Ты мой или ничей

      Тьма окружала меня всюду. Внутри и снаружи. Я замерзал как физически, так и душевно. Кровь в моих жилах стыла от мысли, что это конец. Ветер дул в лицо со всех щелей этого «нечто», именуемого вездеходом. Я сидел на соседнем сидении от Акима, крепко держась за хлипкий ремень безопасности, который не играл особой роли, так как был растянут и болтался, словно верёвка. Нас трясло и качало из стороны в сторону, пока это самодельное чудо пробиралось по зимнику сквозь сугробы и льды. Под нами куда ни глянь было замёрзшее Белое море. Аким уверенно управлял своей «зверюгой», куря дешёвые вонючие сигареты. В душу мне не лез, хоть и видел, что на мне нет лица. Печка внутри этой самодельной штуки почти не работала. В накрытом прицепе бился об стенки мой многострадальный чемодан. Такая поездка занимала от четырёх до шести часов до города Нарьян-Мар из-за медленного передвижения, а там уже можно было бы улететь самолётом прямиком до Москвы и домой.       Я не мог согреться с того самого момента, как остался в бане один, голый и униженный, перепачканный спермой, обдуваемый северным ветром, который тут же проник в открытое помещение. Я с горем пополам вставил на место дверь. Помылся еле тёплой водой и оделся в свои тёплые шмотки, какие только были у меня с собой. Меня трясло будто в лихорадке. Зубы нет-нет да стучали друг об друга, и я с силой сжимал свою челюсть, чтобы прекратить эту пытку. Электронная сигарета не помогала справиться со стрессом. Так и просидел какое-то время неподвижно на скамье, будто в прострации. Глядел на тёмные стены старого сруба и думал, думал, думал… А потом пошёл в дом, где никого не застал в комнате Толика, кроме старика, который тихонько бубнил себе под нос молитву, сидя на кровати. Протез его лежал рядом. Серые глаза старика будто ещё больше посерели и стали безжизненными. Я прошёл к навесному шкафу и забрал кружку брата. Моё. Пусть хотя бы она будет моей.       — Прощай, — сухо простился я со старым альфой и вышел за дверь, чувствуя взгляд, полный сочувствия и сожаления, но в ответ не слыша ничего. Никакой вежливости. Чёртовы Гришаевы.       За эту длинную дорогу до ближайшего города я успел сгореть изнутри. Перебороть себя с желанием остановить вездеход и пешком переться обратно к брату, лишь бы быть с ним. Замёрзнуть, как кусок льда, не чувствуя ног и рук. Пару раз проблеваться желчью от сильной тряски. И смириться со своим выбором. Я всё сделал правильно. Это был факт, с которым я теперь пытался смириться. Вечером этого же для у меня был самолёт до Москвы, так что домой я попаду раньше чем планировал. И я не чувствовал радости, хоть и понимал, что цивилизация — это то, чего я так долго хотел. И вот я почти вернулся в прежний ритм жизни, но радости это мне теперь не приносило, потому что я понимал, что ЕГО рядом не будет. И как долго это продлится — я даже не пытался предугадать, потому что боялся прийти к выводу, что я просчитался и теперь это конец. Конец всему. Как братским, так и любовным отношениям. И я не думал в этом направлении совсем. Сверлил снежный ковёр. Согревал остывающим дыханием руки, поджимая заледеневшие пальцы ног в кроссовках. О зимней обуви в мае я как-то не думал, а валенки дяди остались лежать в бане, и теперь я мёрз, трясясь в этой шайтан-машине, мечтая отключиться хотя бы ненадолго. Но речи о том, чтобы забыться, выкинуть все мысли из головы и не шло.       Вскоре мы въехали в город. Аким довёз меня прямиком до аэропорта со словами: «Ну, бывай, береги себя!» и скрылся от моих глаз за первым большим заданием. Я закинул чемодан в ячейку для хранения и отправился на поиски хорошего кофе. Пару порций эспрессо не помешало бы, чтобы разогнать мой вялый организм и немного взбодриться.       Сидя в проходной кофейне, я думал над тем, чтобы отправить то самое хоум-видео с Олесей. Чаша «за» изначально перевешивала мои сомнения, и я всё-таки сделал это. Скинул файл брату со словами: «Если вдруг захочешь вернуться к Олесе, вот тебе напоминание о том, почему этого делать не нужно».       Да, унизительный жест, но лучше такая хлёсткая пощечина, чем он перечеркнёт все мои старания и снова окажется в объятиях этой омеги, себя и её сбивая с верного пути, намеченного мной. Файл загружался мучительно долго, и когда я увидел две галочки, сообщавшие мне, что он доставлен адресату, то почувствовал прилив отчаяния. Мне было физически больно от того, что я сам делал. Своими собственными руками. Но по-другому было никак. В груди свербело и болело. Что-то ныло, тянуло и надрывалось, и я знал, что это ещё не конец. Всем нутром чуял, что не примет меня отец. Сколько бы сам себя не убеждал, что такой исход событий меня нисколько не заденет, в то же время понимал, что занимаюсь самообманом. Чтобы когда реальность наступит, не было так больно. Чтобы избежать чувство вселенского разочарования и скорби, скрыться в кумаре безразличия. Не потерять своё лицо. Понимал, что мама не встанет на мою сторону, что я останусь без семьи. Ну и пусть. Я всё переживу, переварю и проглочу, но только если Тёма будет рядом. Будет со мной. Моей опорой и стеной. Но я не был уверен, что это реально закончится хэппи-эндом для меня. Слишком часто судьба поворачивалась ко мне жопой. Но может быть… в этот раз повезёт?       Нервно обновлял наш диалог, пока не увидел, что альфа ограничил мне доступ к своей странице. Я больше не мог писать ему. Хотелось заорать в горло. Удариться башкой об столик, за которым сидел, чтобы больно стало так, как никогда раньше. Телефон швырнуть в стену. Завыть. Сцепиться с кем-нибудь в драке, но я всего лишь горько усмехнулся и, поднявшись, пошёл на выход. Я летел домой. Надо было двигаться дальше.       Приземлился в своём городе поздно вечером. Повезло со стыковками самолётов. Вымотанный полётами и внутренним конфликтом, я шёл, опустив глаза в пол. Было так тошно и больно. Люди спешили по своим делам. Обгоняли меня, толкались. Шикали. Я же просто изнасиловал сам себя. Представил тысячи возможных вариантов событий, как в квантовой физике, так любимой Тёмой.       В квантовой физике существовала гипотеза о множестве параллельных миров, где реализуются все возможные исходы событий, каждый выбор создаёт новую ветвь реальности. И так до бесконечности. В этой теории о параллельных вселенных, где каждый новый шаг менял дальнейший исход событий, ни в одном из вселенных… я уже не видел нас вместе. Слишком сильно было влияние нашего отца на Артёма. Сможет ли он пойти против идеологи нашей морально этичной семьи? Отношения с кровным братом?! Что за вздор! Что за бред?! Что за извращение?!       А как же внуки? Успешный успех успешного хирурга? Деньги и честь, абсолютированная окружающими гордым родителям?! Ничего этого не будет, если… А впрочем…       Голова была забита под завязку. Раскалывалась. Ныла. Без нормального сна, еды и без единой возможности отключиться от этого пиздеца. Режим самоебли был в самом разгаре, когда меня кто-то крепко обнял. Кирилл. Собственной персоной. Сжал меня так, что весь воздух из лёгких выдавил.       — Салют, Сень! Чё нос повесил?       — Привет. Да забей, устал с дороги.       Оттолкнул его длинные, но худые руки. Кирилл был альфой высоким, но длинным и худым. Про таких говорили «долговязый». Очки в чёрной оправе с прямоугольными стёклами были на месте. Идеальные зубы после брекетов ослепляли своей ухоженностью и неестественно светлым оттенком.       — Худой какой, —заметил друг, хлопая меня по плечу. — Тебя что, из Освенцима выпустили?       — Почти.       — Надо пожрать. Заскочим в мак? — воодушевлённо спросил Киря.       — Да, но сначала мне надо домой.       Кирилл внимательно посмотрел на меня. Зная, в каких я отношениях с отцом, он первым делом тут же узнал:       — Батя что ли не дома?       — Я не знаю точно, но вроде как дома. Мне в любом случае надо взять свои вещи и кое-какие документы, чтобы восстановиться в университете.       — Ну, смотри, ты же самовольно сюда вернулся, вряд ли тебя с хлебом-солью будут встречать.       — Так они скорее всего и не знают, что я уже в городе. Но если выгонят, ты же меня не бросишь в беде?       — Чё за вопросы? Конечно, моя хата — твоя хата. Правда предки не в восторге… Да и пофиг. Блин, а я, оказывается, скучал по тебе! — Кирилл снова сгреб меня своими длиннющими ручищами и добавил: — Не-не-не, тебя срочно надо откармливать!       — Ты на себя посмотри, мистер Олимпия! — фыркнул я и быстрее выдвинулся в сторону выхода из аэропорта.       — У меня конституция такая. Не всем же быть Шварценеггерами, как твой брат. Кстати, о нём…       — Не хочу. Давай не сейчас, — перебил я друга и ещё сильнее прибавил шаг.       С болтовнёй альфы я только-только начал забывать о старшем, как даже друг мне о нём тут же напомнил.       — Значит, едем к тебе?       — Да, вези меня домой.       Кирилл довольно уверенно себя чувствовал за рулём. Когда я уезжал в Шойну, он только-только сдал на права и плёлся по дорогам, как улитка в коме. Теперь же альфа не боялся идти на обгон и отвлекаться на телефон за рулём.       — Что это за чудесный феромон к тебе прицепился? Судя по его цепкому запаху, одними обжимашками дело не обошлось? —Альфа поиграл бровями, глядя на меня.       — На дорогу смотри, дубина, — попытал удачу сменить тему, но не тут-то было.       — Ты её трахнул? Успел дать на клык? Не против вечеринки в честь потери твоей девственности?! — засыпал меня вопросами друг.       — Я трахнул омегу своего брата, — на одном вздохе выпалил я.       В салоне машины ненадолго повисла тишина, которую спустя пять секунд снова нарушил Кирилл:       — О как… Я думал, у Тёмы нет конкурентов. Особенно в твоём лице. — Он неловко хихикнул. — Ты уж меня, конечно, прости, но сам понимаешь…       — Понимаю…       Я горько усмехнулся и уставился в боковое окно, за которым мелькал наш городишка, где каждый закоулок был знаком как облупленный. И вроде дышать стало легче, но тяжесть взваленных на себя проблем никуда не исчезла. Эта дрянь лишь поудобнее устроилась на моих плечах, ещё сильнее заставляя меня сутулиться.       — Так… как так получилось, что она тебе дала? — не переставал удивляться друг.       И поскольку я совсем не хотел вдаваться в подробности и вываливать напоказ собственное грязное бельё, лишь коротко ответил:       — Накурил её.       — О-о-о… — протянул друг. — Ну теперь ясно! Понятно… А ты ещё гнилее, чем я думал. Как же я тебя обожаю.       Кирилл потянулся ко мне за обнимашками, но я слишком громко рявкнул:       — На дорогу смотри, кретин.       Именно в этот момент альфа резко затормозил, едва не вписавшись в зад машины впереди.       — Ладно-ладно. Что хоть за соска там была, что ты так нервно реагируешь?       — Прыщавая и полтора метра ростом всего.       — Перестань меня так интриговать. Вы теперь встречаетесь?       Да, вполне логичный вопрос тут же подоспел.       — Нет. Я её просто трахнул. — Я поймал его недоумевающий взгляд. — Ну… вот захотелось мне! Что поделать?       — Бля-я-я, а ты реально вырос! — продолжил восхищаться мной друг.       Парадокс — чем аморальнее вели себя окружающие его люди, тем приятнее ему было с ними общаться.       Я ещё немного ему рассказал про Олесю, пока мы не приехали к знакомой хрущёвке, от взгляда на которую сердце сжалось сильнее. После чего каждый его стук стал отдаваться в горле.       — Мне пойти с тобой? — неуверенно предложил помощь Кирилл, на что я отмахнулся рукой.       — Ты там будешь лишний, это уж точно.       И я вышел из машины, громко хлопнув дверью. Впереди меня ждала ещё одна страница, которую я должен был перелистнуть. Или переписать. Но я чувствовал, что её придётся вырвать и сжечь, потому что по-другому просто было никак. По-другому меня бы не отпустило. Крепко держало бы за горло, не давая ни вздохнуть свободно полными лёгкими, ни сглотнуть всю горечь, что эти токсичные семейные ценности мне приносили.       И я шёл. Медленно поднимался по пыльным ступенькам. Каждый шаг давался с таким трудом, словно кандалы на ноги прицепили и ноги в придачу связали. Тело твердило: «Нет… нет…» Разум буквально орал: «Остановись! Не надо!» И лишь насилие над собой любимым продвигало меня вперёд, нашёптывая на ухо: «В твоей жизни слишком мало дерьма. Давай, малыш, ротик открывай, порцию говна получай».       Сам не понял, как оказался перед знакомой входной дверью и застыл, как статуя, не решаясь на дальнейшие действия. Снова открыл диалог с Тёмой, пытаясь там что-то найти, зацепиться. Но там лишь занавес, который снова освежил в памяти факт, что я в блоке. Ни написать. Ни позвонить. Глаза от злости кровью налились. Если он выбрал их, то я от них отрекусь. Но рука всё равно дрогнула, когда я с силой зажал кончиком пальца дверной звонок. Так отчаянно храбрился, понимая, что заранее проиграл.       — Кто там? — мамин голос, ни разу не искаженный телефонной сетью… Голос, что я любил… Голос, что мне был ни разу не безразличен, но…       — Это я… — еле выдавил из себя. Вышло сипло. Ключи от квартиры не взял, так и остались валяться где-то на дне чемодана. Дверь тихо отворилась, и на пороге я увидел нашу любимую маму-омегу.       — Сеня, а ты чего… тут? Как же это… А отец? Боже… — Мать нервно оглянулась куда-то в сторону кухни, из которой раздались знакомые шаги отца.       — Всем привет! А вот и я. Не ждали?! — нарочито весело поприветствовал я родителей, но всё уже пошло не так, и моя мнимая беззаботность не помогала. Тонкая скорлупа самообмана трещала по швам.       — Ты почему не в Шойне?       Вопрос отца был резким, как удар хлыстом. Название посёлка из его уст заставило кадры с нашими уединениями с Тёмой всплыть перед глазами. С бешеной скоростью пейзажи Шойны пронеслись на мгновение: не согревающее солнце, постоянный дикий ветер, песчаные бури, ненавистный песок, маяк… Губы брата, изучающие моё тело. Его руки, сжимающие мои бёдра. И всё тут же померкло,. Исчезло так же быстро, как и появилось. Я облизал треснувшую до крови губу в уголке рта и ответил так, что сразу не дал себе шанса на диалог абсолютно другого характера. Я ответил с вызовом, как только умел, как всегда смело провоцировал кого бы то ни было, не боясь получить ответку:       — Потому что мне захотелось домой. Я устал.       — Да что ты! Устал, бедняжка. Может тебе горячего чаю с плюшками сообразить?       Я смотрел на отца, не пытаясь его перебить, но моё внимание больше привлекала мама: она беззвучно плакала. Её глаза были наполнены болью, но она не заступалась за меня, и я понимал, какого рода эта боль была. Омега была знакома с феромонами Олеси, и сейчас она их чувствовала от меня. Чувствовала, но не спешила обвинять. Отец был не в курсе, как пахла Олеся: им не довелось пересечься. Так что мать не спешила подливать масла в огонь. Но её безусловно ранил этот факт. Факт моего предательства. Возможно, лицемерия, ведь я неприкрыто презирал омегу каждый раз, когда она появлялась в этой квартире. Каждый чёртов раз. А теперь я стоял на пороге, пахнущий девушкой брата. Ослушавшийся наказа отца. И я упал в её глазах. В них не было ни капли сожаления обо мне, лишь о моём мерзком поступке.       — Ты, наверное, думаешь, что самый умный в семье? Тогда, раз такой самостоятельный стал, шмотки свои собери и на свои хлеба свали.       — Вот как… — Я усмехнулся излюбленной усмешкой, глядя прямо в глаза отца. — Я другого варианта событий, в принципе, и не ждал. Тебе нужен был повод избавиться от меня, и ты его нашёл. Что ж, поздравляю! — Я карикатурно поклонился, разогнулся и снова взглянул в зло смотрящие на меня глаза отца, полные разочарования. — Я заберу свои вещи и уйду. Не переживай.       Мама всё это время молчаливой статуей стояла рядом со мной. Но, видимо, и её терпению пришёл конец, и она негромко спокойно спросила:       — Зачем ты это сделал, сын? — И только мелкая едва заметная пауза в конце её реплики, дала мне понять, что каждое слово ей далось с великим трудом.       — Захотелось. Мне надо идти. Я очень тороплюсь.       Я прошмыгнул мимо отца, интуитивно сжимаясь, но он ничего не сделал. Лишь сообщил то, о чём я и так догадывался:       — Учебу я тебе больше не оплачиваю. Раз ты такой самостоятельный стал, работай и плати сам. Пора нести ответственность за свои поступки.       — Хорошо. Я это и так понял, — покорно согласился с его условием, но голос дрожал, а ком в горле опять мешал дышать.       — Чтобы я этого, — он ткнул в мою сторону пальцем, — в своём доме больше не видел! И денег ему не давать, поняла?       Я не смотрел на них больше. Пошёл в комнату. Оглянулся на заваленную барахлом спальню. И вроде всё нужное, но такое бессмысленное теперь. О каком уюте может идти речь, если его рядом не будет? Мне ничего не надо.       Тошнота от нервов снова поднималась по пищеводу, и я, едва подавив её, подошёл к письменному столу, собирая оставшуюся технику — флешки, учебные принадлежности и документы, — скидывая небрежно всё это в один пакет. Папа ещё на повышенных тонах что-то диктовал маме, но я был слишком занят своими мыслями. Мне хотелось выплюнуть отцу в лицо всё, что я думаю о нём и что Тёма моим будет, но как только думал о том, что придётся с ним драться… Неприятная тревога в грудной клетке начинала метаться и скрести своими когтями мою плоть изнутри. Я не хотел этого.       Единственное, чего я действительно так сильно хотел — это чтобы Артём был рядом. Чтобы он обнял меня так крепко, что до хруста костей. Чтобы пусть даже стало бы больно от объятий, но лишь бы почувствовать его. Его тело. Его силу. А не пустоту вселенских масштабов и желание выйти в окно своей спальни. Плевать на оставшиеся шмотки в шкафу, на вещи, по частичке скупаемые мною на протяжении многих лет. На мою классную большую кровать с ортопедическим матрасом. Моё, но не моё. Такой вот прикол.       Ничего больше не взял, чтобы отец не попрекал меня в спину, и вышел из спальни. Мама уже ушла на кухню или в спальню — в коридоре её я больше не наблюдал. Тихо. Альфа вышел снова из кухни. Посмотрел на меня, как на самый главный провал в своей жизни. Недо-альфа. Недо-сын.       Я видел то, как корёжит его лицо от презрения, но в то же время заметил толику облегчения в его голубых глазах. Мой отец, что всю жизнь не замечал меня, но выполнял свои обязательства передо мной, как перед своим отпрыском, умывал руки — прямо здесь и сейчас. И это только приносило ему только одно — облегчение. А меня без ножа его взгляд по живому резал. Я чувствовал, как слёзы проступали, как скатывались безвольно по моему лицу. Я ведь ничего плохого ему не сделал, но он всегда ненавидел меня. Всегда.       — За что? — я задал вопрос дрожащим голосом.       Отец с ответом не спешил. Смотрел на меня надменно, как на самого глупого человека, случайно встретившегося на его пути. Как на самого отвратительного человека, недостойного быть с ним в одном помещении.       — Ты не альфа! Ты позор нашей семьи. Я все эти годы терпел тебя рядом с собой, кормил, растил, и что в итоге? Чем ты мене отплатил? Непослушанием. Самоволием. Где твоё уважение к старшим?       — О каком уважении идёт речь? Всё должно быть взаимно, мы же «семья»! — последнее слово буквально обожгло своим ядом мои губы, и я почувствовал, как ранка в уголке снова начала кровоточить.       — Ты больше не часть нашей семьи.       Сердце замерло от услышанного, переставая гонять по венам кровь. Я ждал. Ждал этого, но, опять же, к такому быть готовым — нереально. Сколько бы не старался, это невозможно. Защитная скорлупка была пробита. Маленький обиженный на весь мир ребенок вышел наружу. Я ничего не видел от своих слёз. Растирал их по щекам, но голос мой оставался ледяным, когда вываливал гневную тираду на отца:       — Да мне и не нужна такая ущербная семья! Подумаешь, тоже… Будто я много чего теряю. Кто вы такие вообще? Домработница и дальнобойщик. Ха, тоже мне, великие люди нашлись. А Тёма ваш? Идеальный сынок, что всем вашим прихотям угождает. Спешу вас разочаровать! Он не тот, кем кажется!!! — Специально повысил голос, чтобы омега всё слышала. — И да, мам, Олеську он сам мне уступил. Младшим же надо уступать: это ты так его учила. А я её использовал, как мне хотелось, и пошёл дальше. Потому что быть вами я не хочу, и ваше гордое звание «семья» — это не больше чем просто шум в моих ушах. Вы меня поня…       Удар в лицо прилетел неожиданно, сбивая не только меня с ног, но и мои мысли. Стукнуло куда-то в проколотую бровь. Кровь тут же потекла по лицу, заливая один глаз, одежду, капая на пол. Я даже сообразить ничего не успел. Отец схватил меня за шкирку и поднял с такой лёгкостью, словно я был пушинкой. Я не пытался вырваться. Я не хотел с ним драться. Дверь альфа открыл чуть ли не с ноги и вышвырнул меня за дверь. Я отлетел к двери соседей. Спиной врезаясь в холодный металл. Мне вдогонку полетел пакет, вещи из которого разлетелись по сторонам: рефераты, тетради, документы…       — Забудь сюда дорогу, щенок!       С этим напутствием своему сыну, отец закрыл дверь нашей квартиры. Я дотронулся до раны. Он своим ударом рассек мне бровь в месте прокола, вырвал серёжку, порвав кожу. Кровь, ещё тёплая и не свернувшаяся, продолжала стекать мне в глаз, по щеке, подбородку, затекая за шиворот худи, пачкая всё собой. Слёзы смешивались с ней и пятнали мою одежду.       Рывком поднялся на ноги и стал быстро собирать свои раскиданные шмотки, орошая полы своей капающей красной жидкостью, пока на звук разборок не вышли любопытные соседи. Вполне возможно, они уже утоляли своё любопытство, глядя в дверные глазки.       Ну, хоть Кирилл у меня остался. Плевать на семью. Плевать на них по отдельности вдвойне. Срать я на весь мир хотел, кроме одного человека, что в том убогом месте остался. На долго ли? День в день вернётся обратно? Папочка же приказал. Может и вместо Олеси найдет ещё одну «достойную». Да десятки в очередь перед ним выстроятся, стоит ему только свистнуть. Даже без какой-либо финансовой безопасности. Одни его гены чего стоят, которыми он может поделиться с будущим потомством.       Но говорил ведь, что любит. Говорил, что я нужен. Говорил. Шептал. Целовал. Ласкал. Брал. Всё это делал и не один раз — списать на случайность не получится. Был мотив всем этим действиям. Что же им двигало тогда? Что двигает теперь, когда он отправил меня в ЧС, не раздумывая? Когда остался там, на краю земли, зная, как он нужен мне здесь?       Кирилл никак не прокомментировал моё залитое кровью лицо. Лишь отвёз в травмпункт, где мне наложили скобы на рассечение и рванную рану от пирсинга, а после мы двинулись в мак.       Я на автомате жевал фастфуд. Разговаривать совсем не хотелось. И друг не докучал. Молчаливо ел свой комбо, разглядывая проходящих омег. Он был тем ещё мечтателем на их счёт, но в реальности же больше оставался наблюдателем, что не любил прилагать усилий для того, чтобы заполучить их. С Машкой они сошлись, только потому что она сама взяла быка за рога, но, видимо, как взяла, так и отпустила.       — Кальян хочешь?       — Да, почему бы и нет?       — Я как раз новые плюшки к нему купил, надо пробовать. Как бровь? Не болит?       — Нет… Ничего не болит.       И я лукавил, когда говорил так. Болело. Сердце в груди болело ещё как. Горечь утраты и затаённая обида откликались далёким эхом, пугая меня самого. Я пытался не подпускать к себе такие мысли, но мой мозг с этим был не согласен и, будто на репите, воспроизводил события, случившиеся в квартире родителей. Я теперь был официально один. Один в поле — не воин или… воин в поле — один? Какая теперь была разница. От перестановки слагаемых сумма не менялась. Я остался без семьи, и мнимое спокойствие тоже решило покинуть меня, отдавая моё измученное сердце в лапы тревожности.       Я проваливался в бездну. У меня было состояние распада. Я не слышал ничего из того, что говорил Кирилл. Гул мака и разговоры мимо проходящих людей — всё перестало хоть как-то задевать меня. Веки мои потихоньку закрывались. Мозг плавился от накала страстей, происходивших в моей голове. Я всё ещё мысленно ругался с отцом. Искал подходящие слова для того, чтобы описать ему своё состояние. Высказать более чётко свою боль. Эти внутренние диалоги и неозвученные мысли делали мне только больнее. Я хотел бы слышать хотя бы в своей голове абсолютно другой ответ на мою боль, но всё заканчивалось одной и той же фразой, брошенной им мне там в коридоре квартиры:       «Ты больше не часть нашей семьи».       — Поехали ко мне домой. Поспишь хоть. На тебе совсем лица нет.       Предложение Кирилла было как нельзя кстати, и мы ушли. Вырубился я прямо в его машине и перед тем, как погрузиться во тьму, я видел ЕГО лицо с выражением презрения, прямо как у нашего отца в момент моего визита.       «Я ещё нужен тебе, Тём?»       Шёпот, сорвавшийся с моих губ был таким отчаянным. Глаза мои были закрыты, но я чувствовал, как из уголков глаз потекли слёзы. Был ли это плод моего воображения, или же я действительно сказал это вслух — я так и не понял, так как провалился в небытие.

***

      Я уже неделю жил у Кирилла. Лежал в гостевой комнате не в силах поднять свой зад, чтобы дойти до университета и восстановиться в учёбе. Мне ничего абсолютно не хотелось. Плохо ел. Мало спал. Много курил — теперь обычные сиги на балконе. Я ни разу не вышел из дома друга. Наверное, его родители бы даже и не поняли, что я снова объявился в их доме, если бы не мой феромон и вылазки из комнаты по нужде.       Кирилл днём пропадал на парах. Вечером же старательно изучал темы, которые не очень хорошо понял на лекциях. Что-что, а вот тема учёбы очень волновала альфу. И он был лучшим на потоке, в то время как я плёлся где-то в конце списка, вечно находящийся под угрозой отчисления. Постоянно балансируя где-то между «не хочу» и «надо». Идеально сохраняя баланс, но чаще всего находясь в шаге от краха.       Я до сих пор не знал, чем бы я действительно хотел заниматься. Поэтому учился по выбранной специальности, не имея никакого понятия, что же я буду дальше делать, после выпуска из универа. И сейчас задача прикончить свою хандру мне казалась непосильной, потому что я буквально сросся с кроватью, стал частью её, как когда-то Толик со своей травмой. Только тот не имел возможности ходить, а я не имел моральных сил, чтобы заставить себя что-то сделать. Это был полный упадок. И я лежал и всё чего-то ждал. Но конец этому состоянию так и не приходил.       Шойна стала быстро забываться, словно сон приснившийся при температуре тридцать девять градусов. Так абсурдно это всё для меня теперь выглядело. Может, мне всё это действительно привиделось? Но спонтанные фотки в галерее говорили об обратном. Всё это было наяву. Тёма был со мной. Мой брат ответил мне взаимностью, о которой до этой поездки я и мечтать не мог. Это были чудные мгновенья, но всё прошло. Реальность оказалась слишком жестокой. Я был к ней не готов. И теперь лежал бездумно и бесцельно дни напролёт.       Естественно, Кирилл видел всё моё состояние, развлекал меня разговорами об универе за ужинами. Накуривал ночью кальяном, пытался вытащить куда-нибудь в бар, но я был непреклонен. Во мне не осталось ничего, чтобы продолжать получать удовольствие от этой жизни.       А тем временем январь подошёл к концу. Не было больше полярных ночей. Не было больше песка. И старых скрипящих дверей — дома или бани — тоже в моей жизни больше не было. Маяк так же остался где-то там позади. Он больше не давал мне свой ориентир.       И я сбился с пути. Я ничего не хотел. И ничего не радовало меня. К тому же, у меня абсолютно не было денег. Я понимал, что долго сидеть на шее у Кирилла не получится. Мне срочно надо было что-то решать. Как-то менять свою жизнь к лучшему. Но дух будто бы покинул тело, и я не мог даже палец о палец ударить, чтобы сделать хоть что-то для себя.       К концу второй недели моего пребывания в доме Кирилла друг пришёл ко мне вечером со спонтанным предложением посмотреть фильмец. Я сразу согласился, зная, что он всё это делает только из благих целей, направленных в мою сторону. Мы перебрались в спальню к альфе. Он включил видеопроигрыватель. Распаковав чипсы и вскрыв по ноль-пять пенного, мы принялись смотреть фильм, выбранный Кириллом. Я смотрел на экран, но сюжет абсолютно не хотел цеплять моё внимание. Я продолжал мыслями пребывать где-то там, далеко, а не здесь, в тёмной спальне друга. В какой-то момент Кирилл стал злобно плеваться и громко спросил:       — Это ещё что за хуетень?! Я думал, это нормальный фильм. А это какая-то хрень про этих… Как их там называют? Ну-у… Голубых, короче! Фу! — Кирилл резко вырубил проигрыватель и залпом допил своё пиво. — Не расстраивайся, я сейчас что-нибудь нормальное включу.       Я посмотрел на друга. Белые волосы шторкой падали ему на лицо, скрывая от меня его глаза. Альфа быстро мотал подборку фильмов, чтобы включить что-то другое. Именно в этот момент я понял: если требуешь — соответствуй. Я просил Артёма признаться во всём нашим родителям, но сам за столько лет не признался своему другу в том, что я люблю собственного брата. Альфу. И сейчас, видя эту реакцию на однополые отношения, я решил проявить храбрость и заявить во всеуслышание о том, что долго хранил в себе. Чтобы прочувствовать то, к чему подталкивал всё это время брата. Я даже стал себя настраивать на то, что если мне покажут на дверь, я не должен буду обижаться на друга. Каждый имеет право на своё мнение. И Кирилл в том числе. Захочет, чтобы я ушёл — уйду. Ну, так хотя бы моя совесть будет чиста и перед братом, и перед другом.       — Знаешь, а я из этих… меня тоже привлекают альфы. Ну, не все, а конкретно один… — Я опустил глаза себе на ноги в белых носках. Пальцы на руках сцепились в замок, которым я подпёр подбородок. Я нервничал, но дальше тянуть не было абсолютно никакого смысла.       — Ну вот, приплыли. Только не говори, что этот альфа я, — насмешливо произнёс друг.       — Не ты. Ты так хотел знать, почему я вернулся намного раньше своего запланированного академа. Так вот. Потому что я люблю своего собственного брата. А он любит меня. И там в Шойне… — я немного замолчал, пытаясь подобрать правильные слова, а потом продолжил: — В общем, мы были счастливы какое-то время, беззаботны, но потом вернулась его омега, и я соблазнил её. Я даже занялся сексом с ней, что привело впоследствии к тому, что я решил уехать.       — Так… Вот это, конечно, нежданчик… Если ты говоришь, что у вас всё было какое-то время обоюдно, то почему ты здесь сейчас один?       — Он выбрал родителей. Наверное. В любом случае, я буду ждать его. Кирилл, я знаю, как ты относишься к таким «неправильным» альфам. Если я тебе в момент стал противен, то говори, как есть. Я уйду, если тебе стало противно моё общество… Я обязательно что-нибудь придумаю. За меня можешь не волноваться, не пропаду.       Кирилл почесал кончик носа и внимательно посмотрел мне в глаза.       — Я, конечно, «таких» ненавижу. Секс между двумя альфами — это реально мерзость, но ты единственный близкий мне друг, так что для тебя я сделаю исключение. Только потому, что я не хочу тебя терять. Но мне надо это переварить… Кажется, кинопоказ отменяется. Но ты можешь смотреть, что хочешь…       Альфа встал со своей кровати и пошёл на выход. Но перед тем, как уйти, немного замялся у двери.       — А ты… это… Сверху или снизу?       Кирилл посмотрел на меня. В нём не было никакой неловкости или злости. Его вопрос — банальное любопытство.       Я усмехнулся и ответил вопросом на вопрос:       — А сам как думаешь?       — Я ничего не думаю. Но… просто представил Тёму снизу, и смешно стало…       — Роль самца я оставил брату. Согласись, ему больше идёт?       — Логично-логично! — Кирилл смахнул падающую на глаза чёлку и добавил: —Ладно, я пошёл. Обмозгую инфу. Ты только не обижайся, Сень.       — Я не в обиде. Только не на тебя. Ты же знаешь, что я умею быть благодарным. Так что, спасибо, что не выгоняешь на улицу.       В этот момент я чувствовал себя максимально неуверенно, но пытался выглядеть и разговаривать как всегда, хотя кривая улыбка давалась мне не легко, да и сердце билось так, словно стометровку на скорость пробежал. Всё-таки признаваться было стрёмно — это факт. Друг скрылся за дверью, а я спрятал покрасневшее лицо в ладонях. Я сделал это. И он сможет. Я верил в это. И вдруг мне стало так легко, что я решил, что завтра я обязательно навещу деканат. Я закончу университет! Я добьюсь успеха и докажу им, что они все неправы. Обязательно докажу. И при этом буду счастлив так, как никогда не были счастливы они — мои родители.