Наше время

      — И это ваш новый кабинет? — с сомнением спросил я, заходя в небольшое помещение с обшарпанными стенами и треснутым потолком, которое моим родителям выделили как специалистам по связям с общественностью.       Моя мать, Джоселин, была журналистом, а отец, Грег, был газетным редактором. Вместе они составляли весьма малочисленное подразделение Бесстрашия, которое занималось написанием статей и освещением различных новостей фракций.       — Что имеем, тому благодарны, — ровно ответил мне отец. Для редактора газетных статей, он зачастую был слишком скуп на проявление эмоций.       Я подошел к матери, разбиравшей коробки с различной документацией и прочей канцелярией. Подняв с пола две тяжелые коробки с макулатурой, я поставил их ей на стол, чтобы она сама не таскала тяжести, после чего посмотрел в единственное на всё помещение узкое окно. Оно не открывалось. За стеклом виднелся Город: люди в разноцветных одеждах сновали по своим делам, не замечая ничего и никого вокруг себя.       — Вы расстроитесь, если послезавтра на Церемонии выбора я уйду в другую фракцию? — вопрос вырвался из моего рта прежде, чем я обдумал целесообразность его озвучивания.       Отец даже не посмотрел на меня, только хмыкнул себе под нос. Мать закатила глаза и тоже промолчала. Ни на что другое я и не рассчитывал.       С самого моего рождения, сколько я себя помню, родители всегда вели себя весьма отстраненно, не проявляя ко мне и минимума эмоций, в норме присущих матерям и отцам. В детстве меня это задевало, я пытался добиться расположения родителей, хоть и не понимал, в чем причина их подобного поведения. Сейчас это было настолько привычно, что я удивился бы тому, если перед моим уходом из фракции, хотя бы на прощание, кто-то из них обнял бы меня.       Родители методично расставляли свои вещи по полкам и столам. Оба обладали маниакальной тягой к абсолютной чистоте и особой сортировке всех предметов. Чашки дома на кухне стояли в определенном порядке — в соответствии с номером, проставленным на каждой из них производителем; вилки, ложки и ножи также лежали ровным строем в ящике; продукты в холодильнике располагались строго по правилам товарного соседства и по цветам упаковок. Эта родительская привычка, на удивление, мне не передалась ни в каком виде. В спешке я мог поставить чашку не на свое законное место или после мытья посуды положить ложки перед вилками, что нарушало их идеальный строй. Эти мелочи раз за разом служили причиной для и без того частых конфликтов.       Квартира, в которой мы с родителями жили, была просторной и наполовину пустой. В выборе интерьера и мебели мать была очень минималистична, а потому на белых стенах не было ни картин, ни фотографий, на полках стояли только нужные и практичные вещи, а из мебели было только то, что имело необходимость. Единственным отступлением от этого строгого правила стали декоративные диванные подушки в гостиной. Но и те были чисто белыми, без всякой вычурности. Иногда мне казалось, что я живу в операционной.       С детства глядя на манеру поведения родителей, я вырос весьма закрытым человеком. Зачастую, общение с людьми становилось для меня настоящим испытанием, а про то, чтобы с кем-то подружиться, я вообще и подумать не мог. Все свободное время я проводил либо дома, читая книги и газеты, либо в зале, оттачивая умение метать ножи и стрелять из пистолета. И хоть мне было комфортно наедине с собой, время от времени бывали периоды, когда я остро чувствовал собственное одиночество, но момент для построения дружеских или романтических связей, казалось, давно был бездарно упущен мною самим. В такие моменты я развлекался случайными связями с девушками то из Бесстрашия, то из других фракций, однако ни с одной из них повторных встреч у меня не было. Я никого не обманывал, всё было открыто, каждая из них знала правила игры. Такой образ жизни меня будто бы устраивал.       Хотя мои отношения с родителями можно было, мягко говоря, назвать прохладными, я не мог сказать, что не любил их. И они время от времени проявляли ко мне благосклонность, награждая за особые заслуги одобрительными хлопками по плечу.       Остановившись возле стола Джоселин, я наблюдал за тем, как родители наводят свой особенный порядок в кабинете. Мать наполняла ящики стола и полки рядом своими немногочисленными вещами, а отец придирчиво осматривал потолок.       — Джо, — обратился он к матери, — напомни мне сообщить в командование об этом потолке. Есть ощущение, что он скоро рухнет нам на голову.       — Не говори глупости, — ответила ему мать, не прекращая раскладывать по полкам папки с различными бумагами. — Этот кабинет стоял до нас десятки лет и после нас простоит еще столько же.       Договорив, Джоселин с грохотом водрузила на верхнюю полку железного стеллажа сшитый том с множеством папок. Следом за скрежетом железа послышался треск камня.       Резко подняв взгляд к потолку и найдя там источник шума, отец в мгновение ока очутился рядом со мной и толкнул меня на пол.       От силы его толчка, упав на землю, я по инерции откатился под железный стол. В следующую секунду потолок в кабинете обрушился вниз. Я почувствовал, как железная столешница прогнулась под тяжестью камня, ударив меня по голове. Вокруг была сплошная тьма, родителей я не видел и не слышал.       — Мам, — позвал я, как мне показалось, громко. От удара по голове мысли путались, а язык отказывался нормально функционировать. Ответа на мой оклик не было. — Пап, — в ответ снова тишина.       Пытаясь разглядеть хоть что-то вокруг себя во тьме, глазами я натыкался лишь на железное основание стола и груды потолочных камней. Обшарив руками пространство вокруг себя, я понял, что попал в ловушку — никакого, даже крошечного, прохода не было.       Несколько минут я без движения вслушивался в тишину кабинета, надеясь услышать чье-то прерывистое дыхание или всхлипывание, но меня по-прежнему окружало абсолютное беззвучие.       — Мама! — крикнул я в надежде быть услышанным. Нужно было дать им понять, что я здесь, что я жив.       Вновь не получив отклика на свой зов, я в панике начал шарить ногами перед собой, пытаясь отодвинуть камни. Это стало моей фатальной ошибкой.       Ударив со всей силы по сваленным передо мной обломкам потолка, я сумел подвинуть их на пару дюймов. Решив, что это положительный результат, я продолжил бить ногами по завалу, даже не понимая, к чему всё это вело. Очередной удар по камню спровоцировал падение верхних обломков вниз.       Пол подо мной затрясся, когда один из больших камней свалился со столешницы, под которой я скрывался, мне на ногу. От звука сломанной кости меня моментально замутило, я закричал от боли. Каких-либо звуков от родителей я по-прежнему не слышал.       Судорожно пытаясь убрать камень с ноги, я наклонился вперед, хаотично ударяя руками по обломку. Вновь послышался скрежет камня, после чего по затылку ударило что-то тяжелое. Во рту чувствовался вкус крови, когда тьма надо мной сомкнулась. Я потерял сознание.       Чернота кружилась вокруг меня, принося с собой обрывочные образы из моей жизни: мать гладит постельное бельё; отец пишет очередную статью об опасности дивергентов; я метаю ножи в мишень и попадаю точно в середину.       Я потерял счет времени в этом царстве тьмы. Сколько уже я падал вниз в кромешной темноте? Час? Два часа? День?       Чужие голоса слышались вокруг меня, свет на фоне черноты то мелькал, то полностью угасал. Всё вокруг будто бы кружилось, хоть во тьме и не было ничего видно.       Вздрогнув всем телом, я медленно открыл глаза. Дыхание было быстрым и прерывистым, сердце колотилось о ребра. Надо мной ярко горела лампа, чей свет вызывал волны ноющей боли в черепной коробке.       Я попытался встать, но тело меня не слушалось. Руки обмякли, ноги я не ощущал вовсе. Каждое движение глазных яблок тут же отдавалось десятком спазмов в голове. Всё, что я успел увидеть, пока глаза самопроизвольно не зажмурились, это белые больничные стены.       Рядом со мной послышались торопливые шаги, следом за ними я уловил пикающий звук какого-то аппарата.       — Спокойно, — произнес незнакомый голос надо мной. Я постарался приоткрыть глаза, но по голове снова прокатилась волна боли, сжимая мозг в тиски.       На лице я чувствовал маску, из которой потоки воздуха летели мне прямо в рот. Силясь сказать хоть что-то, я лишь слегка пошевелил губами.       — Не нервничай, — отозвался тот же голос, — с тобой уже все в порядке, ты в медицинской части.       Я слабо понимал, что мне говорили, мысли в голове хаотично носились по кругу. Подняв к лицу руку, чтобы снять маску, я почувствовал, что и к руке были прицеплены какие-то трубки или провода.       Неизвестный, стоявший рядом, опустил мою руку обратно вниз и стянул с лица маску мне на подбородок. Я глубоко вдохнул и медленно приоткрыл глаза.       У больничной кровати, где я лежал, стоял светловолосый мужчина в белом халате. Он подошел ближе и присел на край койки возле меня. На коротком расстоянии я сумел четко разглядеть его старческие морщинки, залегшие в уголках глаз и у носа. А еще через несколько мгновений мое затуманенное сознание разглядело в этом мужчине Фрэнка — знаменитого хирурга Бесстрашия.       — Ты помнишь, что произошло? — спросил он.       Вопрос поставил меня в ступор. Как я мог забыть, что пару часов назад на меня и родителей рухнул целый потолок. Я зажмурился, отгоняя непрошенные воспоминания о том моменте. Вместо ответа я лишь коротко кивнул.       Фрэнк нажимал что-то на аппарате, стоявшем у кровати, а затем методично сверялся с цифрами на своем планшете, при этом все время кивая головой, будто в знак удовлетворенности увиденным.       — Ты долго не приходил в себя, — сказал он мне, посветив фонариком в глаза, — если честно, я уже и не надеялся. Для такой длительной комы у тебя завидно положительные показатели.       — Что? — спросил я практически одними губами. Язык еле шевелился у меня во рту, а голос был похож на скрип ржавых петель.       О какой долгой коме шла речь? На меня только что упала груда камней, я потерял сознание от удара, но уже очнулся. Прошла от силы пара часов.       — Сколько прошло времени? — снова спросил я, скрипя голосовыми связками.       — Ты был без сознания семь месяцев, — ответил мужчина, держа меня за запястье и отсчитывая пульс, глядя на свои наручные часы.       Семь месяцев? Звучит как полная чушь.       — Где мои родители? — не веря в услышанное, я безостановочно закачал головой. Отец точно скажет мне правду, он никогда не врет. А слова Фрэнка слишком сильно были похожи на ложь, выдумку.       Отпустив мою руку, мужчина сильнее запахнул белый халат и сложил руки на груди. Он закусил губу и несколько мгновений скорбно молчал, после чего еле слышно произнес:       — Кроме тебя никто не выжил, Эрик.       Внутри меня разом все оборвалось. Это не могло быть правдой.       Слезы скопились под закрытыми веками, я жмурил глаза, чтобы они ненароком не выскользнули наружу.       В голове произошедшее в кабинете повторялось раз за разом. Лязг камней, мое прерывистое дыхание, тяжесть обломка на моей ноге, а потом полнейшая тишина. Вот почему я никого не слышал — некому уже было звать на помощь.       Осознание с головой накрыло меня словно белой простыней. Родителей больше не было. Я остался абсолютно один.       — Я считаю, ты жульничаешь, — заключил Зик, складывая карты на стол.       — Научись проигрывать, — отозвалась на его выпад Марго, откинув прядь светлых волос за плечо. — Ведешь себя как обиженный ребенок.       Тори и Фор, сидящие напротив них, одновременно прыснули. Как и я, они давно вышли из игры, сбросив все карты. Тем временем Зик оставался в дураках уже третий раз подряд.       — Да так просто не бывает, — не унимался он, отказываясь принимать очередное поражение.       — С твоим везением, — откликнулся с кухни младший брат Зика Юрайя, — может быть всё, что угодно.       Они с Алекс, гремя чашками, вертелись на кухне за приготовлением чая.       Юрайя перешел в Бесстрашие из Дружелюбия пару дней назад на Церемонии выбора. Как и Зик, он прибыл в Город из Панема после катастрофических взрывов, поразивших и разрушивших всю их страну. И, как я успел заметить, Юрайя обладал неиссякаемым оптимизмом и абсолютной раскрепощенностью, а потому значительно быстрее брата сумел влиться в наш маленький коллектив.       Я молча улыбался, наблюдая за происходящим.       — В следующем коне ты обязательно отыграешься, — заверила Зика Тори, потрепав того по плечу.       — По теории вероятности ты должен победить, — кивнул Фор, двигая по столу в сторону Зика выбывшие карты, — хотя бы случайно, — стараясь сдержать смех, он закусил губу.       Сетуя на общие подкладывания и бормоча что-то себе под нос, Зик в негодовании принялся перемешивать колоду карт.       Я поднялся со стула, уступив место за столом Юрайе, и направился в сторону кухни, где Алекс с дымящимся чайником наполняла кружки ароматным чаем. Остановившись позади, я обвил руками её талию и поцеловал в шею. Алекс улыбнулась и, поставив чайник на плиту, положила свои руки поверх моих. Её короткие серые волосы щекотали мою щеку, а серые грозовые глаза смотрели с бесконечной нежностью.       К этому моменту уже около двух лет я не знал, что такое одиночество.       Внезапные перемены начались во время инициации. За две недели первого этапа я по собственной инициативе не заговорил ни с одним неофитом. Привычка держаться особняком неотрывно сопровождала меня всё время. Единственными, на кого я обращал хоть какое-то внимание, были девушки. Остро чувствуя свое одиночество после гибели родителей, я постоянно находил кого-то, кто помогал мне скрасить хотя бы холодные ночи.       А потом ворота Города открылись впервые за десятки лет, впустив в наши Стены горожан Панема. Стоя в толпе людей, я наблюдал за тем, как трое выживших, еле волоча ноги, заходили внутрь. Тогда я впервые увидел Алекс.       Вспоминая тех девушек, на которых когда-то падал мой взгляд при выборе спутницы на один вечер, на Алекс в тот день я смотрел без какой-либо заинтересованности. Меня удивило, насколько вообще человек может быть внешне неприметным и обыкновенным. Худощавая фигура, впалые щеки, серые глаза, оттеняемые темными кругами под ними, короткие серые волосы, выбивающиеся из кудрявого хвоста на затылке, и множество жутких ссадин и повреждений по всему телу. Всё это совсем не притягивало мой взгляд.       Каким же было моё удивление, когда под неброской внешностью обнаружился несгибаемый железный характер. Настойчивость, с которой она убеждала руководство Города начать поиски выживших в Панеме, поразила меня до глубины души. А трепет в отношении людей, с которыми она пришла из-за Стены, заставил меня впервые задуматься о том, что, возможно, внешность не так важна, как-то, что скрывается под ней.       Наверное, именно это и стало первым, что впоследствии влюбило меня в неё.       Алекс же первое время не было до меня никакого дела. С первого дня она приклеилась к Фору, неофиту из Отречения. Раз от раза я видел их, сидящих наедине в различных уединенных местах Ямы за разговорами. Этот факт почему-то не мог меня не задевать. Следом за Алекс в Городе, в Бесстрашие в частности, появился Зик. Будучи таким же закрытым и необщительным как я, он изо дня в день держался поодаль ото всех, даже не пытаясь наладить с кем-то контакт. Единственной, кого он не игнорировал, была Алекс, с которой они, впрочем, были знакомы уже давно. К собственному удивлению, вероятно, на схожих привычках и манере общения, мы с Зиком быстро нашли общий язык, с каждым днем проводя все больше времени вместе.       А затем в один из дней первого этапа Макс объявил о маленьком соревновании на полосе препятствий. Он разделил нас на пары и сообщил, что победит команда, прошедшая полосу в самое короткое время. В качестве награды он назвал вечер в его баре «Бомонд», куда допуск имели только члены командования и Лидеры других фракций. Весьма щедро. В паре я оказался с Алекс.       Пропустив несколько команд вперед нас, мы наблюдали за тем, кто и как проходил различные препятствия. К тому моменту, как подошла наша очередь, у нас имелась готовая стратегия к быстрому проходу полосы.       Ловко преодолевая обрывы на веревках, подавая друг другу ножи для метания, подтягивая друг друга на скалодроме, действуя командно и слаженно, мы прошли полосу в рекордно короткие сроки. Наше время не превзошел никто. После того как Макс объявил нас победителями, у меня, воспитанного в полнейшем эмоциональном холоде, не возникло иного порыва, кроме как потрепать Алекс по плечу в качестве поздравлений. Но в тот момент, когда я развернулся к ней, чтобы осуществить задуманное, она, улыбаясь самой искренней улыбкой из всех, что я когда-либо видел, обняла меня. На секунду я застыл в ступоре, не ожидая подобного развития событий, а затем обнял её в ответ. Это были первые теплые и нежные объятья за всю мою жизнь.       Весь следующий вечер мы провели в «Бомонде», сидя за барной стойкой с парой коктейлей и ни на секунду не прекращая разговаривать. Пожалуй, она была первой девушкой, с которой я действительно хотел говорить. Потому что с ней было о чем говорить (не то что бы с предыдущими девушками я хотя бы пытался вести беседу). О чем бы я ни заговорил, у неё было что сказать или ответить. Впервые меня заинтересовал мозг, а не тело. В тот вечер я проводил её до общей спальни неофитов. Прощаясь у дверей, она еще раз обняла меня.       — Спасибо, — сказала она тогда, — это был чудесный вечер.       Придя домой, я не мог перестать думать об Алекс. Тепло от её тела, исходившее во время объятий, всю ночь фантомно чувствовалось у меня на груди.              И, вероятно, это стало вторым, что позже окончательно влюбило меня в неё.       И в конце концов, перед окончанием первого этапа в Бесстрашие внезапно заявилась новоиспеченная лидер Эрудиции. Джанин Мэтьюз была молодой и весьма симпатичной женщиной, поведение которой, однако, полностью перечеркивало хорошее первое впечатление о ней. Придя к нам, чтобы по давней Городской традиции представиться фракции в качестве нового Лидера, она превратила пограничный бой между этапами инициации в настоящее зверское шоу, по результатам которого Алекс оказалась в реанимации, а я в медицинской части.       Но, как всегда говорила моя мать, нет худа без добра. Вечером того же дня я, ликуя от восторга, впервые поцеловал Алекс. И это положило начало моим первым серьезным отношениям, конца которых я рассчитывал, и до сих пор рассчитываю, никогда не увидеть.       Через некоторое же время, в тот день, когда наша спонтанно образовавшаяся компания впервые собралась у меня в квартире, обсуждая всё на свете за чашкой чая, я внезапно осознал, что больше не чувствовал гнетущего одиночества. И это настолько оказалось мне по вкусу, что я более не собирался оставаться один.       Впустив однажды в свою душу Алекс и Фора, Тори и Марго, Зика, я намеревался всегда относиться к ним как к семье. Не так, как ко мне относились родители, а так, как все четверо относились друг к другу и ко мне — с теплотой и любовью.       Раньше я часто раздумывал над тем, что на долю каждого из нас выпала немалая часть ужасных жизненных испытаний, что, возможно, и стало основой для нашего стремительного сближения. И хоть с каждым из нас жизнь когда-то поступала, мягко говоря, несправедливо, никто и никогда не смог бы разубедить меня в том, что с Тори судьба обошлась паршивее всех. Не настолько жестоко, как с Зиком и Алекс, но до омерзения паршиво.       Возвращаясь как-то домой после встречи с Алекс, я, притормозив из-за резкого головокружения у одного из поворотов Ямы, заметил Тори, выбегающую из командного пункта. В её глазах стояли слезы, щеки полыхали красным, а вырез на черной кофте был разорван. Я не успел открыть рот, чтобы спросить, все ли с ней в порядке, как Тори промчалась мимо, даже не заметив меня. Следом за ней из командного пункта вышел раскрасневшийся Макс, недовольно сопя и поправляя ремень на джинсах.       Стоя за поворотом, вне зоны видимости Макса, я осел на пол, пытаясь сообразить, что же там произошло.              Сопоставляя увиденное, я приходил к неутешительным выводам, что окончательно выбивало меня из колеи. Догадки одна за другой поражали моё сознание, от чего кровь оглушительно шумела в ушах.       Поднявшись с пола, я на ватных ногах пошел вслед за Тори. Подойдя к её квартире, я тихо постучался. Через несколько мучительно долгих мгновений Тори приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Увидев меня, она сделала проем шире и пригласила войти. Не проронив ни слова, я зашел в квартиру и огляделся по сторонам. Кроме нас никого не было, а на Тори была надета уже другая кофта.       — Я видел тебя только что, — сказал я ей, почему-то шепча.       Тори замерла, обхватив себя руками и закусив губу. Она смотрела в пол, а напряженные пальцы, вцепившиеся в рукава кофты, дрожали.       — Это то, о чем я думаю?       — Если ты думаешь, что Макс только что приставал ко мне, и я еле унесла от него ноги, то да — это то, о чем ты думаешь.       В иных подтверждениях я не нуждался.       — Одно слово, и я убью его прямо сейчас, — обратился я к Тори, глядя той прямо в глаза. Я говорил более чем серьезно, и уже действительно приготовился к действиям.       — И какой в этом будет смысл? — хрипло спросила она, пожав плечами. — Никто не поверит мне, если я обо всем расскажу.       — Я тебе верю.       — Наше слово против его? — Тори невесело улыбнулась, разведя руки в стороны. Её щеки были прикушены изнутри, и она старательно сдерживала слезы. — Нас вышвырнут из фракции за клевету на Лидера.       — Если бы… — протянул я, однако так и не придумал, что сказать в продолжение. Что в такой ситуации ей нужно было услышать? Как мне стоило со всем этим поступить?       — Не надо, — перебила меня Тори, — ничего не надо.       Она замолчала и медленно подошла ко мне, уткнувшись лбом в мою грудь. Я погладил её по спине, запоздало подумав о том, было ли это уместно.       — Спасибо, — прошептала Тори, спустя несколько минут открывая передо мной входную дверь. Сейчас ей было необходимо побыть одной.       Кивнув, я вышел в коридор.       При всем уважении к желаниям Тори, я не намеревался оставлять все как есть. Если Макс не успел закончить своё грязное дело с Тори сегодня, то что помешает ему закончить его завтра? Что помешает ему сделать это с любой другой девушкой?       Злость застилала мои глаза, пока я шел к дортуару. Впервые столкнувшись с подобным, я, как слепой котенок, пытался в темноте найти правильное решение. Единственной, кому я был готов доверить эту тайну, единственной, на чью помощь тут я мог положиться, была Алекс.       Зайдя в дортуар, я прошел к её кровати и прервал их разговор с Фором и Зиком.       — Ты нужна мне, — сказал я ей, — прямо сейчас. Пожалуйста.       — Все нормально? — нахмурившись, спросил Фор. Меня удивляло то, с какой быстротой он всегда озадачивался проблемами других людей.       Я молча кивнул. Алекс поднялась с кровати, и мы вместе вышли в коридор под вопросительные взгляды Зика и Фора.       — Что такое? — как только двери в общую спальню захлопнулись, Алекс подошла ко мне почти вплотную, положив руки мне на плечи и встревоженно заглянув в мои глаза.       — Мне нужен совет, — тщательно подбирая слова, сказал я, оглядываясь по сторонам в поисках лишних ушей.       Я взял Алекс за руку и повел за собой к Ущелью. Шум воды заглушал все посторонние звуки и не давал другим подслушать мои слова, пока я рассказывал ей о произошедшем.       — Сукин сын, — в конце концов на выдохе проговорила Алекс. Её челюсть была сжата, а по скулам ходили желваки.       Сейчас в ее широко раскрытых грозовых глазах, клянусь, я видел молнии.       — Где сейчас может быть Макс? — спросила она, разве что не скрежеча зубами.       — Наверное уже вернулся в командный пункт, — предположил я, — что ты задумала?       — Увидишь, — она решительно обогнула меня и направилась в сторону вероятного местонахождения Лидера Бесстрашия.       Я шел по коридорам, зараженный решимостью Алекс. Настрой, с которым она тут же бросилась защищать подругу, отпечатался и на мне.       Возле двери в командный пункт мы остановились. Врываться туда «с ноги» было бы опрометчиво, ведь кроме Макса там могли находиться и другие командиры.       Резко втянув носом воздух и посмотрев на меня, Алекс без стука открыла дверь. От неё теперь исходило ледяное спокойствие.       Кроме Макса в помещении больше никого не было. Он сидел спиной к нам, уткнувшись в компьютер и даже не заметив нашего появления. Громко хлопнув дверью, Алекс привлекла внимания командира.       — Что вы тут делаете? — негодующе воскликнул Макс, вмиг вскочив со стула. — Кто вам позволил войти?       Проигнорировав его вопросы, Алекс сделала несколько шагов в сторону Старшего Лидера. Опасаясь, какой поворот событий может принять этот разговор, я встал чуть впереди неё в готовности при необходимости защитить от этого мерзавца.       — Не жди сопливых речей про честь и достоинство, — спокойно произнесла Алекс, глядя в глаза Макса. Тот заметно опешил. — Вот, что тебе нужно запомнить раз и навсегда: тебе запрещено приближаться к Тори; запрещено смотреть в сторону Тори и как-то ей вредить; тебе запрещено даже думать о Тори. Ты услышал?       В глазах командира разгорался огонь, но он был несравним с ледяным пламенем, полыхающим в глазах Алекс.       — Что вы о себе возомнили? — усмехнувшись, спросил Макс, сделав два осторожных шага в нашу сторону. — В чем вы меня обвиняете?       — Ты сам всё понял, — холодно ответил я ему, преградив дорогу к Алекс.       — Допустим, — кивнул Макс, остановившись передо мной, и пожал плечами. — И что? Кто вам поверит? Никто, — ответил он сам на свой же вопрос.       — Ты прав, — согласилась с ним Алекс, решительно шагнув вперед и встав бок о бок со мной, — никто не поверит Тори, если она расскажет, что ты к ней приставал.       Макс перевел свой взгляд на Алекс. В нем читалась насмешка и одновременно презрение.       — Кто она такая, чтобы обвинять командира в подобном, да? Над ней все только посмеются. А у тебя есть власть и абсолютная вседозволенность, чтобы безнаказанно творить такое, — Алекс окинула Макса оценивающим взглядом с ног до головы и неудовлетворенно скривила губы.       — Ты пришла сюда, чтобы поговорить о моих возможностях?       — Я пришла сюда, — ледяным шепотом произнесла Алекс, подойдя к Максу настолько близко, что почти соприкоснулась с ним носами, — чтобы указать тебе на твое место.       Командир отшатнулся от неё, в гневе оттолкнув стоящий за ним стул. Дров в костер подбрасывала и спесивая полуулыбка, игравшая на губах Алекс. Девушка точно знала, как победить в этой маленькой войне, и Макс, хоть и отказывался признаваться в этом самому себе, тоже это понимал.       — Если ты снова попробуешь сделать это с Тори, — грозяще произнесла она, — если ты попробуешь сделать это с любой другой девушкой, ты очень горько об этом пожалеешь.       — Угрожаешь мне? — лицо Макса вмиг приобрело пунцовый оттенок, а грудь быстро вздымалась и опускалась под курткой. Сейчас он напоминал нашкодившего непослушного щенка, который только лишь в силу своего размера мог смотреть на того, кто его отчитывал, свысока.       — Предупреждаю, — пожав плечами, поправила его Алекс. — В следующий раз я приду не к тебе. В следующий раз я пойду прямиком к руководству Города и расскажу им пронзительную историю о том, как командир — человек, который должен защищать и оказывать поддержку, нагло воспользовавшись своим служебным положением, домогался до меня, распуская руки.       Глядя на Алекс, я чувствовал, как мое сердце бушевало от эмоций. Она стояла почти вплотную к Максу, который был выше её почти на целую голову, однако тем, кто смотрел сверху вниз, была она.       — Они бы не поверили Тори, — сделав шаг назад, добавила девушка, дальше с приложенной к груди ладонью притворно жалобно проговорив: — но они поверят бедной маленькой сиротке, которая только что пережила столько потрясений и стала легкой добычей для командира-извращенца.       На лбу Макса пульсировала венка, он уязвленно сжимал и разжимал кулаки, не находя слов для ответа. Несколько мгновений Алекс молча смотрела ему в глаза, показывая этим всю степень своего презрения и отвращения.       — Ты услышал? — холодно уточнила она с твердостью в голосе, которую я раньше там никогда не слышал.       Макс только кивнул.       — Славно, — пожав плечами, заключила девушка и, тронув меня за плечо, направилась к выходу.       Взглянув на Макса последний раз и еле сдержавшись, чтобы не плюнуть ему под ноги, я направился за ней, на прощание добавив:       — Животное.       Когда дверь за нами захлопнулась, я посмотрел на Алекс. Она несколько раз коротко кивнула собственным мыслям, кусая губы, а затем заключила:       — Он этого не повторит.       Я был в этом уверен. Впечатление от нашего разговора будет преследовать Макса каждый раз, когда он даже помыслит о подобном.       — Спасибо, — сказал я Алекс, когда мы пошли в сторону дортуара, — я не знал, что мне с этим делать.       — Пусть это останется между нами, — улыбнувшись одними уголками губ, она провела рукой по моему предплечью, закончив на ладони. Наши пальцы переплелись.       Обняв её на прощание возле дверей общей спальни, я возвращался домой с мыслью, что был безвозвратно влюблен.       Спустя два года я все еще вспоминал это чувство. Спустя два года я был еще сильнее в неё влюблен.       — Добавить тебе мяту в чай? — спросила Алекс, повернувшись в моих руках лицом ко мне.       — Добавь меня в список своих планов на эту ночь, — предложил я вариант получше, склонившись ближе к её лицу и мягко поцеловав её в щеку. Она смотрела на меня с лукавой улыбкой.       — Ты всегда в них есть.       — Я сейчас умру от жажды, — недовольно протянула Марго из-за стола, — вы завариваете чай или изобретаете эликсир вечной жизни? Очень долго.       — Чай готов, — ответил ей я, отпустив Алекс.       Составив все чашки на поднос, я направился с ним к столу.       — Кто проиграл на этот раз? — спросила Алекс, усевшись на свободном стуле возле Фора и разложив на столе две коробки: одна с шоколадными конфетами, другая с печеньем.       — Марго, — торжествующе заявил Зик, протянув той колоду карт для перемешивания.       — Это был первый и последний раз, не привыкай, — отхлебнув чай, ответила Марго и приняла у Зика карты. По её наигранно-расстроенному взгляду стало ясно, что она просто поддалась, однако Зик ничего подобного не заметил.       Я сел напротив Алекс, вытянув под столом ноги и коснувшись ими её ног. Сделав глоток малинового чая, я удовлетворенно вдохнул и выдохнул.       Момент был идеальным.