Вернуть Прометею

      – Латте-айс для Джинни и эспрессо-тоник для Феликса готовы!       Хенджин подошел к бариста, поблагодарив за кофе, на что та мило улыбнулась, продолжив заниматься своими делами. Сотрудники Старбакса выглядели так, словно предвкушали вот-вот наступающее лето, до которого осталось чуть больше пяти часов. Студентов стало заметно меньше, а те, кто не успел разъехаться из кампуса, кутили дни напролет, раскидавшись с последними долгами по учебе. Кампус менялся на летние месяцы, превращаясь почти в курортный городок, где не было места мыслям и разговорам об учебе. Хенджин и сам не хотел думать про Шестерку – все предметы были зачтены, включая те новые курсы, что он выбрал в последний момент. Он умудрился даже подтянуть хвост по графике за Феликса, который старался, как мог, но все равно не поспевал за программой, будучи далеким от академических стандартов.       В музей Манетти Шрем попала еще одна картина Хенджина, дав начало серии, которую он обещал завершить к августу. К новому учебному году художественный музей в зале с работами студентов Калифорнийского университета сможет представить стадии принятия горя в исполнении кисти Хвана Хенджина.       Идея родилась сама собой.       Первой картиной, что сдал Хенджин, было «Отрицание» – то самое состояние страха, когда он не был готов признавать произошедшее с собой, собственное мироощущение и то, как на него повлияла травля. Следующим стал «Гнев». Над «Торгом» придется хорошенько поработать в июне.       Девчонки-студентки, когда Хенджин присел за соседний с ними столик, развернулись, засюсюкав. Сволота, спрыгнувший с плеча Хенджина, обнюхал новых знакомых, но не смог уйти далеко благодаря красной шлейке.       – Хватит кадрить девчонок, – попросил Хенджин, на что Сволота фыркнул, обнюхивая ладонь довольной девушки, – а то твоя «мамаша» оскорбится, что ты променял его на более миловидное личико.       Впрочем, это был фарс. Никто, даже самые красивые по меркам Хенджина девушки и рядом не стояли с Феликсом.       Потеряв интерес к соседкам, Сволота заинтересовался стаканом с эспрессо-тоником, в пластиковую крышку которого попытался засунуть длинный нос. Дырка для толстой трубочки была недостаточно большой, чтобы у него хоть что-то получилось.       «Мамаша» Сволоты влетел в Старбакс, глядя в телефон и, судя по тому, как строил глазки в камеру, вел прямую трансляцию для подписчиков. Феликс замер на пороге, а потом быстро огляделся. Он заметил приподнятый стакан Хенджина и тут же подошел к столику, пихая его бедром, чтобы усесться рядом. Хенджин успел разве что всунуть ему в руки эспрессо-тоник, отвоевав его у Сволоты. Хорек вцепился зубами в пальцы Хенджина мести ради.       Феликс проговорил в камеру:       – Меня возненавидят все посетители Старбакса, потому что это очень неприлично – вести трансляцию в общественном месте, но я сейчас заберу Джинни, и мы пойдем гулять, – он наклонился к плечу Хенджина, пьющего свой латте-айс, чтобы тот попал в кадр, – скажи привет.       – Привет, – коротко бросил Хенджин, поймав Сволоту, и, не обращая внимание на его возмущения, приподнял зверюгу повыше, чтобы прикрыть собственное лицо, – он тоже говорит вам привет.       На самом деле посетителям Старбакса было совершенно наплевать, что Феликс трещал за одним из столиков. Тут все давно привыкли к студентам на созвонах и прочей ерунде.       – В точку, – Феликс потрепал Сволоту по голове, получив кусь за палец, и продолжил: – Так, на чем мы остановились? Давайте последние три вопроса на сегодня. Вы спрашивали, смотрел ли я неделю моды в Риме. Да, к сожалению, не прямую трансляцию, но я глянул запись. Думаю, могу потом сделать обзор лучших образов, которые мне приглянулись. Сразу скажу, что на первом месте у меня рекламная кампания католичества от Дольче и Габбана. Модели ходили в сутанах и мне захотелось помолиться под конец шоу. Идем дальше, – он мотнул комментарии подписчиков, заметив, видимо, интересный. – «Стал бы ты самостоятельно шить свадебное платье для своей невесты или выбрал кого-то из именитых дизайнеров?».       Феликс даже фыркнул, сделав глоток своего напитка.       Хенджин покосился на него, радуясь, что в трансляцию попадало только его плечо, без лица. Не хотелось сидеть и сдерживать эмоции. Хенджин поправил на голове кепку, усмехнувшись, что Феликс ее не узнал – та самая, с пирсингом на козырьке, которую Хенджин случайно стащил у него несколько месяцев назад. Видимо, Феликс не заметил пропажу из-за того вороха вещей, что был у него в принципе.       – На самом деле, – подумав, ответил Феликс, – решение о свадебном платье принимать должен не я, а теоретическая невеста. Если моей девушке захочется, чтобы я одел ее на нашу свадьбу, круто. Но, на мой взгляд, Вера Вонг вне конкуренции. И не надо мне говорить, что это слишком банально. Классика есть классика.       Феликс, оглянувшись на Хенджина, кивнул в сторону выхода, когда допил свой напиток в пару больших глотков. Хенджин же цедил холодный латте, потому что слегка переборщил с утеплением – несмотря на вечер, воздух был достаточно теплым, из-за чего в вязаном кардигане, подаренном Феликсом, было немного жарко. Хенджин закинул Сволоту на плечо и поднялся из-за стола, улыбнувшись, когда девочки за соседним столиком распрощались с их питомцем.       Хенджин из вежливости махнул им ладонью, а потом догнал стоящего у выхода и ожидающего его Феликса. Тот, выпустив Хенджина на улицу, продолжил, стараясь поторопиться с завершением трансляции:       – Вот этот вопрос мне нравится, – хохотнул он, вызвав у Хенджина интерес. Феликс покосился на него, притершись плечом к плечу. – Подписчики спрашивают, нравится ли тебе мой лук?       Хенджин приподнял бровь и оторвался от трубочки в стакане, которую сжимал зубами.       – Это точно их вопрос, а не ты напрашиваешься на комплименты? – впрочем, строить полное сомнений выражение лица Хенджин долго не смог, потому что улыбнулся, стоило Феликсу оскорбленно ахнуть. – Ладно, дай подумать.       Хенджин сделал шаг в сторону, чтобы получше рассмотреть Феликса с ног до головы, который, конечно же, не мог не выпендриваться. Впрочем, он и закутанным в простыню смотрелся бы шикарно, что уж говорить об узких драных джинсах самого темного черного цвета, что он смог найти, клетчатой юбки-баски и спортивной безрукавки, которую он спер, кстати, из шкафа Хенджина, когда перебирал его незатейливый и скудный гардероб.       – Восемь из десяти, – ответил Хенджин в камеру телефона Феликса на потеху его подписчикам. – Завтра первый день лета, а этот идиот в шапке-бини.       Упоминать, что ему безумно нравилось, как они оба сочетались в своей черно-красной гамме, Хенджин не стал.       – Зато ты в моей кепке, – заметил-таки Феликс обиженным тоном. – Вор.       Хенджин на это подцепил край его безрукавки, молча давая понять, что не стоит выпендриваться. Феликс вздохнул, принимая поражение, а потом добавил в камеру:       – Я никогда не смогу стать для Джинни десять из десяти. Он у нас поклонник классической живописи, а я… Поп-арт? – предположил он, решив отшутиться. – Что-то от Энди Уорхола.       Хенджин фыркнул и, обхватив трубочку губами, ответил себе под нос:       – Скорее от Жана-Мишеля Баскии.       – О, – воодушевился Феликс, – его коллаба с Рибок! Легенда!       Хенджин не мог не согласиться. Да, он был большим знатоком классической живописи, но это не значило, что Хенджин не мог по достоинству оценить современное искусство. Один такой эффектный экспонат шагал с ним в ногу, позволяя ухватить себя за запястье, чтобы перевести через дорогу на пешеходном переходе. Когда они оказались в зеленой зоне, Хенджин спустил Сволоту на траву, а Феликс спешно распрощался с подписчиками, обещая выйти на связь уже после прилета в Сидней.       Они направлялись в сторону пляжа, чтобы провести последний вечер перед длительным отъездом Феликса вместе. Хенджину легко удавалось не надумывать лишнего по поводу их взаимоотношений, потому что первостепенной целью поставил… себя. Хенджин все еще не знал… ничего: о намерениях Феликса или чувствах. Недомолвки оставались недомолвками, все ситуации – Ситуациями Шредингера, пока никто не обрек все несказанное в слова, а Хенджину было достаточно присутствия Феликса рядом, чтобы двигаться вперед.       Феликс убрал телефон в карман и присел у ног Хенджина, чтобы потрепать по холке Сволоту и вручить ему игрушку: маленькую вязаную мышь. Тот рвал их на мелкие клочки по пять штук за неделю, а Феликс не переставал выдавать ему новые.       Когда он поднял взгляд снизу вверх – открытый и сияющий, у Хенджина на мгновение пересохло в горле, вот только додуматься сделать глоток своего латте-айс не получилось. Хенджин как завороженный смотрел на медленно появляющуюся на лице Феликса улыбку. Обращенную к нему, Хенджину.       – Нравится то, что видишь? – тихо рассмеявшись, пошутил Феликс.       Да, подумал Хенджин. Пиздец как нравится.       Сволота ускакал в траву, а Феликс проводил его взглядом и вновь поднял лицо, сидя на корточках, чтобы что-то сказать.       Хенджин сглотнул, потому что из горла рвались слова: разные и безумные.       Ты лучшее, что происходило со мной в Америке, Феликс Ли.       Я не могу дышать, когда ты мне улыбаешься.       Можно никогда не отпускать твоей руки?       Пожалуйста, не уезжай.       Пожалуйста, лети в Сидней и дай мне три месяца, чтобы стать снова собой и вытряхнуть из головы и сердца все, что может помешать нам остаться друзьями.       Вместо этого Хенджин сказал:       – Я гей. Извини, что не сказал раньше и скомпрометировал нашу дружбу.       Вот и все.       Было честно признаться ему в ориентации. Человек, который позволял Хенджину себя обнимать или засыпать на своем плече во время просмотра фильмов, должен быть в курсе, чтобы не видеть потом подвоха в излишних прикосновениях. Хенджин касался бы Феликса, даже не испытывая извержения вулкана в животе от одного только взгляда. Но так было честно.       Хенджин не хотел ему врать.       Феликс поднялся с серьезным лицом, словно понял и все остальное, что творилось в голове Хенджина, или собирался напрямую спросить о его намерениях. Единственное, о чем мечтал Хенджин – это кислородная маска. Он чувствовал, что попал в авиакатастрофу и на него ахренительно не было рассчитано парашюта.       – Дышишь? – проницательно уточнил Феликс, забрав поводок Сволоты из пальцев Хенджина и коснувшись его локтя, чтобы придержать в случае необходимости.       Тот сглотнул и сделал глубокий вдох, понимая, что на мгновение попал в вакуум. Проезжавшая по автостраде за их спинами машина просигналила, заставив прийти в себя.       – Да, но мне самую малость хочется, чтобы я оказался в международном розыске, и снайпер из ЦРУ прямо сейчас выстрелил мне в голову с крышки вон того здания.       Феликс прыснул, помотав головой, и не нашел иного решения, кроме как обнять Хенджина, прижав к себе. Хенджин неловко устроил руку у него на талии, чувствуя родное уже тепло.       – Спасибо, что поделился, – прошептал Феликс ласково на ухо, – для меня безумно ценно твое доверие.       Хенджин, не веря, что мог получить в ответ столько уверенности и спокойствия всего в одной фразе, притиснул Феликса, крепко сжимая в объятиях, и уткнулся носом в его плечо.       – То есть снайпера не будет?       – Это слишком драматично даже для тебя, придурок, – заверил его Феликс, повторяя их любимую уже фразу. – Но, когда вернусь, обещаю найти полигон для страйкбола, чтобы ты просублимировал эти свои мечты о пулевых ранениях.       Хенджин не понимал, как Феликсу это удавалось: делать Хенджина бесстрашным.       – Посмотрим правде в глаза, – отстранившись, усмехнулся Хенджин. – Ты не в состоянии отыскать даже собственные носки, Ликс.       – Я всего один раз пришел в разных! И это было намеренно! – Феликс отпустил его и принялся горячо причитать, пока Хенджин дорвался до остатков латте-айс, чтобы промочить горло.       За стаканом он спрятал широкую счастливую улыбку.       – Уверяй себя, бэйби, у тебя отлично получается.       – Так, моя очередь, – прервав смех Хенджина, едва не подавившегося своим раменом, напомнил Феликс. – Кто твой первый краш?       Хенджин не долго раздумывал над вопросом, но все же на мгновение его взгляд устремился к темной полосе воды, словно в голове было несколько весьма горячих вариантов. Хенджин, поймав палочками кусок говядины, запихал его в рот, пытаясь не обжечься, а потом ответил:       – Патрик Суэйзи.       Феликс разразился хохотом так громко, что даже закашлялся. Были все шансы, что он умрет, представляя маленького пубертатного Хенджина перед телевизором, когда тот осознает себя.       – «Грязные танцы»? Серьезно?       Хенджин на это только пожал плечами. Что ж, это и правда имело смысл.       – А твой? – развалившись на лежаке поудобнее, спросил Хенджин. Феликс натянул поводок, выдернув из вырытой в песке норы изгвазданную морду Сволоты.       – Миранда Пристли.       Хенджин расхохотался своим очень похожим на хорька смехом.       – Черт возьми, мне стоило догадаться!       Феликс состроил лицо, считая, что не должен оправдываться: Миранда Пристли была его крашихой с того самого момента, когда он впервые увидел «Дьявол носит Прада». Феликс был бы не против, проведи его эта женщина в мир высокой моды. Он бы не был идиотом, как героиня Энн Хэтэуэй, которая бросила любимое дело и все возможные перспективы ради парня с маленьким эго и такого же размера писей.       Феликс, поняв, что сейчас лопнет, влил в себя остатки бульона, чувствуя, что еще немного и рамен потечет у него из носа. Лицо пылало от горячего, поэтому прикупленный в баре стаканчик безалкогольного коктейля пришелся очень кстати. На пляже шумели отдыхающие, а из бара доносились звуки вечеринки – вчерашние студенты провожали последний день весны. Феликс покачивал головой в такт веселой пляжной музыке, радуясь, что Хенджин нашел время погулять перед его отъездом.       Лежак Хенджина стоял вплотную. Он аккуратно ел рамен, не торопясь в отличие от Феликса, а наслаждаясь моментом. От того, что на голове поверх отросшей копны волос, аккуратно подстриженной под вульфкат, болталась его – Феликса – кепка, стало по-игривому смущающе. Словно Феликс умудрился привнести частичку себя в этого безмятежного Хенджина, выбирающегося из своей скорлупы. Ему нравилось думать об этом.       Внутри пузырьками шампанского искрился восторг от осознания сделанного Хенджином важного шага – он признался в ориентации сам. О ней точно не знали ни Минхо, ни Габби. Только, пожалуй, Ай Эн был в курсе, будучи близким не другом, а человеком иной категории: тем, кто был на одной волне в увлечениях и предпочтениях. Видя, каким флиртующим мог быть Хенджин, как умел улыбаться и впадать в детскость, Феликс не был удивлен, что когда-то они с Ай Эном умудрились слегка перейти черту. Это был подходящий момент открыться в ответ, но Феликс посчитал, что не будет спешить. Вечер откровений по поводу ориентации должен был принадлежать только сокровенной тайне Хенджина, а перетягивать внимание с нее на себя было бы попросту некрасиво.       Феликс улегся на бок, наблюдая за неспешно ужинающим Хенджином. Тот обращался с палочками также легко, как и с карандашом во время рисования.       – Если мы засчитываем твой сворованный вопрос про краша, – сказал Феликс, – то теперь снова моя очередь.       Хенджин задумался, оглядевшись по сторонам. Феликс протянул ему спрятанный в песке коктейль, получая кивок в благодарность.       – Почему ты позволил Минхо тереться рядом? – Феликс не намекал на то, что тут замешана симпатия, и очень надеялся, что Хенджин поймет его правильно.       Тот понял.       – Ну, он увязался за мной, когда я был совсем плох. Я же сбежал из Ревелла за три месяца до окончания учебного года, потому что стал чувствовать себя совершенно дерьмово. И вот спустя полгода, когда я довел себя до ручки, я пришел в Шестерку и был не лучшей компанией для общения. Но Минхо тогда приперся в аудиторию моей группы и ходил за мной попятам как маньяк, пока я не согласился познакомиться и вступить в баскетбольный клуб.       Феликс фыркнул, забирая коктейль обратно, чтобы Хенджину было удобнее доедать.       – Это очень похоже на Минхо.       – Да. В этом весь он. Сейчас мне кажется, что я должен был догадаться, почему он ходит следом. Что он все знает. Но Минхо просто заверил меня, что у меня подходящий для баскетбола рост. Я повелся, как лох.       Феликс рассматривал его, улыбаясь.       – Вы друзья, даже если оба это отрицаете.       Хенджин, призадумавшись и поковырявшись палочками в остатках рамена, промычал что-то удовлетворительное.       – Где-то в той части, где мы будем держать друг другу волосы, если нажремся до тошноты.       Феликс расхохотался.       – Ты и мои держал.       Хенджин закатил глаза.       – Не напоминай мне про хэллоуинскую вечеринку! Я все еще не простил, что ты вывалил мне весь внутренний мир на кроссовки.       – Я пытался подружиться.       – У тебя получилось, – в таком тоне сказал Хенджин, что Феликсу расхотелось шутить. Гордость переполнила Феликса за то, что он смог. – Зашел с козырей, так сказать.       – Это чтобы ты точно не слился, – Феликс протянул руку, сам не понимая, хотел он шутливо стукнуть Хенджина или ущипнуть, но тот перехватил его пальцы свободной рукой, отставив рамен на лежак.       Хенджин тихо заметил:       – Была вероятность, что я трусливо сбегу. Я совершенное ссыкло, если честно. Все, что есть между нами, существует благодаря тебе.       В воздухе так ощутимо повисло нечто, что Феликс растерялся: он смотрел в почти черные глаза Хенджина, на его таинственную улыбку и не понимал, какой ящик Пандоры может открыть в эту секунду. Феликсу сложно было убрать взгляд с его рта: блестящего из-за жирной еды и почти алого оттенка от острого. Это не было пошлостью, это было вдохновением. Феликс успел подумать о своем проекте. Он знал, что будет использовать бархат, но теперь понял, какой оттенок ему нужен – как подсыхающая кровь, как портвейн. Как рот Хвана Хенджина.       Когда дышать стало трудно, Феликс отвел взгляд, цепляясь за ночной пляж, шум волн, гуляющих студентов, огоньки на входной двери бара. За что угодно, лишь бы также крепко, как их с Хенджином пальцы держались друг за друга.       Черт, подумал Феликс, возможно, он был в полном дерьме.       Феликс мечтал прогнать это мгновение, избавиться от него бесследно, потому что именно в таких ситуациях можно натворить глупостей. Ему улетать через несколько часов почти на три месяца. Он не мог позволить себе вляпаться во что-то, что провиснет неустойчивой конструкцией вместо того моста, что они с Хенджином успели построить.       – Блять! – Феликс вскрикнул, совершенно забыв, что они были не вдвоем. Сволота, ускакавший за лежак Хенджина, со всей силы дернул поводок, вырвав его из ослабших пальцев Феликса. Он успел поймать пушистого засранца, бросившись вперед – шарахнулся коленкой о пластик лежака и пообещал себе прибить Сволоту, если он выживет, проживая у Хенджина в течение лета.       – Пидор пушистый, – убрав с лица упавшие пряди волос, выругался Феликс. Упал он, занимаясь ловлей, аккурат поперек коленей Хенджина, а они были достаточно острыми, чтобы оставить на боку Феликса пару неприятных синяков.       Хенджин помог ему сесть ровнее, причитая, что грации в Феликсе примерно столько же, сколько в мешке с его спортивной формой. Обижаться на это было бесполезно, потому что, ну, чистая правда. Феликс усадил Сволоту на колени и уселся сбоку от Хенджина. Тот приподнялся, садясь рядом и выглядывая из-за плеча, чтобы посмотреть на засранца. Его острый подборок на плече ощущался тяжело, но совершенно не чужеродно. Феликс откинулся назад, потому что был уверен, что Хенджин поймает – Феликсу нравилась уверенность, ощущаемая, когда он прижимался к его груди. В руках Хенджина было комфортно. Он не давил авторитетом, не пытался подмять или сделать из Феликса девчонку, как многие парни до этого, купившиеся на ангельскую внешность. Хенджин просто был рядом – теплый и живой.       Пальцы Хенджина огладили бесящегося на коленях Феликса Сволоту, а сам он сказал невпопад, опаляя дыханием шею:       – Буду скучать по тебе.       Из Феликса едва не вырвалось предложение поехать вместе с ним. Сердце стучало где-то в горле, потому что озвучить это было самым простым вариантом. Не было проблемы в деньгах на билет или в том, чтобы разместить Хенджина в доме родителей. Он ведь друг, они бы поняли и не были против. Стопорила совсем не неуместность, а то, что Хенджину нужно было время, чтобы обдумать все то, к чему он сейчас пришел в осознании нового себя. А Феликсу нужно было подышать без его присутствия, чтобы не думать о том, как пальцы Хенджина, перебирающие белую шерстку, ощущались бы на собственной коже. Когда Сволота прикусил Хенджина за пальцы, Феликс с ужасом осознал, что и сам сомкнул бы зубы на этих фалангах.       Феликс в панике развернул голову, едва не утыкаясь носом к носу Хенджина. Тот не отстранился, а посмотрел в глаза, взволнованно облизав губы. И развернул кепку козырьком назад, чтобы не мешалась.       – Я тоже буду скучать, – хрипло и почти севшим голосом озвучил мысль Феликс, поняв, что ему нужно вывалить на Хенджина хотя бы часть собственного волнения. – И я в легкой панике, потому что если завтра, точнее уже сегодня, мой самолет упадет, то я не стану великим дизайнером, и мы больше не увидимся. А еще я знаю тебя, и мне кажется, что ты поделился со мной своей болью и тоской. Я боюсь, что ты чувствуешь за это ответственность. Что теперь это все живет и во мне. Ох, твою мать, Джинни, это все не то, я понятия не имею, что несу.       Феликс правда, черт возьми, хотел смотреть ему в глаза. Но взгляд сам собой скользил к губам – наверное, целоваться с Хенджином сейчас было бы по вкусу как съесть говяжьего рамена. Жаль, что Феликс был сыт. Он понял, что воздуха через ноздри уже недостаточно и он делает вздохи ртом. Осталось только умереть от гипервентиляции, какой недостойный конец.       Хенджин не отстранялся, сидя так близко, словно достаточно одного движения, чтобы они сделали что-то, о чем потом пожалеют.       Феликс внутренне взмолился: «Будь сильнее меня!».       Хенджин усмехнулся, развеивая момент:       – Если твой самолет разобьется, Ликс, обещаю, я запомню тебя охуенным.       Господи Иисусе, подумал Феликс, это худшее и одновременно лучшее, что мог сказать ему Хенджин перед разлукой на целое лето.