О некоторых вещах, которые когда-то казались мне само собой разумеющимися

— Совсем другое дело, посмотри! Джавад послушно посмотрел в широченное зеркало в коридоре примерочной. Сначала на Дори — та сидела на диванчике, болтая ногами, и улыбалась так, будто нашла среди песка драгоценный самородок. Потом на себя. Как-то даже царапнуло по самооценке. Джавад себя глупым человеком не считал. Совершенно. И во многих вещах, на поверхностный взгляд совершенно одинаковых, мог найти немало отличий, но… К новеньким водолазкам — на нынешнюю Дори смотрела с таким теплом, какового и близко не доставалось прежним пяти, — это явно не относилось. — Ну наверное, — дипломатично сказал Джавад. Пожал плечом; на плече качнулась бирка. Ещё раз посмотрел в зеркало. На Дори. На её улыбку. Она таскала его за подарками, твердя, что публичный образ… или как там… очень важен; он не возражал, но вообще-то, как бы ни глупо, настоящим подарком — была эта вот её улыбка. Он же видел, как она подбирает тряпки себе. Там она так не улыбалась. Смотрела в зеркало как-то неприкрыто хищно, восторженно и издевательски одновременно; взбивала очередную пышную эксцентричную шмотку, манерно кусала дужку крупных очков — и будто как-то зло упивалась всем этим, будто сама в себе видела гротескного, нелепого клоуна, который своей нелепостью напоказ наслаждается. Многое из одежды ей доставляли на дом, и вот там, когда она примеряла… это хищное в глазах горело так ярко, что даже Джаваду порой становилось не по себе. Подарки для него она выбирала иначе. Хватала и тащила сквозь девять кругов примерочных — а он стоически терпел и ждал, когда её глаза вспыхнут этим странным, иррациональным теплом от какой-нибудь новой водолазки. Когда они вышли в атриум, Дори сказала: — Вытяни руку. Браслет был тонким, но солидным: из чёрной экокожи, с неброской бусиной явно драгоценного металла. Джавада кольнуло тёпло-горьковатым дежавю; может, поэтому он ляпнул: — Спасибо. Слушай… тебя так развлекает меня наряжать, что мне иногда кажется, будто ты когда-то в игрушки не наигралась. Ну знаешь, подбирать им наряды, всякое такое? Дори не то чтобы поменялась в лице — но что-то появилось в нём… странное? К интуиции Джавад относился настороженно, но с Дори такие вещи чувствовал. Необъяснимо. На кончиках пальцев. — Не угадал, — глядя в глянцевую даль атриума, ответила она. — Я как раз была к этому почти равнодушна. А вот Авиталь наряжать игрушки обожала, много чего сама шила… Они шли вдоль балкона, и Дори рассказывала, а Джавад чувствовал — кончики пальцев начинало покалывать от того, как оно сейчас слишком складно, тягостно и окончательно выплеталось воедино. Дори всё понимала; Дори всё воспринимала как должное, разве что с тем едва уловимым оттенком странного в лице. Дори знала, что спасла сестру — и в то же время за годы, что они с Джавадом потратили на спасение близких, неуловимо от сестры отстранилась; точнее, очужела всей своей семье, но если с родителями особенной близости, положа руку на сердце, и не было, то… Так всё повернулось — гротескно, нелепо и странно. Дори говорила, конечно, не об этом, а о резиновых сапогах для кукол и рубашке из шторы для здоровенного плюшевого медведя; но рассказывала — об этом. — Она сказала, если ремиссия продлится, она попробует поступить на дизайнера… не знаю, подала ли документы, впрочем. Джавад поднял голову; на стеклянном потолке атриума под неярким солнцем дотаивал последний снег февраля. Учебный год начинался в марте; все сроки, конечно… Джавад ничего не сказал. Нашёл руку Дори, молча коснулся ладонью ладони. В ответ она чуть заметно — одними глазами — улыбнулась; и скользнула по его запястью вдоль нового браслета кончиками пальцев.