Ты мой или ничей

      И вот наступил очередной вечер пятницы. Июль пролетел над нашими головами со скоростью света. Я даже понять не успел, что это было. Дни так стремительно сменялись горячими ночами в объятиях старшего брата, что я просто физически не успевал насладиться моментом, как уже наступало утро и надо было идти делать вид, что для меня лично ничего не изменилось.       Бесконечный полярный день уже стоял поперёк горла, но иногда в нём были свои плюсы. Не страшно было по ночам ходить в уличный туалет. Гулять с братом по песчаному «полю» морского дна во время отлива. Любоваться местной природой даже глубокой ночью, когда все спали в своих хибарах. Кататься на квадроцикле до утра, распивая тёмное нефильтрованное и травя байки у костра.       Делать костёр каждый раз в новом месте было одним из моих любимых развлечений. Жарить на палках маршмеллоу, который в местном магазине приходилось покупать за тройную цену. И запекать в фольге картошку. Нетерпеливо выжидая, пока она приготовится.       Тёма говорил Толику, что мы на ночную рыбалку, но, смех и грех, рыбы мы с собой никогда не приносили. Пахли костром и хмелем. Дядя почти не ругался, только ворчал. Понимал, дело молодое, когда ещё гулять, если не сейчас?       Толик знал, что потом, когда мы вернёмся в город, начнётся рутина. Бесконечная зубрёжка учебников, практика и головные боли от бессонницы, а потому на нас не давил, давая нам полную свободу выбора. Что нам делать в своё свободное время. Чем заниматься.       Возможно, Толик надеялся на то, что я познакомлюсь с какой-нибудь хорошенькой омегой, но дядя не знал, что мы проводили время только вдвоём. Я и Артём.       И не знаю, как лично старшему, но меня всё устраивало. Я не хотел, чтобы ещё кто-то вклинивался в наши ряды.       Но вечно избегать местную молодёжь мы тоже не могли, поэтому в эту пятницу попёрлись в дом культуры.       Деревенские танцы меня нисколько не привлекали. Как и ярко раскрашенные омеги в коротких юбках. Альфы тоже мне не очень нравились, но Тёма чувствовал себя вполне комфортно в их обществе. А значит, и я не мог покинуть старшего. Я не доверял ему полностью. Не хотел, чтобы он изменил мне с какой-нибудь перебравшей горячительного омежкой. Поэтому пришёл с ним, чтобы всё держать под контролем.       Омеги кокетливо ворковали с Тёмой и периодически со мной. Тёма всем мило улыбался и был чересчур дружелюбен, в то время как я смотрел на всех свысока. Поэтому меня всё-таки больше сторонились.       Я сидел на столе и пил пиво. Артём стоял рядом со мной, но разглядывал собравшуюся здесь разношёрстную толпу. Гога тоже был здесь, и когда он подошёл к нам, я поморщился, словно раскусил клопа вместе с малиной.       — Вы как Тимон и Пумба. Один кабан, другой задохлик, — зачем-то решил поделиться с нами своими наблюдениями альфа. А потом весело заржал. Я тут же оскалился.       — Кабана в зеркале увидишь. Ты на свои поросячьи глазки давно смотрел? Видимо, у кого-то язык уже зажил. Пора бы его уже дорвать?! — Я смерил высокомерным взглядом альфу, что так сильно бесил меня.       — Сень, успокойся. Это же просто шутка! — отдёрнул меня брат.       Я уничтожающим взглядом посмотрел на Гогу и на брата, и, спрыгнув со стола, на котором сидел, пошёл на выход. Решил уйти, пока полностью не слетел с катушек и снова не сцепился с Гогой кулаками.       Этот мудила, как выяснилось позже, был душой компании, и иметь с ним тёрки означало привлекать к своей персоне слишком много внимания, его в том числе. А его шутки, подобно той, что он бросил нам в клубе, всем казались забавными и безобидными, а не унижающими достоинство.       Я вышел на улицу и поёжился. Всё-таки здесь, в Шойне, был достаточно сильный перепад температур. От плюс двадцати пяти днём до минусовой по ночам. И туманы здесь были частым явлением, как в каком-нибудь Сайлент-Хилле. Холодные и густые, как стена, что дальше своего носа ничего не было видно.       Я поёжился от забирающегося под тёплую рубашку холода и достал электронку. Затянулся новой жижей со вкусом голубики и посмотрел в эту белую «стену».       После десяти Шойна была «мертва». Большая часть посёлка — это дряхлые старики, что доживали свои дни здесь в глуши, как и наш дядя. И в такой поздний час они сидели по домам.       Я парил, глубоко вдыхая никотин и выпуская его через ноздри. Я всё ещё был чертовски раздражительным. Как я и предполагал, дело было совсем не в отсутствии секса, как шутило большинство надо мной. Дело было в моём скверном тяжёлом характере, который был со мной на всю жизнь, ведь взрослые люди не меняются.       А ещё я заметил реальное сходство со своим дядей. Он был таким же ворчуном, как и я, только его религиозность сточила его запал и остроту, затупила его острый язык, но порой взгляд старика был куда красноречивее слов.       Да и просмотренный мною дряхлый, рассыпающийся в руках семейный альбом старого альфы поверг меня в шок. Дома я никогда не интересовался семейными архивами, а тут от нечего делать сел да и посмотрел. И просто офигел, когда понял, что мой батя и Толик в молодости — это просто мы сейчас с Артёмом, только наоборот. Толик был более несимметричный, с узкими губами и хищным взглядом, в то время как наш отец — сладкий пирожочек и очень красивый щеночек, который впоследствии вырос в того ещё альфача.       Так вот, значит, откуда ноги росли. Значит, нам с Толиком достались одни и те же доминирующие гены нашего рода Гришаевых, самые неказистые и неприятные. Как внешние, так и внутренние. Кто-то сверху решил, что нельзя делить всё поровну. И теперь мы выглядели как свет и тень. Где светом были отец и Тёма, а тенью — я и Толик.       Я парил жижу, она неприятно горчила во рту, тяжёлой смолой оседая на внутренних стенках моих лёгких. Мама всегда ругалась, когда видела в моих руках электронку или находила её забытой где-то мною. Но всё было бестолку. Я продолжал травить себя никотином, хотя понимал, что это не лучший вариант успокоить свои нервы.       — А ты ещё и, как омежка, фруктовые жижки паришь?! Может, ещё и ноги раздвигаешь, как они?       Из дома культуры вывалились пьяные туши местной молодёжи. Конечно же, Гога был один из них. Я в очередной раз сделал затяжку и шагнул в сторону провокатора. Поравнявшись с ним нос к носу, выдохнул голубичный пар в лицо альфы и едко усмехнулся.       — А что? Представляешь меня в своих самых влажных фантазиях?       Ребята, окружавшие нас, хором засмеялись. Гога опешил от моей наглости. Хотел смутить меня, но смутился сам. Лицо его застыло в каменной маске отвращения и брезгливости, а я продолжил подначивать альфу:       — Поговорим о том, кто из нас омежка, когда я трахну твою Лерчик, хорошо? — Я естественно и непринуждённо подмигнул альфе.       Из дверей в этот момент вышел Артём. Гога, не выдержав такого нахальства, попытался броситься на меня с кулаками, но его за шкирку удержал Тёма. Альфа обернулся, рванул свою куртку с силой из чужих рук и, дёрнувшись, сделал шаг назад от Тёмы.       — Там, кажется, Лера перепила и блюёт. Думаю, я не тот, кто должен держать ей волосы и помогать дойти до дома.       Артём многозначительно посмотрел на Гогу. Тот сплюнул в песок и, проворчав что-то нечленораздельное с нашей фамилией в одном предложении, вошёл обратно в двери дома культуры.       — Гога, как всегда, в своём репертуаре. Не обращайте на него внимания, он просто ревнует Леру, — одна из омег, куривших на улице, тут же повисла на плече моего брата, премило улыбаясь и заглядывая в глаза.       Артём аккуратно стряхнул с себя её руки и сказал:       — Не люблю курящих омег, не могла бы ты соблюдать дистанцию?       Девушка покраснела и, замявшись, отошла к другим. Все захихикали, как гиены. И я довольно заулыбался вместе с ними. Я поэтому и курил электронки, зная, что брат не переносит запах сигарет, особенно дешёвых.       Мы ещё так постояли немного около деревянного здания, а потом Артём попрощался со всеми и пошёл в сторону нашего дома, спросив меня на ходу, не оборачиваясь:       — Ты со мной?       Конечно же, я пошёл с братом. Пробираясь сквозь влажный холодный туман. Оступаясь и постоянно падая в отсыревший сверху песок. Блуждая пьяным взглядом по широким плечам, маячившим впереди меня.       Мне тогда ещё очень сильно хотелось спросить его, всё ли у нас хорошо? Но мысли путались, язык заплетался, и мой вопрос так и остался неозвученным.       А потом наступил момент, когда всё стало омрачаться тем, что брат полностью переключился на физиотерапию с дядей, помогая ему восстанавливать двигательные функции единственной уцелевшей ноги. Он проводил со стариком часы напролёт, поддерживая его при ходьбе, массируя забитые мышцы, делая физические упражнения, уколы и даже какие-то капельницы из подручных средств. Артём выводил старика во двор посидеть на свежем воздухе. И даже прокатил на новеньком квадроцикле.       Артём со стороны казался мне святым. Да и не только мне. Та же омега Галина, вредная старая стерва, молилась на старшего, занося нам иногда свои соленья. Или наблюдала за успехами Толика не без помощи Тёмы из своего двора.       И молодые омеги нет-нет да и заходили сами вечерами, чтобы позвать брата погулять, и он иногда уходил. Конечно, он звал в такие моменты меня с собой, но он не мог не знать, что я откажусь. Видеть лишний раз лица этих деревенщин, особенно Гоги, мне не хотелось. И я оставался дома. Смотрел сериал, сидя на постели и поджав под себя ноги, но мысли были далеко от происходящего на экране. Я видел брата и шкур, трущихся рядом с ним вокруг да около. Тщательно обнюхивал его одежду на наличие чужих феромонов, когда он спал. И… да. Я лазил в его телефоне, пока он сладко сопел в подушку.       Но всё было чисто. Никаких подозрительных диалогов. Никаких пошлых переписок или обмена нюдсами. Всё до простого скучно. Пару скачанных книг по квантовой физике. Скачанные учебники, которые он, оказывается, не забывал читать в свободное время, в отличие от меня. И одна неудалённая фотка Олеси, которую я без зазрения совести удалил вместо него. А на заставку поставил фотку водопада, у которого мы провели незабываемый вечер. Полный пустых разговоров о размытом светлом будущем и тёплых нежных касаний друг друга.       Водопад, потому что я хотел, чтобы, глядя на него, он думал обо мне. Пилить совместную фотку на рабочий стол было бы зашкварно, а вот водопад — как-то более глубоко, что ли… Да и никто ничего не поймёт, кроме нас двоих…       Август показался мне неприветливо холодным. Небо затянуло серыми тучами, но местные продолжили выходить в море за рыбой. Ловить дичь и собирать ягоды: чернику, морошку, голубику. Они уходили компаниями спозаранку, уезжая на своих квадроциклах и вездеходах. И возвращались почти вечером с полными улова вёдрами и корзинами.       Конечно же, Толик спровадил меня в компании соседей ходить за ягодами. Будто бы мне это сильно надо было. Будь моя воля, я бы купил их у местных сколько надо на зиму и не парился. Но хозяином ситуации был дядя, и он «любезно»… нет, попросил меня пополнить его запасы. И я пошёл.       Утром рано на рассвете, надевая противный болоньевый костюм и подгон от Галины в виде лёгких резиновых сапог, так как нога у нас оказалась одного сорокового размера, я проклинал всё на свете.       Я искренне не понимал желания Толика спровадить меня за ягодами, но когда увидел, что с нами едет внучка соседа, кучерявая омежка с невыразительной внешностью проходной дворняги, то сразу понял, что это был за приёмчик. Свести, значит, нас захотели.       Девчонка, самая обычная. Так же, как и я, без настроения. Замотанная в хлопковый платок, из которого выбивалась пара кудрей. Она лениво шагала, держа в руках голубое ведро в цвет её узких джинс.       — Это Арина, наша внучатая племянница, — представила омегу Галина.       — Ба, я сама бы представилась, если бы захотела! — фыркнула омега и рванула быстрее за дедом Гришей.       — Ты не обращай внимания, она всегда такая грубиянка!       Галина за спиной несла огромную котомку. И куда им было столько ягод?       Я лишь промолчал, не желая лишний раз сотрясать воздух.       Как выяснилось позже, омега тоже не была в восторге от тусовки ранним утром в лесу, выступая услужливой прикормкой для местных диких комаров. Арина лениво собирала ягоды, по большей части себе в рот, чем в ведро.       Галина, как зашла в черничник, так согнулась над ним, и больше я не видел, чтобы старуха вообще разгибалась.       Я тоже неохотно срывал ягоды с кустарника, мысленно матерясь на кровососов, что облепили с ног до головы и лезли без конца в глаза и нос.       Мне, значит, ягоды с омегами собирать, а Тёму на охоту зовёт. Старый козёл! Срывая тёмные крупные ягоды, я точно решил, что ноги моей здесь больше не будет. Всё-таки займу денег у друга и куплю старику ягод столько, сколько нужно. А пока продолжал кормить собой комаров и себя лесной ягодой.       Домой я вернулся с полупустым пятилитровым ведром и с порога заявил, что это был первый и последний раз, когда я ходил за ягодой. Дядя открыл было рот, чтобы возразить мне, но я его резко оборвал:       — Я куплю тебе ягоды у соседей! Они всё равно собираются туда теперь таскаться каждый день, так что не вижу никаких проблем. Прошу от меня наконец отъебаться с этой темой, ладно?!       Я зыркнул на застывшего в замешательстве альфу и на брата, что вопросительно посмотрел на меня из-за кухонного стола, за которым он поглощал свой теперь уже ужин.       — Не спрашивай ничего, — сказал я старшему и пошёл в баню, чтобы смыть с себя грязь и пот.       Баня была холодной. Пришлось сначала таскать дрова. Топить буржуйку. Наблюдать, как горят поленья, как языки пламени постепенно овладевают ими.       Почему даже Толик решил за меня, что мне нужна омега? Почему? Я разве кого-то просил? Никого и никогда! Я понимал, что рано или поздно мне придётся сорвать ширму и признаться перед родителями, что я не такой, но я не мог подставлять Тёму.       И теперь оставалось всего ничего: либо разорвать семейные узы и скрыться, либо просто скрыться. Шифроваться. Общаться только по праздникам и то формально. И я этого хотел и не хотел одновременно. Всё было так сложно. Так запутанно.       Тёма. Он был слишком домашний. Мамина гордость. Да что там?! И папина тоже. Тот самый сын маминой подруги. Все им восхищаются, все хотят. И я туда же. И выступаю последним эгоистом, когда хочу утащить его за собой на край света. Хочу, чтобы он был только мой и больше ничей. Ведь я и так принадлежу ему давным-давно душой и телом.       Хотя, если сейчас посмотреть, мы и так на краю света. Побережье полуострова Канин, дальше только Белое море, входящее в Северный Ледовитый океан, и Северный полюс, закованный в тонны льда…       Но здесь были омеги, были лишние глаза, направленные на нас. Здесь мы были не одни и под ударом социального осуждения. Если моя броня была прокачана многолетним опытом самоистязания, то Артём к такому был просто не готов, и я его понимал.       Тёма ломался не до конца, не понимая, что на самом деле он хочет. Что им движет. Потому что, несмотря на свою альфа-самцовость, он был слишком удобный. Удобный для всех, кроме себя. Он даже сблизился со мной только из-за того, что я в тот самый уязвимый момент на него бессовестно надавил. Пролез внутрь него, как песок в мокрые трусы, и осел там неприятным толстым слоем. Липнущий к коже, раздражающий её.       Когда в бане стало достаточно тепло, а вода согрелась, я набрал себе полный таз воды и стал с остервенением оттирать своё тело. Хотелось простого человеческого встать под мощные струи душа и постоять так минут тридцать, отпуская из головы все тревожные мысли. Но в руках моих была мочалка, а вода только в широком зелёном пластиковом тазике. И я лениво намыливал тело, гипнотизируя противоположную стену, обшитую потемневшей вагонкой.       Надо было поговорить с Толиком, сказать, чтобы отстал от меня со своими омегами, но старый альфа и так слишком пристально за мной наблюдал, и я боялся, что этот разговор свернёт куда-то не туда. Туда, куда мне не нужно. Поэтому я был на девяносто процентов уверен, что проглочу эту дядину выходку. Ничего не скажу.       Я зашёл в парилку и сел на тёплую деревянную, грубо сколоченную скамейку. Температура здесь уже была приличная. Может, градусов восемьдесят. Слегка загорелая кожа тут же покрылась испариной. Я закрыл глаза и облокотился на горячую стену парилки. Перед глазами замелькали кусты черники и тишина. Звенящая. Одурманивающая. Слегка надменная тишина тайги. Иногда разбавленная разговорами соседок.       Мысли в голове путались. Хаотично скакали от Тёмы к дяде, от дяди к родителям, иногда всплывали даже об учёбе и снова к брату. И так по кругу. Голова была готова взорваться от перенапряжения. И лишь кусты черники, мелькавшие перед глазами, помогали успокоить этот ураган.       Я понимал, что дядя скоро будет ходить, постепенно вернётся в свою привычную жизнь, перестав быть просто разговаривающей частью интерьера.       И можно, да даже нужно, было бы свалить перед Новым годом или после, потому что жить по чужим правилам было просто невыносимо. А вносить коррективы было неприлично, ведь со своим уставом в чужой монастырь не ходят…       И я ждал. Чего — сам не понимал. Чего-то ждал, какого-то сигнала свыше, чтобы что-то поменять. Изменить. Но всё оставалось на месте, словно время застыло…       Артём       Имбирный чай, купленный в местном магазинчике, неприятно покалывал язык, но это было совсем не то. Феромон, который принадлежал моему брату, был поистине многогранный. Свежий, приятный, с горчинкой и непонятным послевкусием. Одурманивающий. Опоясывающий. Стоило ему появиться в поле моего обоняния, как я начинал нервно сглатывать, потому что то, чем мы занимались, когда оставались наедине, было неправильно.       Не просто неправильно, а даже мерзко моментами, но когда похоть накрывала с головой, а в ушах стоял оглушающий звон, все принципы и установленные нормы шли нахер. Далеко и надолго. Пока я вжимался своим телом в другое податливое тело… альфы. Да, блять, не просто альфы! А моего, мать его, брата!!! Родного младшего брата. Что смотрел на меня с вожделением почти всегда, за исключением тех моментов, когда мы были не одни или когда он злился.       Я брал его сколько угодно, когда и где придётся, и он ни разу не был против. Всегда был готов и в сексе сам охотно перетягивал инициативу. Он был самым настоящим чертёнком. Не чёртом, а именно чертёнком, что шептал мне пошлости на ухо, уговаривая зайти всё дальше и дальше.       Спуститься с ним в преисподнюю, чтобы сгореть заживо от стыда, если вдруг всё вскроется. И я шёл. Покорно следовал его зову в те моменты, когда разум отключался под натиском похоти и внутреннего желания.       А потом всё заканчивалось. И после очередного испытанного оргазма меня накрывало не по-детски самокопание. Кто я после этого? Грёбаный извращенец, что трахает младшего брата?! Ничтожный кусок дерьма, что каждый раз ведётся на поводу у своей похоти, но не только похоти…       Было в этой тяге к младшему что-то ещё. Более глубинное, уходящее корнями в детство. Когда я ложился на его крошечную постель и читал ему сказки по слогам, а он засыпал у меня на плече, пуская слюни. В те дни, когда я брал вину за разбитую вазу на себя. В дни, когда раздавал тумаков его обидчикам в старшей школе. Я всегда его любил, но как брата. Моего младшего братишку… А что теперь?       Теперь я пользовался им. Он предлагал себя, а я брал. Брал, потому что мог. Но я не был до конца честен с Арсением. Я знал, что всё, что происходит в Шойне, останется в Шойне, потому что я не собирался полностью переходить «на сторону зла». Мой разум отчаянно цеплялся за то, что было, по-моему, правильно.       Я был слишком правильным для всех и не мог отказаться от этого амплуа, даже когда по пояс забрался в грязь. Маска хорошего мальчика слишком прикипела к моему лицу, и я не мог её уже снять. Я чётко видел свою дальнейшую жизнь, и в ней не было места Сене не как брату. Просто не было и всё.       Я не расстался с Олесей. Как только Сеня вышел в тот вечер греть мне еду, я тут же достал омегу из ЧС и удалил отправленное, но не прочитанное сообщение.       Я создал второе пространство. Приватный режим. И теперь мог спокойно общаться со своей омегой. Сам не знал, зачем это сделал, но чем больше времени проходило с того момента, тем больше я вяз в этой трясине грязи и непринятия нашего инцеста.       Олеся ни о чём не догадывалась. Я не всегда мог брать от неё звонки, ссылаясь на плохую связь. И вообще просил её дожидаться, пока сам первый выйду на связь. И моя девочка терпеливо приняла новые правила. Ни разу не возразила. Идеальная омега, для того чтобы создать с ней семейный очаг. Я хотел семью. И детей в будущем. Чтобы семейные снимки были развешаны по дому в позолоченных рамках.       Сеня мне не мог этого дать. С Сеней я был здесь и сейчас. Обменивался слюнями и другими жидкостями. И это было хорошо. Даже, можно сказать, удобно. И я чувствовал себя мразью, когда прижимал к себе стройное худощавое тело. Когда вылизывал его, как сранное похотливое животное, потому что хотел. Возбуждался на его пирсинг, феромон.       Меня умиляла его ревность, но и местами раздражала, когда её было чересчур много. А много её было почти всегда. Я видел, как он захлёбывался в ней. Лазил по моему телефону. Все его передвижения по моим приложениям в поисках компромата можно было легко отследить в статистике телефона. Двадцать минут шерстил Телеграм, десять — ВКонтакте, пятнадцать — залипал на мою галерею.       Младший чувствовал, что что-то шло не так, но оставался до конца в неведении.       Там, на водопаде, в холодной воде, он словно чувствовал моё двойное дно и почти отчаянно просил не обижать его. Не поступать с ним плохо, не предавать, но… Я никогда и не был на его стороне, лишь воспользовался тем, что мне добровольно предложили.       С августом пришла и новая моя забота. Восстановить двигательные функции в почти атрофированных мышцах дяди. Задача была не из простых, но я самоотверженно принялся ставить Толика «на ногу». Изо дня в день. Терпеливо вкладывался в дядю. Все свои силы и медицинские знания. Задействовал все свои ресурсы. Ведь в первую очередь для этого нас отец отправил сюда. Получалось очень плохо, но я понимал, что не всё сразу, и шаг за шагом вместе со стариком шёл к нашей общей цели.       Незаметно полярный день сдал свои позиции, и по ночам наконец-то стало темнеть. Мы часто выбирались куда-нибудь с Сеней именно под покровом ночи.       Оставив все дела и заботы далеко позади, мчались по пескам в непроглядную тьму и неизвестность. Жгли костры, которые так любил младший. Смотрели на звёзды, закутавшись с носами в тёплые зимние куртки, несмотря на то, что на дворе всё ещё было лето.       Сеня мне рассказывал о созвездиях. Что человек с хорошим зрением может увидеть ночью в ясную погоду около двух-трёх тысяч звёзд. Но для большинства из нас они кажутся абсолютно одинаковыми. А самое большое созвездие — Гидра, площадь которого занимает более трёх процентов звёздного неба. И самая яркая звезда созвездия Гидра — Альфард. Сложно представить, но эта звезда в сорок раз больше Солнца. И я представлял себе всё это, вглядываясь в ночное небо и выдыхая изо рта тёплый пар.       А потом я делился с братом квантовой физикой. Что в квантовой физике существует множество необъяснимых вещей, парадоксов, над которыми бились умы лучших физиков планеты и на которые до сих пор нет ответа. Которые волнуют и меня, всегда волновали. Сеня был единственным человеком за всю мою жизнь, кто реально слушал и слышал меня. Задавал вопросы о том, что такое квант и квантовый скачок, а я с удовольствием отвечал.       И эти моменты для меня были поистине прекрасны. Лучше, чем секс. Лучше, чем моя далёкая мечта о том, чтобы завести нормальную ячейку общества. Лучше, чем всё, что было до, и, наверное, лучше, чем всё, что будет после. Моменты, которые останутся в памяти до конца моих дней.       И я не знал, когда именно придёт конец нашей интрижке, но очень надеялся, что мы поймём друг друга и разойдёмся на хорошей ноте. Возможно, будем дружить семьями. Ведь не станет же младший вести затворнический образ жизни? Не бросит же он свою семью только потому, что предпочитает подставляться под других альф. Можно же совмещать. Он обязательно что-нибудь придумает. Найдёт какую-нибудь золотую середину, в которой будет место и мне, и нашим родителям, и ему самому.       А по-другому просто и не могло быть. Я искренне был убеждён в том, что семейные узы — это сакрально, это то, от чего нельзя отказаться, даже если ты какой-то не такой и твоя неправильность ставит под угрозу спокойствие семьи.       Сеня обязательно всё поймёт, когда повзрослеет. Ведь он мой брат. Родной. Как там говорится? Если любишь — отпусти. Как нельзя подходящая формулировка для нашего случая.       А пока думать о том, что произойдёт в будущем, было рано, и я просто жил. Выхаживал дядю, делал всю грязную и тяжёлую работу. Уставал, как собака, и, приползая вечером в постель, чувствовал любовь. Такую неправильную и грязную любовь моего младшего брата. И она меня согревала, расслабляла, окрыляла… Но когда-то это всё должно было закончиться. Да, когда-то, но не сейчас…