Избалованная девица

Карета скрипела и покачивалась на ходу, то и дело подскакивая на рытвинах. Лидия сидела в своем углу, прижав колени к груди и крепко обхватив их руками. Грубая фермерская рубаха — единственная ее одежда — едва доходила до середины бедра. При каждом толчке рубаха задиралась, обнажая бледную плоть, но Лидии было все равно. Места для стыда давно не осталось. Она сидела, сжавшись в комок, и только слегка морщилась, когда толчок отзывался болью между ног. Напротив сидел тот, кто ее купил. На алом жилете блестели медные пуговицы, на толстых пальцах поблескивали кольца. Жилет едва сходился на животе, щеки были красные, налитые, вид самый добродушный. Процветающий лавочник, из тех, кто торгуется до последнего, и потом жизнерадостно вспрыскивает покупку. Он заговорил спокойным увещевающим тоном, почти по-отцовски: — Ты, девка, теперь подержанный товар. Джентльменам такие пользованные не нужны. Им подавай, чтобы глаза блестели, чтобы смехом заливалась, чтобы поупиралась слегка, прежде чем уступить. Вот за таких они готовы платить. А ты как снулая рыба. Так что тебя можно пристроить только тем, кто попроще. Третьего дня будем в Портсмуте. Солдатам и матросне бабы всегда нужны. У них и на тебя покупатель найдется. Он, усмехнувшись, вытащил из кармана фляжку и сказал, покачав головой. — Не понимают люди собственной выгоды. Если бы этот дурень-фермер придержал тебя для себя с сыном, мог бы продать за хорошую цену в приличный дом. Так нет — он через тебя работников со всех окрестных ферм пропустил. Сам себя и наказал. Мог бы получить фунты, а получил десять шиллингов. Он еще раз отхлебнул из фляжки, сунул ее в карман и подался вперед с тем же отеческим видом. Взял ее за подбородок, повертел: — А ведь была хорошенькая. Нет, какой дурак! И, вздохнув, принялся развязывать пояс. — Надо бы проверить, за что я заплатил свои шиллинги.Он ухватил ее за плечо и потянул к себе. Она не отдернулась, не пыталась сопротивляться, даже не замерла от страха. Она тупо подчинилась, потому что знала — так быстрее и не так больно. Он вдавил ее в сиденье, обдавая лицо запахом джина, и быстро и умело овладел. Пока он пользовался ее телом, она видела себя словно со стороны — какую-то девушку берут на жестком каретном сиденье. Она не чувствовала ничего, кроме пустоты и дальнего отголоска боли. Закончив, он отпихнул ее, словно мешок с углем. Сделал глубокий глоток и жизнерадостно сунул фляжку ей в руку. — На. Промочи горло — не помешает. Джин обжег рот. Она закашлялась и вытерла губы ладонью. Он мягко засмеялся: — Что, не понравилось? Ничего, привыкнешь. На всякую найдется покупатель. Всегда. Она снова втиснулась в угол, обняв колени. Карета, покачиваясь, тащилась сторону Портсмута. Она молча раскачивалась вместе с ней. Иногда у нее перед глазами как осколки вспыхивали воспоминания. Бал в Брайтоне, музыка, гул карточных столов, и Джордж наклоняется к самому уху и шепчет, что ему надо уехать по делу. И, вздохнув, добавляет, как невыносимо он будет по ней тосковать. И она, задыхаясь от смеха, шепчет в ответ: "А зачем тебе тосковать, Вики?" Колеса подпрыгнули на выбоине, отозвавшись между ног привычной болью. Она вспомнила дрожь восторга, с которой кралась ночью по дому полковника Форстера, сжимая в руках ковровую сумку и кошелек. И предвкушая, как счастлива будет маменька — любимая дочка первой вышла замуж. И как будут завидовать сестры, особенно Лиззи, которая и сама была непрочь стать миссис Уикхем. И тут же, без перехода — жесткие губы, бесцеремонные руки, ее укус, ответный удар — и она лежит на дороге, а Уикхем со смехом бросает ей пустой кошелек, и огни кареты, покачиваясь, медленно исчезают в ночи. Сколько раз она потом его звала! Сколько раз повторяла, что он обязательно вернется, тем, кто ею пользовался! Сколько раз грозила им его гневом! Сначала они смеялись, потом стали просто давать затрещины. Потом она перестала.Она поняла — он не придет. И никто не придет.