Эхо с помехами

У Лос-Анджелеса была привычка поглощать людей целиком, особенно в такие ночи, как эта - влажный воздух липнет к коже, как дурное воспоминание, которое остается, сколько бы ты ни пытался от него избавиться. Билли Айлиш сидела в угловой кабинке «Спутника», дайв-бара на Сансете, который больше походил на реликвию, чем на горячую точку. Это было одно из тех мест, где неоновая вывеска мерцала ровно настолько, чтобы придать атмосфере туманный, ненадежный оттенок, а музыкальный автомат играл песни, которые устарели на два десятилетия, но почему-то все еще пользуются популярностью, как будто были написаны вчера. Ее не было на месте. Черт возьми, она даже не должна была выходить. Ее команда забронировала для нее стерильный номер в отеле с обслуживанием словно в больнице, но в тот день Билли будто сорвалась с поводка. Ей двадцать три, и она все еще борется с невидимыми стенами, которые слава воздвигла вокруг нее. Сегодня вечером ей просто хотелось шума — настоящего шума, а не организованного клубного хаоса. Толстовка с капюшоном, низко надвинутым на глаза, мешковатые джинсы, скрывающие ее фигуру, и кроссовки, потертые от слишком частых неспокойных прогулок. Невидимая или достаточно близкая к этому. Бармен, не спрашивая, налил ей неразбавленного виски. Она потягивала его, наблюдая за залом, как будто это был документальный фильм, в котором она не снималась. Тогда-то она и обратила на него внимание: лет двадцати пяти, возможно, с копной темных кудрей, которые выглядели так, словно этим утром они подверглись жестокой борьбе и проиграли. Он стоял у стойки бара, опершись локтями о поцарапанное дерево, и что-то рисовал в потрепанном блокноте. Не в телефоне, как все остальные, а рисовал, проводя карандашом едва заметные линии по бумаге. Рядом с ним, забытая, стояла полупустая пинта IPA. Он заметил, что она пристально смотрит на него. Не в пугающем смысле, но так, словно он почувствовал тяжесть ее взгляда через всю комнату. Он поднял взгляд, и его карие глаза на мгновение задержались на ней, затем он улыбнулся — слегка, криво, как бы говоря: Я вижу тебя, но не придам этому значения. Она отвела взгляд первой, чувствуя, как по шее разливается жар. Глупо. Она была чертовой Билли Айлиш; парни больше не заставляли ее чувствовать себя подростком. Но он чувствовал. Или, по крайней мере, он не пялился на нее. Когда он, наконец, собрал свой блокнот и направился к выходу, он остановился у ее столика. - Бурная ночь? - спросил он тихим голосом, перекрывая напев какого-то старого трека Strokes. Она пожала плечами, крепче сжимая пальцами стакан. - Бурная жизнь. Он усмехнулся, мягко и искренне. - Честно. Я Алекс. Если ты хочешь остаться здесь, музыкальный автомат ест четвертаки, но играет Спрингстина, как будто это терапия. - Билли, - сказала она, удивив саму себя. Без фамилии, без притворства. Он кивнул, как будто это было все, что ему было нужно, и бросил ей четвертак, прежде чем исчезнуть в ночи Лос-Анджелеса. Она вставила его в автомат. В баре зазвучала песня «Танцующие в темноте», и впервые за несколько недель она почувствовала, что узел в ее груди немного ослаб.

***

Алекс Ривера прожил в Лос-Анджелесе три года, преследуя призрачную мечту: снимать независимые фильмы, которые никто не смотрел, но все притворялись, что любят. Днем он работал звукорежиссером в студии среднего уровня; по ночам он посещал такие места, как «Спутник», где Wi-Fi был бесперебойным, а разговоры - настоящими. Он узнал ее в ту же секунду, как их глаза встретились — эти огромные голубые глаза, которые смотрели на него с тысяч журнальных обложек. Но Билли Айлиш в толстовке с капюшоном, склонившаяся над виски, как будто она была просто еще одной страдающей бессонницей? Это была та ее версия, которую мир еще не превратил в товар. Он не написал об этом своим приятелям. Не стал публиковать загадочную историю. Просто шел домой, в свою квартиру-студию в Эхо-парке, зажав блокнот подмышкой, и ее голос - возможно, воображаемый - из песни с музыкального автомата звучал у него в голове.