Избалованная девица

Ночь в Портсмуте пахла солью и дегтем. В мутном свете фонарей проступали силуэты стоявших на якоре кораблей. В тени такелажного сарая, набитого мотками пеньки и рулонами парусины, под провисшим навесом шепотом яростно торговались две тени. Сводник, жилет которого сиял даже в тусклом свете фонаря, придерживал Лидию за плечо. Она стояла не шевелясь, в своей короткой грубой рубахе и босиком. Доски причала леденили ноги, но она едва это чувствовала. Она понимала, что в этом шепоте решается ее судьба, но ей было все равно. Она застыла, свесив руки и тупо глядя в темноту гавани.

— Тридцатка, — решительно заявил сводник. — Выносливая как лошадь: ее весь приход поимел, и хоть бы что. Тридцатка — это по честному!

Его собеседник — крепко сбитый широкоплечий детина, с длинной промазанной дегтем косой, сплюнул на доски сквозь редкие зубы. Лет сорока, привычный и к морю, и к тому, чтобы распоряжаться.

— По честному? Да ты, мать твою, погляди сам. У нее в чем душа держится! Уродина, пользованная, спит на ходу. Ребята не для того скидывались, чтобы им такое подсунули. Пороха нет — один дым. Пушка отстрелянная. — Ну да, пользованная, — подтвердил сводник с любезной улыбкой. — И это как раз то, что вам требуется. Это офицерам подавай свеженькую, иначе не раскошелятся. А вам-то с чего? Вам что, лишний шум нужен? Вам нужно, чтобы все было тихо и быстро, а она это как раз умеет. Ученая, послушная, свое дело знает. А доберетесь до Испании, перепродашь. Ты головой-то соображай, боцман — выгадаешь в следующем порту.

Просмоленные пальцы постучали по поясу.

— Фунт и не пенсом больше. И так сплошная обдираловка.

Сводник с насмешкой развел руками. Блеснули кольца.

— Фунт? Да за нее в Испании вдвое дадут. Накинь хоть крону!

Настало молчание, слышно было только, как волны бьются о причал. Боцман пожевал губами, подумал и сказал: - Фунт и полкроны. А то мне парни кишки выпустят.

— Идет, — тут же сказал сводник.

Они пожали друг другу руки. Звякнуло серебро — дело было сделано.

Сводник толкнул Лидию к боцману.

— Она твоя.

Через час, когда ночная вахта отвернулась, они поднялись по узкой веревочной лестнице. В свете раскачивающегося фонаря то проступали, то исчезали мотки каната и прикрепленные снастями бочки. Боцман резко повернулся, взмахнув косой, и вгляделся в тени, а потом стянул ее по крутому трапу в трюм.

В трюме пахло смолой, сырой древесиной и затхлым зерном. Он втолкнул её в угол, за штабель бочек, где клочок старого парусного полотна висел, как занавеска. Вымазанной дегтем рукой он прижал ее к стене и сдавил горло с такой силой, что у неё навернулись слёзы.

— Слушай меня, девка! — прорычал он. — Сидеть тихо, делать что скажут. Попробуешь пискнуть — окажешься за бортом. Тут разговор короткий. Поняла?

Она медленно наклонила голову и тупо кивнула.

— Вот и хорошо, — пробормотал он довольным тоном.

Отступил назад, развязал пояс и, хмыкнув, добавил:

— Ну, с почином. Надо спрыснуть рейс. Чтоб без штиля и шторма!

Он по-хозяйски овладел ею, проявляя не больше чувства, чем если бы найтовал бочку. Потом сплюнул, подтянул штаны и ловко полез вверх по трапу, стуча сапогами по перекладинам.

Лидия опустилась на доски трюма, прижав колени к груди. Рубаха задралась на бедрах. Корабль покачивало на волнах, доски скрипели в такт качке. Она застыла с закрытыми глазами, такая же пустая, как темнота, которая ее окружала