Он не помнил, как им удалось сбежать из плена спустя год, когда ему было 17 лет. Но помнил, что, скрываясь, им пришлось поселиться в бордель, где хозяйкой заведения была бывшая соседка и весьма уважающая себя женщина. Для Кристины нашлась работа на кухне и уборщицей, чтобы хоть как-то подзаработать денег. Леви же занялся обслуживанием здания. В этом борделе работал охранник Кенни, который научил его очень многому: от мелкой пончики электрики, сантехники до перерезания глоток. Кенни, с лицом, шрамированным как карта боёв, показал ему, что в этом мире есть только один язык — язык силы. И Леви выучил его в совершенстве.              Жизнь текла своим чередом в течение двух лет. А затем пришли они. Люди, которым просто нравилось убивать и грабить. Представители Тайной канцелярии. Кто-то донёс на этот бордель, что они не платят налоги, а вместо этого выручку отправляет Сопротивлению.       Всё, что смогла сделать хозяйка, это сунуть ему в руку свёрток с деньгами и толкнуть в потайной лаз. «Беги, мальчик, беги!» — её шёпот был полон отчаяния. Он бежал, прижавшись к стене соседнего дома, и слышал всё: хруст костей, сдавленные крики, пулемётные очереди, пьяные возгласы и жуткие, раздирающие душу женские вопли, которые обрывались так же внезапно, как и начинались. Он не плакал. Он просто стоял и впитывал каждый звук, каждый запах смерти, давая клятву в тот вечер — клятву мести.       Потом были улицы. Голод, холод, драки за место под закопчённым мостом. Инсценировка собственной смерти. Связи с самыми отбросами общества. Он научился исчезать в тенях, убивать беззвучно, врать так убедительно, что начинал верить сам.       Деньги, которые ему оставила хозяйка, он положил в банк под проценты. По счастью, банки, которые работали из-за рубежа, были действительно надёжными и элдийцы просто боялись туда соваться.       Затем была Академия Тайной канцелярии. П Логово врага. Он вошёл туда с историей о том, как завидовал тому, богатому мальчику Леви Аккерману, и как радовался, узнав о его гибели. Они, эти самодовольные идиоты, проглотили наживку. Зато Леви удалось узнать о своей семье очень много нового и интересного за время учёбы.       Он нашёл своего двоюродного дедушку, который жила на другом конце Элдии. Однако, чтобы съездить к нему, Леви пришлось попотеть. Просто так с учёбы в Академии ему было не выбраться. Даже во время каникул, за ними нередко устанавливали слежку люди из непосредственно Тайной канцелярии. Поэтому он стал лучшим в Академии, и заставил всех себе доверять. К тому же, в академии знали его нрав: если Леви, что-то не нравилось, он спокойно мог вырубить человека одним ударом, не моргнув глазом вывихнуть или сломать руку, палец и другие конечности. А ещё многих пугал его взгляд: исподлобья, острый, словно два ледяных клинка и полный безразличия к собеседнику, бездонный взгляд — взгляд человека, который уже давно мёртв внутри. Поэтому многие преподаватели просто давали Леви, что он хотел, стоило ему только посмотреть. Но парню, нужно отдать должное: он не наглел, среди боевых искусств ему не было равных, что касается остальных предметов, то благодаря базе, которую ему дали дядя с тётей, материал ему давался по щелчку пальцев, в отличие от остальных.       Благодаря всему этому Леви удалось посетить своего дедушку. Как о нем не признали во время революции осталось загадкой. Видимо складывалось то, что он поменял фамилию и стал жить в уединении после смерти жены и детей. Некоторые соседи даже считали его сумасшедшим и старались обходить стороной.       Когда Леви только собирался позвонить в звонок, дверь уже открылась. За ней стоял несколько худощавый, но с гордо прямой спиной старик. Его взгляд был несколько потухшим и уставшим, но при этом всё равно достаточно цепким и внимательным.       — Входи, Леви. Добро пожаловать домой.       Леви молча вошел в дом, пытаясь вспомнить, откуда мог его знать этот старик. Оглядевшись Леви почувствовал легкую тоску, навеянной каким-то воспоминанием из детства, которое он никак не мог поймать. Дом выглядел обветшалым, где-то обсыпалась краска, где-то скрипел пол или дверь. Но при этом в доме все равно чувствовалось тепло. А в груди Леви начало появляться давно забытое чувство дома.       Внимательно осматривая все, Леви шел за хозяином дома и в голове у него родилась куча вопросов.       — Как ты выжил? Твой дом слишком уж хорош, для этого района. Тебя бы давно уже сдали.       — Всего лишь нашел подход к тогдашнему начальнику. Я случайно спас его дочку от изнасилования, когда та возвращалась поздно вечером пьяная с вечеринки. После этого набеги на мою собственность прекратились. А ведь соседи строчили доносы постоянно. Но хорошо быть сумасшедшим. Можно защищать своё любыми способами.       — Зная твой характер, наверняка на эту девку напали не случайно.       — Ну этого уж я не знаю, не знаю, — пробубнил себе под нос старик, заваривая чай. — Ты надолго приехал?       Старик что-то пробормотал, насыпая заварку. Он внимательно посмотрел на Леви.       — Ты стал другим, мальчик. От тебя смертью веет.       — Такова цена выживания, — парировал Леви. — А ты, я вижу, предпочитаешь отсиживаться в тылу.       Взгляд старика вспыхнул, но погас. Он налил кипяток.       — Не всё так просто, Леви. Иногда, чтобы нанести удар, нужно выждать. Ты надолго?       Леви почувствовал, что за словами скрывается нечто большее.       — Пока не решил. Это зависит от обстоятельств.       — От того, что нашёл? Или от того, что ищешь? — старик отпил чаю, и его глаза снова стали пронзительными.       Леви замер. Воздух наэлектризовался.       — Что ты знаешь о моих родителях? О том, что случилось с дядей и тётей? — его голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Говори прямо.       Старик медленно поставил чашку. Его лицо стало серьёзным.       — Твои родители... Роберт и Мария... Их смерть была не случайной. И Уильям это знал. Именно за это его и убрали одним из первых.       Леви не дрогнул, но его пальцы невольно сжались.       — Кто? — одно слово прозвучало как приговор.       — Это не просто имя, Леви. Это система. Паутина, в которую была опутана вся наша семья. Твой отец... он кое-что обнаружил. Нечто такое, что могло уничтожить не только нашу семью, но и саму основу этой страны.       — Что именно? — Леви пристально смотрел на старика, впитывая каждое слово.       — Пока не время, — старик покачал головой. — Ты ещё не готов нести это бремя. Слишком много гнева в тебе. Слишком много боли. Сначала разберись с тем, что у тебя перед носом. А когда будешь готов услышать правду... всю правду... возвращайся. Она похоронена глубоко. Глубже, чем ты можешь представить.       Он допил чай и поднялся.       — Отрицать правду — значит предать их память. Садись, мальчик. Заварим чай покрепче. То, что я скажу, не должно уйти за эти стены. Никогда.       Он повернулся к плите, его движения были медленными, выверенными, словно он набирался сил для последнего броска. Леви, не говоря ни слова, опустился на стул, его поза была по-прежнему напряженной, но теперь в ней читалось не терпение хищника, а сосредоточенность следователя, стоящего на пороге главной улики.       Старик поставил на стол два простых глиняных кружка, налил густого, темного чая. Аромат полыни и дыма заполнил комнату.       — Твои родители... Роберт и Мария... — он начал тихо, глядя куда-то поверх плеча Леви, в прошлое. — Их смерть не была случайной стычкой с грабителями. Это был приговор. Приведение его в исполнение.       Леви не шелохнулся, но воздух вокруг него похолодел.       — Кто вынес приговор? — его голос был низким и ровным, без единой нотки дрожи.       — Люди, стоящие у истоков «Пути Имир». Но не те громкие фанатики, что вели толпу на улицах. Другие. Те, кто всегда остаётся в тени. Они существовали задолго до революции, Леви. Наша семья... семья Аккерманов... была им костью в горле. Потому что ваш род, — он сделал паузу, впиваясь взглядом в племянника, — ваш род хранил одну из древних тайн. Ту, что могла подорвать саму идею их «справедливого» нового мира.       — Какую тайну? — Леви не моргнув глазом ловил каждое слово.       — Твой отец... Роберт... он был не просто чиновником. Он возглавлял секретный отдел в Службе безопасности, который занимался... наследием. Тем самым, о котором сейчас шепчутся в подполье. «Проект "Возрождение"». Он вышел на их след. Узнал, что они не просто хотят власти. Они хотят переписать саму природу человека. И для этого им нужна была кровь. Кровь древних родов. В том числе... — он снова запнулся, — твоя.       Леви медленно выдохнул. В его голове складывался пазл, от которого стыла кровь.       — Дядя... Уильям? Он знал?       — Знать? — старик горько усмехнулся. — Он был следующим в их списке. Они убрали его, когда поняли, что он начал собственное расследование смерти брата. Он был слишком близко. Слишком опасен.       — И тётя? Кристина? — в голосе Леви впервые прозвучало что-то, кроме льда.       — Её пытались сломать, чтобы выйти на тебя. Они знали, что ты жив. Искали. Ищут до сих пор.       В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи.       — Почему ты молчал все эти годы? — спросил Леви, и в его вопросе не было упрёка, лишь холодная констатация.       — Потому что один я — пыль на их сапогах. А ты... — старик впервые пристально посмотрел Леви в глаза, — ты стал оружием. Острым, смертоносным. И теперь ты вернулся. Не случайно. Они снова активизировались. Чувствую это. И ты, наверное, тоже.       Леви ничего не ответил. Он поднял кружку и сделал глоток обжигающего чая. Правда была горше полыни и обжигала сильнее кипятка. Это была не просто месть. Это была война. Война, которую его семья вела в тени, и теперь эстафета перешла к нему.       — Спасибо, — тихо сказал он, ставя кружку на стол. — За правду.       — Это только начало, мальчик, — устало прошептал старик. — Тени прошлого длиннее, чем ты думаешь. И они тянутся к тебе прямо сейчас. Будь осторожен.       И глядя сейчас в потолок комнаты, Леви снова до боли сжал кулаки. Ему казалось, что он наконец-то начал приближаться к тому, что так долго искал. И он снова погрузился в тревожный и чуткий сон.