Не выигранный трофей нашей любви

      – Знаешь, наверное, я больше этого не хочу, – сказал Ландо, скидывая шлем в своем углу гаража и направляясь к пилотской комнате, проходя мимо Оскара почти по касательной.       – Чего «этого»? – непонимающе смотрел ему в спину Пиастри.       – Да всего, Оскар, я всегда остаюсь униженным и освистанным, что в нашем спорте, что рядом с тобой. С меня хватит, – четким холодным тоном проговорил британец, хлопая дверью перед носом австралийца.       – Ландо, что ты имеешь в виду? – испуганно припал к двери младший пилот Макларена, несильно ударив в неё кулаком.       Петли издали противный жалостливый скрип, дверь чуть приоткрылась, позволяя в создавшейся щелочке разглядеть, как Норрис стягивает с себя верхнюю часть гоночного комбинезона.       – Ландо...? – неуверенно позвал Оскар.       Заметив, что у напарника вновь появилась возможность за ним наблюдать, британец нервно провёл рукой по своим мокрым и растрепавшимся кудрям и поднялся.       – Оскар, что непонятного? Ты хотел серьёзной битвы на трассе – я готов тебе её дать. Или мой отрыв в 30 секунд от второго места в гонке тебя испугал? – чуть сморщил нос Норрис, глядя прямо на своего напарника.       – Нет, Ландо, ты был великолепен сегодня: чистый старт, непоколебимое доминирование, по-настоящему хороший отрыв! – с абсолютно бесстрастным лицом сыпал восхищением австралиец.       – Говоришь всё это, но на твоём лице не дрогнул ни один мускул, знаешь, как чертовски больно понимать это? – с перекошенным от отчаяния лицом спросил британец. – Уходи, дай мне отпраздновать сегодняшнюю победу в одиночестве. И запомни, ты вынудил меня начать себя так вести, так что дальше пеняй на себя.       Ландо рывком закрыл дверь перед парнем, которого ещё пару недель назад называл всегда не иначе как ласково «Оском», а сейчас чуть ли не плюнул ему в лицо обращением по фамилии, но одёрнул себя в последний момент. Война между двумя половинами гаража и так была в разгаре – не хватало ещё поджечь линию огня посередине. Только сколько бы он ни старался храбриться перед австралийцем, внутри всё дребезжало, ломалось и билось. И эту сумасшедшую смертельную какофонию сейчас можно было скрыть только за агрессией и укусами, к сожалению, лишёнными всякой страсти, зато наполненными ядом замедленного действия. Который начнёт распространяться от оттолкнутой руки в мозг, отравляя его картинками о прекрасном совместном прошлом, и дальше в сердце, чтобы оно больше не билось рядом с ним. Так будет проще, так будет лучше, так будет честнее.       Ландо самоотверженно пытался убедить себя в этом, утирая проступившие слёзы рукавом и готовясь броситься перед своим «Оском» на колени, чтобы молить забыть всё это, чтобы простить и вновь показать тот блеск, что таится в глубине тёмных глаз австралийца. Только он, Ландо, заслуживал каждую искорку в этих глазах, каждую звёздочку, что как по книжке вставали на свои места в прекрасном созвездии, которое, возможно, уже никогда не станет путеводным для британца. Но он сам всё сделал, чтобы ситуация складывалась таким образом и сейчас не мог ничего изменить. Норрис готов был вывернуть себя наружу, лишь бы это хоть как-то повлияло на то туманное облако, что зависло между ними. Какой бы исход эта ситуация ни дала, главное оставалось одно – разбить маску безразличия на лице Пиастри, уже было не важно, что за ней скрывается: отчаяние, злость или сожаление. Хотя бы одна эмоция должна была быть направлена на Ландо и ему это было жизненно необходимо. Потому что быть абсолютно безразличным этому новому «ice man» из Макларена казалось самым страшным…