Пепел на черном бархате

До свадьбы оставалось два дня. Поместье дышало тревогой. Магия в лаборатории Эрики была на пределе — колбы звенели от напряжения, воздух густел от паров редких настоек. Эрика стояла над котлом, почти не чувствуя времени. Она изнемогала от усталости, но не могла остановиться. Зелье должно было быть идеальным. Хоть одно — совершенным, если уж жизнь её превращалась в хаос. Когда за окном окончательно стемнело, девушка выключила пламя и, шатаясь, вышла из лаборатории. Она поднялась по лестнице, едва держась за перила, и прошла в спальню. Хотелось просто исчезнуть в тёплой воде и тишине. Пар от ванны наполнил комнату мягким светом свечей. На короткое мгновение она почувствовала покой. А потом — холод. Когда Эрика вышла из ванной, обернувшись в лёгкий халат, в кресле у камина она увидела Антонина. Он сидел в тени, с бокалом огненного виски в руке. На щеке — тень усталости, в глазах — то ли боль, то ли злость. — Что ты здесь делаешь? — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Жду, — ответил он низко. — Хотел поговорить с невестой. — Мы можем поговорить завтра. — Завтра ты снова убежишь, — усмехнулся он. — В котлы, в формулы, в свои зелья. Всё, что угодно, лишь бы не я. Он поднялся, подошёл ближе. Эрика сделала шаг назад. — Антонин… не сейчас. — Когда тогда? — его голос стал хриплым. — Когда мы уже поженимся? Когда всё решено без тебя? — Всё решено без меня уже давно, — сказала она горько. — Неужели ты этого не видишь? Он подошёл совсем близко. Запах виски смешался с запахом её духов. — Я вижу только одно. Ты ненавидишь всё, что связано со мной. Даже тогда, когда я просто… пытаюсь понять тебя. — Ты не понимаешь. Ты сражаешься за меня, как за трофей, а не как за человека. Он замер. Их взгляды встретились. В глазах Эрики — сталь, в его — огонь. И вдруг этот огонь вспыхнул слишком ярко. Антонин резко шагнул вперёд, схватил её за плечи — не грубо, но с отчаянной силой — и поцеловал. Поцелуй был неожиданным, порывистым, почти болезненным, словно он пытался доказать себе, что она — настоящая, что он её не потерял. Эрика застыла. Вкус огненного виски смешался с горечью его отчаяния. На мгновение ей показалось, что всё вокруг исчезло — стены, воздух, время. Но потом она оттолкнула его, ударив ладонью в грудь. — Никогда больше не делай так, — прошептала она, глядя прямо в глаза. Он не ответил. Только провёл рукой по волосам, опустив взгляд. — Прости… я просто… не знаю, как тебя удержать. Эрика молчала. Она не могла сказать ему, что её нельзя удержать — её можно только потерять. Она вышла из комнаты, оставив Антонина в свете камина, с дрожащей рукой, всё ещё сжимавшей бокал. Собрание в Риддл-Мэнноре подходило к концу. Воздух стоял неподвижный, густой, словно пропитанный мраком самого хозяина дома. Тяжёлые портьеры едва колыхались от лёгкого сквозняка, и только пламя в камине оживало, когда Лорд говорил. Том Риддл не повышал голоса — в этом не было нужды. Его слова обладали силой заклятия. Каждый в зале чувствовал, как невидимые нити его воли опутывают их сердца. Антонин стоял чуть позади остальных, и будто не здесь, не в этом холодном зале. Мысли его блуждали где-то между прошлым и настоящим, в тепле камина в доме Дагвортов, где её взгляд — холодный, колючий, как лёд, — смешался с теплом поцелуя, который всё ещё жёг губы. Он не слышал, как Риддл отдавал распоряжения, пока его имя не прозвучало из уст Лорда. — Антонин, ты сегодня молчалив, — тихо произнёс Том, и глаза его сверкнули сталью. — Просто устал, мой Лорд, — с поклоном ответил Долохов, скрывая вежливостью то, что бушевало внутри. Том чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Его внимание перешло на Абраксаса Малфоя. — Абраксас, — начал он, — мне нужно, чтобы ты возглавил операцию в Норвегии. Наши люди сообщают, что там укрываются перебежчики Грин-де-Вальда. Абраксас коротко кивнул, как всегда — безупречно холодный, сдержанный, но в его лице на мгновение промелькнула усталость. — Мой Лорд, я готов. Однако… — он замялся, — мой сын, Люциус, ещё мал. Ему всего три года. И… — он сдержанно отвёл взгляд, — после смерти его матери я не доверяю мальчика домовым эльфам. В зале на миг стало тише. Риддл задумчиво провёл пальцем по подлокотнику трона, будто размышляя. — Хм… — в его голосе появилась тягучая насмешка. — Малфой, осторожный, как всегда. Найди надёжного человека. Абраксас перевёл взгляд на Долохова, потом — на Сигнуса Блэка, но после мгновения размышления произнёс: — Есть одна ведьма, кому я мог бы доверить Люциуса. Мисс Эрика Дагворт. По залу прошёл лёгкий ропот. Имя Эрики звучало в эти месяцы часто — в светских хрониках, в статьях о её лавке, в шёпотах о небывалых зельях. Даже среди них, Пожирателей, её имя звучало как нечто почти запретное — ведь Лорд сам проявлял к ней интерес. Том медленно поднял взгляд. — Любопытный выбор, — протянул он, будто смакуя каждое слово. — Почему именно она? — Люциус её любит, — спокойно ответил Абраксас. — И… она человек чести. Я знаю, что с ней он будет в безопасности. Том на мгновение задумался, потом усмехнулся. — Пусть будет так. Иногда дитя подсказывает нам вернее, чем пророки. Взгляд его, ледяной и пронзительный, скользнул к Долохову. Антонин чуть заметно напрягся, но не опустил глаз. — Что скажешь, Антонин? — лениво бросил Лорд. — Разве не забавно, что твоя невеста будет нянчить сына Малфоя? Долохов сжал челюсти. — Если это принесёт пользу делу, — ответил он ровно, — я не смею возражать. Но внутри всё пылало. Образ Эрики с ребёнком — её добрые глаза, её мягкая улыбка, обращённая к чужому сыну — терзал его ревностью и непонятной болью. Он сам не понимал, что сильнее — злость или то чувство, что уже нельзя назвать простым желанием. Когда собрание закончилось, Антонин остался в тени, а Лорд, проходя мимо, тихо сказал: — Ревность, Антонин, — опасное зелье. Оно разрушает даже тех, кто умеет владеть собой. Не дай ему отравить твоё послушание. Антонин лишь склонил голову, но в глубине серых глаз блеснуло нечто, отдалённо похожее на отчаяние.

***

Сквозь витражи большого салона проникал мягкий свет, играя бликами на фарфоре и серебре. В камине потрескивало пламя, а женский смех то и дело звенел в воздухе — лёгкий, искренний, тёплый. Вальбурга сияла. Её глаза, обычно строгие, теперь казались мягче, и на щеках розовел здоровый румянец. — Поверь, Эрика, — сказала она, нежно поглаживая свой ещё почти незаметный живот, — ребёнок всё меняет. Даже Орион стал нежнее. — Орион — нежный? — с усмешкой переспросила Арлетт Смит. — Это я бы хотела увидеть. Все засмеялись. Даже Эрика улыбнулась, хоть сердце её оставалось тяжёлым. Вальбурга первой заметила усталость подруги и тихо наклонилась к ней: — Ты выглядишь… измученной. Испытания опять? Эрика кивнула, откинувшись в кресле. — Работа помогает не думать. Она не стала уточнять — о ком. Но взгляд её на мгновение невольно скользнул к окну, туда, где когда-то стоял он. Антонин. Даже само имя будто жгло изнутри. Тишину прервал стук в дверь. Домовик склонился перед ней и торжественно объявил: — Господин Абраксас Малфой прибыл, мисс Эрика. Женщины переглянулись. Вальбурга подняла брови. — Абраксас? Что ему нужно? — Узнаем, — спокойно ответила Эрика, поднимаясь. Она вышла в приёмную — лёгкая поступь, прямые плечи, всё в ней напоминало о хрупком достоинстве, за которым скрывалась усталость. Абраксас стоял у камина — высокий, элегантный, с неизменной холодной сдержанностью, будто даже траур по покойной жене превратился у него в часть образа. Его серые глаза смягчились, когда он увидел Эрику. — Мисс Дагворт, — произнёс он ровно, слегка кивнув. — Прошу прощения за вторжение без предупреждения. — Господин Малфой, вы всегда желанный гость, — ответила Эрика. — Что-то случилось? Он замолчал на мгновение, будто подбирая слова. — Я пришёл с просьбой, — тихо сказал он наконец. — Я уезжаю по поручению… важного человека. Мой сын остаётся один. И я не могу доверить его никому из слуг. Эрика насторожилась. — Вы хотите, чтобы… я присмотрела за Люциусом? — Да, — подтвердил он. — Всего на несколько дней. Мальчик к вам тянется. Он часто говорит о вас. Эрика опустила глаза. На душе стало странно. Люциус и вправду любил бывать у них с матерью — белокурый, как солнечный луч, он приносил с собой ту редкую невинность, которая ещё не знала тьмы мира взрослых. — Конечно, — тихо сказала она. — Если это поможет вам, я позабочусь о нём. Абраксас выдохнул чуть свободнее. — Вы оказываете мне честь, мисс Дагворт. Он уже собирался уходить, но вдруг остановился. — Простите мою прямоту, — произнёс он, — но вы… выглядите тревожной. Всё ли у вас в порядке? Эрика чуть улыбнулась. — Всё хорошо, господин Малфой. Просто у каждого из нас свои тени. Абраксас кивнул. — Иногда тени — это то, что напоминает нам, что мы живы. Он поклонился и вышел. Эрика осталась стоять у камина, глядя, как за окном осыпается листва. Она не знала, что за этим визитом кроется не только просьба старого друга семьи, но и замысел, который невидимо сплетался вокруг неё. И где-то далеко, в своём доме, Антонин уже узнал, что Люциус Малфой проведёт несколько дней под её крышей. И ревность, дремавшая в нём, проснулась вновь. Люциус прибыл в поместье Дагвортов ближе к полудню — в сопровождении домового эльфа Малфоев, что нёс за ним чемодан, явно больше самого мальчика. Светловолосый ребёнок выглядел безупречно — в сером камзоле, с идеальным пробором и важным видом, будто ему не три года, а тридцать. — Мисс Эрика! — звонко воскликнул он, едва увидев её в холле. — Я приехал! Эрика, уставшая, но всё равно нежная в обращении с детьми, невольно улыбнулась. — Добро пожаловать, мой маленький гость, — сказала она, опускаясь, чтобы обнять его. — Надеюсь, ты готов к приключениям? — Папа сказал, я должен слушаться тебя, — серьёзно ответил Люциус, и добавил с детской прямотой: — А если ты скажешь, я даже спать буду днём! Вальбурга, Арлетт и Стелла, сидевшие в гостиной, не сдержали улыбок, наблюдая, как Эрика бережно берёт мальчика за руку и ведёт к ним. — Ну здравствуй, юный Малфой, — с лёгкой иронией произнесла Вальбурга, — уже весь Лондон говорит, что ты копия своего отца. — Папа сказал, что у него теперь важное поручение, — важно сообщил Люциус, — а я — его заместитель. Все тихо рассмеялись. Эрика усадила его рядом с собой, налила ему чашку чая с молоком и подала маленькое пирожное. Мальчик взял его осторожно, как нечто драгоценное, и начал аккуратно есть, при этом внимательно слушая разговор взрослых, будто понимал всё до последнего слова. — Ты знаешь, — сказала Стелла, глядя на Эрику, — он, похоже, очарован тобой. — Ему просто нравится, когда я не заставляю его учить латинские названия растений, — с улыбкой ответила Эрика. Комната наполнилась лёгким, тёплым смехом. Вальбурга смотрела на подругу — на то, как Эрика, казалось, впервые за долгое время действительно расслабилась. Но за этой улыбкой Вальбурга видела то, что скрывала только она — усталость, тревогу и страх. — Эрика, — негромко произнесла она, дождавшись, когда Люциус увлёкся игрушечным драконом, — ты ведь… не хочешь этого брака? Эрика замерла, потом выдохнула. — Разве теперь это что-то меняет? Всё уже решено. Вальбурга сжала губы, а Эрика, чтобы не встречаться с её взглядом, опустила глаза на Люциуса. Мальчик посмотрел на неё, нахмурился и вдруг тихо сказал: — Не грусти, Эрика. Ты красивая, как мама говорила про добрых волшебниц. Добрые волшебницы всегда счастливы. Эрика улыбнулась — с болью и нежностью. Она наклонилась, поцеловала мальчика в висок и прошептала: — Спасибо, Люциус. Пусть у тебя всегда будет счастье, которое ты заслуживаешь. За окном сад утопал в мягком вечернем свете, листья шелестели от лёгкого ветра. Завтра — последний день перед свадьбой. И в груди Эрики медленно, но верно росло предчувствие — чего-то необратимого. Подруги Эрики уже разошлись по домам, оставив в поместье лишь Вальбургу, которая не спешила покидать подругу накануне её свадьбы. Эрика, решив хоть немного отвлечься от тяжёлых мыслей, надела удобный брючный костюм и вышла в сад вместе с Люциусом. — Крепче держись, — с улыбкой предупредила она мальчика, усаживая его перед собой на метлу. — Готов? — Всегда! — звонко ответил Люциус, сжимая древко обеими руками. Метла плавно оторвалась от земли, и спустя мгновение вихрем понеслась вверх, оставляя за собой тонкую серебристую полоску пыли. Смех мальчика разлетался эхом по двору, лёгкий, чистый, искренний. Эрика управляла метлой легко, словно летала не с трёхлетним ребёнком, а с ветром — осторожно, мягко, но с азартом. Вальбурга стояла на террасе, прислонившись к колонне и не удержавшись от смеха: — Эрика, смотри не потеряй будущего Малфоя! Абраксас мне этого не простит! — Я лучше потеряю собственную метлу, чем его, — крикнула Эрика в ответ, смеясь. В этот момент в сад вышел Антонин. Он остановился рядом с Вальбургой, не проронив ни слова. Вальбурга лишь бросила на него короткий взгляд и улыбнулась, но промолчала. Он смотрел на Эрику — как солнце играет в её волосах, как она смеётся, слегка запрокидывая голову, как крепко держит мальчика, словно боится, что тот упадёт. И внутри него что-то шевельнулось. Что-то далёкое от ревности, привычной гордости или желания обладать. А если бы однажды… у них были свои дети? Такие же светловолосые, звонко смеющиеся, летающие по саду на метле… Эта мысль обожгла. Слишком живая, слишком реальная. Он не сводил взгляда с Эрики. Она мягко приземлилась, спрыгнула с метлы, помогла Люциусу слезть и, улыбаясь, поправила его взъерошенные волосы. Мальчик в ответ крепко обнял её за шею, как будто она была чем-то бесконечно родным. Антонин вдруг почувствовал странное — лёгкую зависть к ребёнку, которому позволено так близко прикасаться к ней. Вальбурга тихо произнесла, не глядя на него: — Ты впервые смотришь на неё без вызова. Антонин медленно повернулся к ней. — Не обольщайся, Блэк, — глухо ответил он. — Я просто думаю. — О чём? Он чуть усмехнулся, но в глазах мелькнула боль: — О том, что, может быть, она заслуживает кого-то мягче. Вальбурга посмотрела на него — впервые без раздражения, без яда, просто с грустью. — Может быть, Антонин… но судьба у неё, кажется, уже решена. В саду Эрика подняла Люциуса на руки, и мальчик, смеясь, коснулся ладонью её щеки. Антонин отвёл взгляд. Он знал, что завтра всё изменится. Домовой эльф появился у порога сада, низко поклонился и пискнул: — Мисс Эрика, ужин готов, миледи просит вас к столу. — Спасибо, Твик, — мягко ответила она. — Мы скоро будем. Люциус всё ещё держал метлу, не желая отпускать. — Ещё один круг, Эрика! Последний! — Завтра полетаем, шалун, — рассмеялась она, спрыгивая на землю и опуская мальчика рядом с собой. Вальбурга шла следом, всё ещё улыбаясь: — Никогда бы не подумала, что увижу, как будущая госпожа Долохова летает в брючном костюме и с растрёпанными волосами. — Зато счастливая, — ответила Эрика, и в её улыбке не было привычной холодности. Когда они вошли в дом, стол уже был накрыт: серебро, фарфор, кувшин с лимонной водой и аромат свежего хлеба. Антонин стоял у окна, в руках бокал. Его взгляд задержался на них — на раскрасневшейся Эрике и смеющемся Люциусе. Он впервые видел её такой. Без маски, без ледяного спокойствия. Настоящей. — И всё же ты умеешь смеяться, — тихо произнёс он, когда она подошла, наливая сок мальчику. Эрика бросила на него взгляд через плечо: — А вы, господин Долохов, умеете говорить без насмешки. Значит, сегодня вечер открытий. Вальбурга прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью. — Осторожнее, Антонин, она ведь может обернуть это против тебя. Он усмехнулся. — Она всегда это делает. За столом стоял лёгкий, домашний шум. Люциус что-то рассказывал Вальбурге, Эрика поправляла на нём салфетку и улыбалась его детским фразам. На мгновение всё вокруг стало удивительно простым — будто не существовало ни войн, ни поручений, ни тёмных меток. Антонин смотрел, как свет свечей играет в её волосах, как мягко движутся её руки. Она смеялась. И этот смех звучал для него почти болезненно — потому что он знал, что завтра всё изменится. Он поймал себя на мысли, что впервые в жизни хочет остановить мгновение. Сидеть вот так, за простым ужином, слушая, как она смеётся, как ребёнок зовёт её по имени… и верить, что всё может быть иначе. Но где-то в глубине, под этой мимолётной иллюзией тепла, уже звенела неизбежность — завтра они станут мужем и женой. И он не знал, радует ли его это или пугает. Когда Вальбурга, тепло попрощавшись, аппарировала домой, дом снова наполнился уютной тишиной. Эрика и Люциус остались в гостиной — у камина, где трещали дрова, играя отблесками по стенам. Эрика сидела в кресле, а мальчик уютно устроился у неё на коленях, держа в руках старую книгу с золотыми узорами на обложке. — Ну что, готов к последней сказке? — спросила она, с лёгкой улыбкой глядя на малыша. Люциус кивнул, прижимаясь к ней. Его волосы мягко касались её руки, а дыхание становилось всё глубже — сон подкрадывался незаметно. Эрика дочитала до конца, и вскоре и сама задремала, уронив голову на спинку кресла. Так их и нашёл Антонин, когда вошёл в гостиную. Тепло камина, запах лаванды, едва слышное дыхание — всё в этой картине было настолько спокойным, что он на мгновение забыл, зачем пришёл. Он подошёл ближе, присел на корточки рядом, с осторожностью поднял Люциуса на руки. Но стоило ему повернуться, как Эрика открыла глаза. — Всё хорошо, — тихо сказал он. — Я просто хотел отнести его в комнату. — Пусть спит у меня, — устало прошептала она. — Он не любит засыпать один. Антонин кивнул. Он последовал за ней в спальню. Комната Эрики была наполнена мягким светом — полупрозрачные занавеси колыхались от лёгкого ветра, свечи тихо потрескивали на прикроватной тумбе. Эрика уложила Люциуса на кровать, поправила плед, но мальчик сонно потянулся к ним обоим. — Не уходите… расскажите ещё одну сказку… вместе… — прошептал он, не открывая глаз. — Вы же жених и невеста… Эрика на мгновение растерялась. В груди защемило что-то тёплое, почти болезненное. Она посмотрела на Антонина — он стоял, опершись о дверной косяк, с выражением, в котором смешались усталость и что-то непонятное даже ему самому. — Хорошо, — тихо сказала она. — Одну последнюю. Они вдвоём легли по разные стороны кровати. Эрика начала читать вполголоса, и слова ложились на тишину, как заклинание. Люциус уже спал, а Антонин, слушая её спокойный, чуть хрипловатый голос, вдруг ощутил странное спокойствие, которого не знал много лет. Когда книга выпала из её рук, он осторожно взял её, отложил на тумбу. Эрика уже спала — лицо её было таким мирным, каким он не видел никогда. Антонин лег обратно, глядя на потолок, слушая дыхание Эрики и мальчика. На миг ему показалось, что всё вокруг — не ложь, не обязанность, не брак по договору, а что-то настоящее. Простое, тёплое, человеческое. Он не заметил, как сам закрыл глаза. И в ту ночь, за день до свадьбы, они втроём уснули под мягкое потрескивание камина — как семья, которой им, возможно, никогда не суждено было стать. Эрика проснулась от мягкого света, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. Сначала ей показалось, что всё происходящее — сон. Тепло, исходящее сбоку, крепкие руки, обвившие её талию, тихое, ровное дыхание за спиной. Но стоило ей чуть повернуть голову, как сон растворился. Это был Антонин. Он спал спокойно, почти умиротворённо — редкость для него. Без привычного напряжения на лице, без насмешливой полуулыбки. Впервые за всё время он выглядел просто человеком. Эрика лежала неподвижно, боясь пошевелиться. В груди всё сжалось от противоречивых чувств: страха, жалости, непонимания. На соседней подушке остался след от головы Люциуса — он, как оказалось, проснулся раньше всех и тихо ушёл, чтобы не разбудить их. Где-то внизу слышались приглушённые голоса — мальчик, судя по всему, уже завтракал вместе с Гектором. Эрика осторожно приподнялась, пытаясь высвободиться из объятий Антонина, но он, даже не открыв глаз, сильнее притянул её к себе. — Ещё немного… — хрипло прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. Её дыхание сбилось. Она ощущала его сердце, бьющееся ровно и уверенно, и этот ритм вдруг напомнил ей, как близко всё стало. Завтра — свадьба. Завтра уже не будет пути назад. Она не ответила. Просто закрыла глаза, позволив себе ещё миг покоя — как будто этот утренний свет и тишина могли задержать неизбежность. Когда он, наконец, отпустил её, Эрика поднялась и подошла к окну. Солнечные лучи ласково золотили её волосы, почти белые теперь от испытаний зелья. На мгновение ей показалось, что за пределами этой комнаты ещё есть жизнь — другая, свободная, где нет брачных договоров, долга и страха. — Завтра, — тихо повторила она, будто убеждая себя, что сможет это пережить. Позади раздалось движение — Антонин тоже проснулся. Он сел на кровати, устало потирая лицо, и посмотрел на неё. — Доброе утро, — произнёс он негромко. — Доброе, — ответила она, не оборачиваясь. Между ними повисла пауза, в которой звучало всё — то, что они не сказали, и то, чего никогда не смогут сказать. За завтраком в поместье стояла непривычная тишина. В солнечной столовой, где запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом тостов и сладких фруктов, за длинным столом сидели лишь трое — Эрика, Антонин и маленький Люциус, который весело болтал, совсем не чувствуя напряжения взрослых. Гектор отсутствовал — с раннего утра уехал по каким-то делам, и в доме будто стало легче дышать. Эрика молча наливала чай, изредка поднимая взгляд на мальчика, но избегая встречаться глазами с Антонином. Антонин же почти не притрагивался к еде. Его взгляд то и дело скользил к ней. Он вспоминал прошедшую ночь — как Люциус уснул между ними, а Эрика, едва заметно во сне, придвинулась ближе. Как её дыхание касалось его кожи, как её волосы щекотали его щёку. Она выглядела такой беззащитной, такой живой — не ледяной и сдержанной, а мягкой, хрупкой, настоящей. Он тогда осторожно обнял её, боясь разбудить, и впервые ощутил странное чувство — не желания, не страсти, а чего-то, что походило на тепло. И теперь, глядя, как она тихо режет фрукты и перекладывает их на тарелку Люциусу, он понимал: в её холоде виноват он сам. Все эти месяцы он ломал её, пытался подчинить, вместо того чтобы заслужить её доверие. — Мисс Эрика, вы поедете сегодня в город? — спросил Люциус, глядя на неё с любопытством. — Нет, маленький мистер, — мягко ответила она, улыбнувшись ему. — Сегодня я останусь дома. Нужно немного отдохнуть. Улыбка была лёгкой, доброй, но Антонину показалось, что она будто поставила невидимую стену между собой и всеми вокруг. Он взял чашку, сделал глоток, не сводя с неё взгляда. — Тебе стоит поесть, — тихо сказал он. — День будет долгим. Эрика подняла глаза, и на мгновение их взгляды встретились. В её глазах мелькнула тень — не страх, не злость, а усталость и сдержанное сожаление. — Я в порядке, — спокойно ответила она. Люциус болтал о чём-то своём, а между ними повисло молчание, плотное, как шелк.