Railway: Ветер перемен

Я лежала на боку, прижатая к его груди, и сквозь щель в шторах пробивался тусклый серый свет. Пять утра. Мой взгляд упал на его руку, лежащую на мне поверх одеяла. Вчера эти пальцы впивались в мои бёдра с такой силой, что могли остаться синяки. Сейчас они просто лежали, согревая меня. И в этой разнице был целый мир. Я осторожно перевернулась, боясь его разбудить. Он спал на боку, лицом ко мне. Его обычно выразительные, острые черты сейчас были размыты и беззащитны. Тёмные ресницы лежали на скулах, его манящие губы слегка приоткрыты. Ни капли от того бога сцены или того одержимого страстью мужчины. Просто Чан. Мой Чан, здесь, со мной. Но тут же, как тень, подкралась пустота. Та самая, что я почувствовала вчера, когда он ушёл. Та самая, что преследовала меня на балконе. Та самая, что заставила напиться почти до беспамятства. Та самая, что решила, будто выстрел будет спасением. Та самая, что чуть не заставила меня сбежать с его концерта в Тайване. Та самая, что вынуждала до упадка бежать на дорожке. Она была здесь, в этой же комнате, притаившись в углах. Она ждала, когда нежность отступит, чтобы снова накрыть меня. Я уткнулась лбом в его плечо, и понемногу тягучая нежность начала брать верх над подступающей пустотой. Казалось, можно так и замереть навечно, в этом коконе из его тепла и ровного дыхания. Но тогда он во сне глубоко вздохнул, его тело расслабилось ещё больше, и он медленно, непроизвольно, перевернулся на спину. Его рука, до этого так твёрдо лежавшая на моей талии, мягко соскользнула с моей талии и упала на простыню между нами. И тут же, мгновенно, будто кто-то выключил обогреватель, стало чуть холоднее. Пустота, до этого притаившаяся в углах, сделала маленький, но уверенный шаг вперёд. Она не заполнила всё пространство, нет. Но её лёгкий, холодный след остался на моей коже там, где секунду назад было его прикосновение. Я не стала двигаться, не стала пытаться вернуть его руку на место. Вместо этого я приподнялась на локте, чтобы смотреть на него. Он лежал на спине, одинокая прядь темных волос упала на лоб. Грудь мерно поднималась и опускалась. Он был здесь, всего в сантиметре, реальный и живой. Но в этом новом положении он вдруг показался чуть более далёким. И всё же я смотрела. Любовалась мирным выражением его лица и притягательностью даже во сне. И вдруг его ровное, глубокое дыхание прервалось. Последовал резкий, короткий, хриплый вдох, а потом... тишина. Слишком долгая. Моё сердце замерло на ударе, я нахмурилась. Врачебный инстинкт сработал быстрее мысли. Апное. Положение на спине усугубляет. Страх моментально пронзил меня. — Чан, — тихо, но твёрдо позвала я, уже двигаясь. Его тело было тяжёлым, расслабленным сном. Он всё ещё не дышал. Я обхватила его плечо и с усилием, но без резкости, потянула этот массив мышц обратно на бок, к себе. Он бессознательно поддался, мыча во сне, его дыхание снова сорвалось в короткий, хриплый вздох, а затем... На храп. Я лежала, прижимаясь к нему, и слушала этот звук, чувствуя, как бешено колотится моё сердце. Теперь я дрожала, но не от пустоты. От адреналина и щемящей, почти болезненной нежности. Он, сам того не зная, только что спас меня от моего кошмара — вернув меня к реальности, к моей роли, к моей цели. Быть нужной. Я прижалась губами к его виску, всё ещё чувствуя под кожей отголоски страха. — Спи на боку, дурак, — прошептала я в его волосы, уже зная, что не усну. Я осторожно приподнялась, стараясь не потревожить его сон. Одеяло соскользнуло, обнажив кожу, покрытую мурашками от утренней прохлады. Я была обнажена. Так же, как и он. Он лежал на боку, повёрнутый ко мне, его спина и плечи — холст, на котором вчерашняя страсть оставила несколько бледных царапин от моих ногтей. Его лицо, теперь развёрнутое в мою сторону, снова было безмятежным, но дыхание стало чуть громче, обретя лёгкий, посапывающий звук. Я на цыпочках прошла в ванную. Включила воду, и первое прикосновение её к лицу было как шок. Я стояла, упираясь руками в раковину, и смотрела на своё отражение в зеркале — уставшее, бледное, но с каким-то новым, неуловимым отблеском в глазах. Как не хочется этот блеск терять. Но как ощутимо это чувство, что все равно потеряю. Я вытерла лицо и, всё ещё голая, босиком вернулась в спальню. И замерла в дверном проёме. Он не спал. Чан лежал на том же боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его взгляд был мутным от сна, без тени удивления или смущения, но с явным наслаждением открывшемуся виду на меня. Одеяло сползло до его талии, обнажая торс, и в полумраке комнаты он казался высеченным из мрамора — тёплого и живого. Он молча приподнял край одеяла, приглашая обратно в наше гнездо. В его жесте не было страсти, только простая, безоговорочная потребность в близости. И это было именно то, чего хотела я. Ничего больше. Только эта тёплая пещера из простыней и его тела. Я скользнула под одеяло, и он тут же обвил меня руками, притянув к себе спиной к своей груди. Его кожа была горячей после сна. Он прижался лицом к моим мокрым от воды волосам и глубоко, с удовлетворением вздохнул. — Никуда не отпущу, — прошептал он хриплым, спящим голосом мне в шею. Я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание выравнивается и снова становится тем самым тихим, посапывающим. Пустота где-то там ещё существовала, но здесь, в этих объятиях, её не было.

***

Следующие сутки растворились в ленивом, сладком забвении. Мы не выбирались из постели, кроме как к холодильнику или в душ. Смотрели старые фильмы, болтали обо всём и ни о чём, и его смех снова стал для меня лекарством. В эти часы пустота отступила, придавленная простым человеческим теплом. Но всему приходит конец. Вечером зазвонил его телефон — менеджер, репетиция, реальный мир. Он собирался молча, и я видела, как тревога тенью ложится на его лицо. Перед самым уходом он обнял меня так крепко, будто боялся, что я испарюсь, как только за ним закроется дверь. — Пожалуйста, не переставай мне писать. Что бы ни случилось, хорошо? — Не думаю, что что-то случится, но хорошо, — соврала я, касаясь его щеки. — Удачи на репетиции. Дверь закрылась, и я замерла, слушая, как затихает звук его шагов в лифте. Я не вымыла его чашку. Она так и стояла на столе, как доказательство того, что он был здесь. На следующий день я поймала себя на том, что целый час сидела в той же позе, глядя в одну точку на стене. Мысль ответить ему на утреннее сообщение показалась такой же сложной, как сдвинуть гору. Я отложила телефон. «Отвечу позже», — солгала я себе, зная, что не отвечу. К пятому дню его чашка всё ещё стояла немытой, но уже покрылась тонкой пылью. Я перестала её замечать. Я перестала замечать многое. Еда в холодильнике протухала. Растения на подоконнике вяли. Я продолжала ходить на работу, но это был чистый автопилот. Прошла неделя. Затем другая. Затем еще. Мы всё так же переписывались. Его бодрые «Доброе утро!» будили не меня, а чувство вины. Вины за то, что я не могу ответить тем же. За то, что я — это чёрная дыра, которая поглощает его энергию и ничего не отдаёт взамен. Я отвечала. Сначала так же тепло, смайликами, деталями своего дня. Потом — короче. «Всё хорошо, устала», «Концерт крутой, рада за тебя». Это была не ложь. Я и правда радовалась за него. Мои ответы становились короче не из-за нежелания, а потому что на большее не было ресурса. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя щипцами. Я видела его счастье, слышала его заботу, но всё это доходило до меня приглушённо, как из другого измерения. Начало казаться, что он продолжает в таком духе... Чисто из вежливости. Работа превратилась в единственный оставшийся режим автопилота. Я могла наложить гипс, прочитать рентген-снимок, провести операцию. Мои руки помнили, что делать. Но я наблюдала за этим со стороны, как оператор за камерами наблюдения. Это была не я. Это был хорошо обученный биоробот по имени «Доктор Шеппард». Каждый вечер я заставляла себя ответить ему. Сначала это было желанной ниточкой, связывающей с его миром. Потом — долгом. Мои ответы становились суше, лаконичнее. Эмоции словно ушли совсем, и я была вынуждена притворяться веселой и беззаботной, но от этого притворства меня начинало тошнить. От самой себя. Я видела, что он это замечает. В его сообщениях появилась осторожность, пробные шаги: «Ты уверена, что всё в порядке?», «Может, прилететь?». Я отмахивалась. «Всё ок, просто завал». Самая удобная отмазка для того, кто тонет, — сделать вид, что просто очень занят плаванием. И вот уже месяц спустя наше общение напоминало тонкую нить. Он держался за свой конец изо всех сил. А мой всё выскальзывал из пальцев. Мир не просто посерел. Он стал звуконепроницаемым. Календарь на телефоне показывал, что прошло уже больше месяца. 3 января. Я даже не полетела к семье, потому что не стала оспаривать поставленные мне смены на праздничные дни. Зато денег больше заработаю, а подарки семье я уже и так прислала. Мои дни стали похожи на плёнку с заевшей записью. Один и тот же кадр, один и тот же звук. Будильник. Холодный кафель ванной под босыми ногами. Автопилот, ведущий меня на работу. Лица пациентов, их жалобы — всё это проплывало мимо, как декорации за окном поезда. Я работала, но сама словно наблюдала за этим со стороны. Словно смотрела фильм о своей жизни, сама не представляя, что принесет следующая серия, и как героиня будет справляться. При этом еда стала мне неинтересна – словно в кинокартинах пропускали показ приема пищи героями, так и я... Совсем забывала поесть. Чувство голода пропало совсем, и одной лишь воды мне могло хватать на день. Чан… Он всё так же писал. Его сообщения висели в телефоне яркими, настойчивыми пятнами в моём сером мире. «Доброе утро, солнце». «Как твой день?» «Сегодня репетировали новую хореографию, я весь вымотался». Я читала их, и где-то на уровне логики понимала — он заботится. Он пытается. Мои ответы становились короче. «Всё ок». «Устала». «Классно». Я не врала. Всё и правда было «ок» — та самая серая, безразличная «окейность» бытия. А его энергия, его жизнь… Они начали казаться мне неестественными. Слишком яркими. Слишком громкими. Как будто он всё ещё жил в том Тайване, под вспышками молний и залпами адреналина, а я уже вернулась в Настоящий Мир. Мир, в котором нет ни волшебства, ни вечных спасений. Только бесконечная вереница одинаковых дней, которые не закончатся никогда. Именно тогда, глядя на его очередной снимок с командой, с его улыбкой во весь рот, меня осенило. Я наконец-то увидела всё без прикрас. Наши миры — его, яркий, скоростной, полный фанатов и музыки, и мой, состоящий из больничных коридоров и тихого одиночества в пустой квартире — они не просто разные. Они несовместимы. У него всегда будут рядом люди, новые места, новые впечатления и, может быть, ещё влюбленности. И получше, безопасней меня. Я становлюсь для него якорем. Тяну его на дно. Самый правильный, самый добрый поступок, который я могу сделать — это перерезать верёвку. Он это уже понял. Должно быть, понял. Почему иначе его сообщения стали такими… осторожными? Он не отступал пока, из вежливости, из жалости. Но я-то видела. Скоро он устанет тащить на себе этот груз. Груз под названием «Сумин, которая больше не невероятная». И он отпустит. Тактично. Как отпускают что-то ненужное. И если это и есть Настоящий Мир… Если это та самая, обнажённая правда, без прикрас, и на самом деле всегда было так, и, конечно же, будет и дальше… Тогда я не хочу жить в таком мире. Мысль пришла как тихий, неоспоримый вывод. Если это и есть настоящая жизнь — бесконечный, серый, беззвучный день сурка, в котором ты лишь наблюдаешь, как тёплые воспоминания тускнеют и умирают, а ты не в силах ничего сделать... то какой в этом всем смысл? Это было не желание умереть. Это было отсутствие желания продолжать. Я отложила телефон, даже не ответив на последнее сообщение. Зачем? Все мои силы вышли ещё чуть более суток назад... Или уже трое? Когда я, собрав все остатки эмоциональности, поздравила его с новым годом. Мир всегда был таким. Серым. Беззвучным. Бессмысленным. Просто я раньше этого не замечала.

Сидней, Австралия. Поздний вечер.

Бан Чан откинулся на шезлонге, глядя на тёмное море. Внутри была глухая, знакомая тишина. На его телефоне в соцсетях — улыбчивые фото с семьёй. Знакомая фанатам улыбка, глаза, прищуренные от якобы яркого солнца. Идеальная картинка. «Провожу время с самыми близкими». Если бы они только знали, что самое сложное в этом кадре — это заставить мышцы лица растянуться в этом самом простом жесте, когда внутри раз за разом что-то обрывается от тревоги и пустоты. Он провёл пальцем по экрану, пролистывая ленту. Его палец замрёл на чате с Сумин. Их переписка напоминала угасающий сигнал. Его длинные, многословные сообщения, полные попыток расшевелить, наткнуть на эмоцию. Её ответы. Короткие. Плоские. Как будто писал не человек, а чат-бот, запрограммированный на вежливость. Чан Как ты там, солнце?

Сумин

Да пойдет. Устала, от работы

уже тошнит. А сам как?

Чан Приехал к семье на новый год, вот, получаю переизбыток их внимания. Они хотят фотографироваться со мной везде! Знаешь же, как я не люблю фото...

(Прочитано.)

От собственного бессилия, бесполезных попыток пробиться в запертую дверь... Чан и сам, эмпатически, стал чувствовать то опустошение, которым наполнялись сообщения Сумин... Все это, собранное в кучу, вылилось в новый текст песни.

Trying 繰り返す 答えもなく

Я пробую снова и снова, но не нахожу ответа

Он пытался. Ох, как он пытался! Шутил. Рассказывал о своих днях. Спрашивал. Предлагал приехать. Он пробовал все ключи, но замок в её душе, казалось, сломался.

どんな言葉も足りない どうかお願い、もう

I can't take it no more

Никакими словами не помочь, прошу, я умоляю тебя

Его пальцы непроизвольно сжались. Он умолял. Молил хоть о чём-то — о злости, о слезах, о чём угодно, только не об этой ледяной, равнодушной тишине.

全て抱きしめ 走っても why do I feel hollow?

Несмотря на то, что у меня есть всё, почему ощущаю пустоту внутри?

«Hollow». Пустота. Это слово било точно в цель. Оно описывало всё. Он вышел из чата. Гнев? Отчаяние? Да, они были. Он мог бы потребовать объяснений, устроить сцену ревности или обиды. Но его лидерская интуиция, та самая, что помогала вести группу через кризисы, подсказывала: это не сработает. Это что-то глубже, что-то внутри нее. Вместо этого он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, представляя ее лицо. Не то, застывшее, что он видел в последний раз, а то — яростное и живое, с глазами, полными огня, когда она делала жгут из своего шарфа под проливным дождем. Та Сумин не сдавалась. Значит, и эта — где-то там — тоже борется, просто он не видит поля боя. Ее смех, когда он вместо «в один отель» сказал «в один номер», и сияющие глаза, которые он так хотел вернуть...

Сеул, дом Сумин.

Я сидела на кровати в позе лотоса и смотрела на свою квартиру через открытую дверь спальни. Не понимала, что мне делать, чего не делать. Есть ли способ разорвать этот круг апатии? Или пора уже смириться. Но дела оставались, и нужно было их решать. Первое по списку – мытьё головы. Можно совместить это с целым принятием ванны, вдруг та морская соль в бутылочке изменит мое состояние? Включив воду, я задумалась – что же ещё может улучшить мое состояние? Возможно... Бутылочка вина? Кивнув самой себе, я пошла на кухню, открыла холодильник. К вину можно сыр, тем более тут мой любимый... Но что-то не хочется. И есть вообще не хочется. И вот, стеклянный бокал на подставке и бутылка рядом с ванной. Засыпав соль в воду, я медленно раздеваюсь и залезаю. Горячая, возвращающая тактильность моей очерствевшей уставшей коже. В ванне я пролежала час. Вода остыла, но я так и не помыла голову, вылезать тоже не хотелось. Отпив немного вина из бокала, я вернула его на подставку, вытягивая ноги и снова открывая кран. Снова горячая вода, и можно ещё дольше не вылезать из ванны. Надо... Ради этого я и устроила все это – и соль, и вино, а потом ещё и масочку для лица. Как раз последняя где-то лежит. Я занырнула под воду, чтобы намочить все волосы, не вылезая из тепла. Уши сразу уловили тишину, поглощающую, и я вспомнила, как в детстве любила плавать в бассейне, больше под водой, чем на поверхности. Этот звук всегда успокаивал. Мне пришлось все же немного приподняться, наполовину высовываясь из воды, чтобы дотянуться до шампуня. Вот так. Шаг за шагом до своей небольшой цели. Нанесла, вспенила. И снова решила смыть волосы той водой, что в ванне, не тянясь к душу. Спустившись так, чтобы мои глаза были на поверхности, но уши и темя уже в воде, руками взболтала волосы, вымывая с них пену. На телефон пришло уведомление, и я отвлеклась. Чан Мне не нравится то, что у тебя происходит. И я думаю, ты не в порядке.

Сумин

Ок, ну и думай так дальше?

Меня взбесило это сообщение. Казалось, будто он сам решает, в порядке ли я, и как мне жить. Какого вообще черта? Раздражённо выдохнув, я откинула телефон и снова погрузилась в воду, снова с головой. Тишина воды разбавляла мой внезапный подъем раздражения, успокаивала. Я открыла глаза. Все такое голубое... От соли цвет воды стал почти таким же, как в бассейне. Глаза немного защипало, но мне нравилось лежать под водой и смотреть на эту меняющуюся гладь. Пузырек воздуха изо рта пополз вверх, лопаясь где-то на поверхности. И ещё один... Понемногу я выпускала воздух из лёгких, и он пузырьками мчался на поверхность. Вот тебе и хенд-мейд джакузи. Я старалась выпускать совсем понемногу воздуха, чтобы продержаться как можно дольше на дне, под водой. Как в детстве, в бассейне. Тут так спокойно, я не хочу возвращаться в шумный мир с постоянными проблемами. Не сейчас. Но вскоре и воздух стал заканчиваться, а желание вынырнуть – нет. Я мотнула головой, наблюдая, как мои волосы, словно в замедленной съемке, расплываются в толще воды. Глухая пустота, и я прикрыла глаза, наслаждаясь ей. Лёгкие начинало печь в желании сделать вдох. Но я не выныривала. И вот, внезапное жжение, но словно ожидаемое – часть воды попала в лёгкие при рефлекторном вдохе. Я хотела, честно хотела ещё остаться здесь, но инстинктивно мое тело само дернулось, выбираясь на поверхность, заставляя меня закашляться. Я замотала руками, кашляя и чувствуя ужасное жжение в груди, что не заметила, как сбила рукой стеклянный бокал с вином. Сука. Продолжая кашлять, я вылезла из ванны, дрожащими руками держась за бортик. В осколках стекла настойчиво звонил телефон. Чан. Я постаралась сделать вдох, но снова закашлялась, сползая на пол. Когда этот спазм внутри меня подутих, Чан звонил в третий раз, без остановки. И тогда я уже смогла взять трубку, убирая рукой мокрые волосы назад. Села обнаженная и мокрая на холодный пол, подальше от стекла, и приняла вызов. – Сумин! – голос Чана был переполнен такой тревогой, что мне стало тошно. – Я, – хрипло ответила я, подавляя подпирающее желание прокашляться снова. – Сумин, милая, что происходит, где ты? – Его голос стал немного спокойнее, когда он услышал меня, но все равно резонировал в ушах. Я сидела мокрая, прижимая телефон к уху. Кашель отдавался болью в груди, но это была хорошая боль. Единственное, что пробивалось сквозь опустошение. – Я... в ванной, – выдавила я хрипло. – Уронила бокал. Теперь храбрюсь, чтобы начать собирать от него остатки. Глупая, бытовая правда. Я не сказала, что была в ванне. Под водой. Без воздуха. На том конце повисла тяжелая, напряженная пауза. Я слышала его дыхание – частое, неровное. – Сумин, – его голос опустился до опасного, сдавленного шепота. – Ты сейчас мне поклянешься. Поклянешься, что ты просто уронила бокал. Что с тобой всё в порядке. – Я не поранилась, – тут же ответила я, хотя какой-то нервный отголосок в душе затронулся – я понимала, что он имеет в виду не это. Он не дурак. Он слышал больше, чем я сказала, в том числе и мой красноречивый хрип. На том конце провели рукой по микрофону, слышался резкий шорох, будто он с силой сжимал телефон. – Хорошо, – его голос был неестественно ровным. – что не поранилась. Я рад. А теперь скажи мне, почему ты задыхаешься, просто уронив бокал? Инстинкт самосохранения, тот самый, что заставил тело выпрыгнуть из воды, теперь подсказал и ложь. Быструю, удобную, прикрывающую все факты. – Я... пила вино. В ванне. Ты позвонил... испугалась, подавилась... вот и не могу откашляться. И бокал разбила. Я сказала это на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал раздраженно и правдоподобно. Полуправда всегда убедительнее. Я действительно пила вино. Действительно подавилась. Действительно разбила бокал. Повисла пауза. Слишком долгая. – Ты пила вино, – его голос был плоским, без интонаций. – Одна. В ванной. В два часа дня. – Да, – выдавила я, чувствуя, как моя тактика треснула, но совсем не с той стороны, где я ожидала. – В ночную же работала. Он рассмеялся. Коротко, сухо, без единой нотки веселья, словно от смеха остались одни нервы. – Хорошо, – он сказал это слово с такой ледяной отчетливостью, что меня бросило в дрожь. – Предположим, я верю, что ты просто подавилась вином. Отлично. Значит, ты настолько в порядке, что пьешь алкоголь в одиночку в ванной посреди дня. – Чан... – Сумин, – он холодно и резко меня прервал, что по спине пробежали мурашки. Разговаривает, как самый строгий учитель в мире, с ребенком, который перебивается с двойки на тройку и курит в подворотне. Вот каково быть лидером? – Я не верю. Он тяжело дышал в трубку. А во мне снова поднималась эта волна раздражительности. Да и что с того, что он не верит?! Будто мне так сильно и нужна его вера! – Я не прошу признаний и подробностей. Мне нужно одно – знать, что завтра ты проснешься. И я не могу быть в этом уверен, оставаясь здесь. Я вылетаю. Паника, острая и живая, резко сбила с меня спесь. Его приезд означал бы крах всех моих защитных стен. Он увидел бы все: немытую посуду, пыль, пустой холодильник, меня, которая впервые за две недели решила помыть голову, и то... Не совсем удачно. – Не надо, – голос мой сорвался, вместе с кашлем к горлу подступили и слезы. – Чан, не приезжай. Пожалуйста. У тебя работа... Тебе не нужно это видеть. – Что мне не нужно видеть? Как ты пытаешься наложить на себя руки? – стараясь звучать все так же ровно, Чан уничтожал остатки меня. И я слышала в его голосе это – едва сдерживаемый гнев. Желание наорать на меня. – Нет, – наконец выдавила я, и мой голос прозвучал тихо, но с внезапной, хрустальной ясностью. – Я не собираюсь накладывать на себя руки. Я услышала, как он замер в непонимании. И тогда, с тяжёлым вздохом, с огромным усилием, будто открывая дверь в свою прогнившую душу на маленькую-маленькую щёлочку, я позволила настоящей правде спутаться с тьмой и отправиться в по трубке к Чану. – Я просто не хочу спасаться. Повисла гробовая тишина. Гораздо более страшная, чем если бы я закричала. Потому что в этих словах была только констатация. Факт. Окончательный приговор. Когда он заговорил, его голос был беззвучным шепотом, полным ужаса и пронзительного понимания. – Сумин... Он понял. Понял самую суть. Это была не буря, не пожар, который нужно тушить. Это было медленное угасание. Отказ от кислорода. Отказ от борьбы. – Но я не... – я запнулась, вздыхая и не зная, что сказать. Желание закашляться снова подступило. – Просто тяжёлый месяц. И жизнь. – Сумин, тебе нужен психотерапевт. Я не прошу тебя сделать это для себя, – он продолжил, и в его голосе появилась та самая лидерская, неотступная твердость. – Потому что ты сейчас не веришь, что тебе может стать лучше. Я это понимаю. Так сделай это для меня. Ради меня. Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. – Один раз. Всего один сеанс. Я всё организую. И если после этого ты скажешь мне «отстань»... я отступлю. Но дай мне этот шанс. Дай мне знать, что я хоть что-то сделал. Я сидела на холодном полу, и слезы потекли по моим щекам. Это был шантаж. Самый честный и безжалостный шантаж. Он просил не о результате, а о процессе. На который у меня не было ни сил, ни желания. Что мне стоит оборвать все связи прямо здесь? Нарушить мои же слова... Ведь острые осколки стекла прямо здесь, передо мной. Мой взгляд соскользнул на них, и гнев захлестнул меня. Ты не оставляешь мне выбора? Хочешь контролировать? Так я сейчас сделаю то, что ты не сможешь контролировать! – Хорошо, – выдавила я вопреки бунту мыслей. Во мне говорила не я, не та, что проживает эту дерьмовую жизнь. А какая-то маленькая, давно, как мне казалось, исчезнувшая надежда на борьбу. – Один раз. Ради тебя. На том конце воцарилась тишина, полная такого облегчения, что мне стало стыдно. – Спасибо, – он выдохнул. – Я назначу встречу тебе на завтра. И тут сработал тот самый, последний предохранитель, заставивший меня съежиться. Завтра — это тоже будущее. А осколки прямо сейчас здесь, передо мной. – Завтра? – голос мой снова стал плоским. – Не... не могу завтра. У меня график... – Я лихорадочно пыталась найти хоть что-то в своей памяти. – Может... через месяц? Или... в конце квартала? Тогда точно... Я сама слышала, как это звучит. Как издевательство. Как детский лепет, чтобы отложить укол. Но я не могла остановиться. Мысль о том, чтобы сделать это завтра, вызывала ужас. Повисло молчание. Я приготовилась к новой вспышке гнева, к давлению. Но его голос, когда он заговорил, был тихим, усталым и бесконечно твердым. – Нет. – Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе послышалась та самая нежность, что резала больнее любого крика. – Я знаю, что ты не хочешь. Что ты боишься. Но каждый день для тебя — это пытка. И я не позволю этому длиться еще тридцать таких пыток, когда можно попробовать начать менять всё... прямо сейчас. И я поняла, что проиграла. Он отнял у меня даже эту лазейку — лазейку во времени. Он оставил мне только один выход — шагнуть вперед.