Пепел на черном бархате

Антонин сидел в дальнем углу зала, закинув ногу на ногу и лениво вращая в пальцах бокал с огненным виски. Вокруг стояли люди, которых он называл «товарищами», хотя прекрасно знал — ни дружбы, ни братства среди Пожирателей нет. Только власть, страх и общая тьма, что связывает их крепче крови. — Ну что, Антонин, — усмехнулся Руквуд, опускаясь рядом, — теперь ты не только любимец Лорда, но и жених самой Дагворт-Грейнджер. Вот уж кто бы подумал. — Да, — хмыкнул Долохов, делая глоток. — Никто бы не подумал, включая меня самого. Сигнус Блэк громко рассмеялся. — Признай, друг, ты сам не ожидал, что сможешь заполучить такую невесту. Половина мужчин чистокровного круга облизываются, глядя на неё. Антонин усмехнулся уголком губ. — А вторая половина — облизывается, глядя на мои достижения. Не завидуй, Блэк, мне идёт роль победителя. Сигнус хотел было ответить, но в этот момент в зал вошёл Теодор Нотт. Спокойный, собранный, в своём идеальном мантии цвета тёмного мёда, он, как всегда, излучал аристократическую невозмутимость. Однако его взгляд был острым, как нож. — Кажется, у нас праздник, — произнёс он, медленно подходя. — Вот только не уверен, что есть повод. — Ах, Нотт, — Антонин поднял бровь, — ты же не пришёл портить мне вечер? — Я пришёл сказать, — ровно ответил Теодор, — что не одобряю твоей помолвки. Эрика — не игрушка. Руквуд тихо хмыкнул, но Долохов даже не посмотрел на него. Он встал, обошёл стол и оказался лицом к лицу с Ноттом. Их взгляды встретились — серый лёд и бездонная синева. — Забавно, — тихо произнёс Антонин, — я тоже не помню, чтобы спрашивал твоего одобрения. — Я не одобрения даю, а предупреждение, — Нотт скрестил руки на груди. — Она — человек, Антонин. Если причинишь ей боль… — Что тогда? — усмехнулся Долохов, склоняя голову. — Ты бросишь мне вызов? За даму, которая тебе даже не принадлежит? Воздух между ними стал звенеть, как натянутая струна. Руквуд отодвинулся чуть в сторону, чувствуя, что сейчас может начаться нечто большее, чем словесная перепалка. — Может, не здесь, господа, — бросил он примиряюще. Но Нотт уже вынул палочку. — Expelliarmus! Антонин отразил заклинание с такой скоростью, что искра прошла в сантиметре от щеки Сигнуса. — Отлично, — прошептал он, глаза сверкнули опасным блеском. — Тогда сыграем по-настоящему. — Хватит, — раздался голос из тени. Из глубины комнаты выступил Том Риддл. В его взгляде не было ни гнева, ни интереса — лишь ледяное любопытство, как у наблюдателя, которому важно понять, кто из них окажется сильнее. — Я думал, — произнёс он медленно, — что сегодня у нас праздник, а не цирк. Антонин опустил палочку, но взгляд его не отрывался от Теодора. — Просто обсуждали женские сердца, — хрипло усмехнулся он. — Порой они становятся причиной войны. Риддл слегка приподнял уголок губ. — Надеюсь, не войны между моими людьми. Напряжение в зале спало, но воздух остался густым, тяжёлым, пахнущим огненным виски и едва сдержанной яростью. Теодор кивнул коротко и ушёл, не сказав больше ни слова. Антонин остался стоять, глядя в пустоту. — Женские сердца, — тихо повторил он. — Они умеют делать нас идиотами. Он снова сел, отпил из бокала, и где-то глубоко внутри понял — теперь всё это стало личным.

***

Эрика сидела у камина, вглядываясь в пламя. На коленях лежала раскрытая книга рецептов, но взгляд её давно скользил мимо строк — мысли были где угодно, только не здесь. Когда хлопнула дверь, и по дому разнёсся звонкий смех, Эрика даже не удивилась. Узнать этот голос можно было из тысячи. — Мы пришли тебя вытащить из твоей тоски, — провозгласила Вальбурга, входя первой, за ней — Кассандра Гринграсс и Делфина Бёрк. — Надо было предупредить, — слабо улыбнулась Эрика, — я хотя бы чай поставила бы. — Мы сами всё поставим, — махнула рукой Кассандра, уже колдуя поднос с фарфоровыми чашками. — Мы пришли не пить чай, а убедиться, что ты не собираешься удрать из страны, чтобы избежать свадьбы. Эрика усмехнулась, но взгляд остался пустым. — Если бы можно было. — Эрика, — мягко сказала Вальбурга, присаживаясь рядом, — я знаю, что тебе тяжело. Но иногда… иногда обстоятельства выбирают за нас. — Обстоятельства — не мужья, — резко ответила Эрика. — И я не позволю, чтобы кто-то решал за меня. Между девушками повисла тишина. Её нарушил лёгкий смех Вальбурги — тихий, искренний. — Тогда, думаю, мне стоит сказать, что обстоятельства бывают и радостными. Эрика повернулась к ней, настороженно. — Что ты имеешь в виду? Вальбурга немного замялась, потом глаза её блеснули, и губы дрогнули в счастливой улыбке. — Я беременна. — Что?.. — Кассандра едва не опрокинула чайник. — Правда? — Да, — кивнула Вальбурга, сияя. — Я сама не верила, пока не сказала Ориону, и он… он впервые за много лет просто рассмеялся. — Вальбурга… — Эрика впервые за день улыбнулась по-настоящему, потянулась и обняла подругу. — Это чудесно. Ты ведь столько мечтала об этом. — Мечтала, — кивнула та, — и всё благодаря тебе, Эрика. Твоё зелье… оно сработало. Они сидели втроём, обсуждая имя ребёнка, цвет пелёнок, спорили, на кого тот будет похож. На миг Эрика позволила себе забыть обо всём — и о договоре, и о Долохове, и даже о взглядах Риддла. Было почти уютно. Когда девушки засобирались уходить, Вальбурга задержалась у двери. Она подошла ближе, будто собираясь обнять Эрику на прощание, и тихо, почти шёпотом сказала ей на ухо: — Эрика… будь осторожна. Орион рассказал мне, что вчера между Антонином и Теодором чуть не случилась дуэль. Эрика замерла. — Что?.. — Они сцепились прямо перед Лордом. И если бы не он — кто знает, чем бы всё кончилось. Слова Вальбурги зазвенели в голове Эрики, как заклинание. Она закрыла глаза и тихо произнесла: — Конечно. Спасибо, что сказала. Когда дверь за подругами закрылась, пламя в камине вздрогнуло от порыва сквозняка. Эрика сидела неподвижно, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги и странной, неумолимой вины. Солнце только поднималось над Лондоном, заливая улицы мягким, золотистым светом. Эрика шагала по брусчатке к своей лавке — первой, собственной. На сердце было тяжело. Весь путь она думала о словах Вальбурги: «между Антонином и Теодором чуть не случилась дуэль». Она не сомкнула глаз этой ночью. За стеклом витрин уже виднелись аккуратно расставленные флаконы и баночки, над каждой витала лёгкая магическая дымка. В лавке было светло, чисто, и пахло мятой, вербеной и чем-то тёплым, напоминающим о доме. — Доброе утро, мисс Дагворт, — приветствовала её одна из продавщиц, светловолосая девочка, не старше восемнадцати. — Доброе утро, мисс Грей, — кивнула Эрика с усталой улыбкой. — Всё в порядке? — Да, конечно. Мадам Принц уже в лаборатории. Эрика прошла вглубь лавки. Эйлин Принц стояла у длинного стола, в защитных очках, склонившись над котлом. На лице — сосредоточенность, руки двигались чётко и уверенно. — Как идёт работа? — спросила Эрика, присаживаясь на край стола. — Прекрасно. Зелье снадобья для укрепления крови почти готово. Я изменила дозу настойки аконита, и результат лучше, чем ожидалось, — отчеканила Эйлин сухо, но с уважением. — Отлично, — кивнула Эрика. — Напомню: рецепты остаются в секрете. Эйлин коротко усмехнулась. — Магический контракт всё помнит, мисс Дагворт. Я ценю свою свободу. — И я ценю вашу лояльность, — мягко ответила Эрика. Но внутри её жгло. Мысли всё время возвращались к Теодору. Был ли он ранен? Почему вообще дошло до дуэли? Что сказал Антонин? Звон колокольчика у двери заставил Эрику вздрогнуть. Она обернулась — и сердце ухнуло вниз. В лавку вошли сразу четверо мужчин. Впереди — Абраксас Малфой, высокий, статный, в дорогом мантии, за ним — Августус Руквуд с привычной ленцой в движениях. А следом — Теодор и Антонин. Воздух в лавке словно потяжелел. — Мисс Дагворт, — учтиво произнёс Абраксас, слегка склонив голову. — У меня просьба. Люциус немного приболел, и мне бы хотелось получить ваше снадобье от лихорадки. Говорят, оно куда эффективнее того, что варят в аптеке Святого Мунго. — Разумеется, — быстро ответила Эрика, но глаза её были прикованы не к Малфою, а к Теодору. Он стоял чуть в стороне, руки за спиной, взгляд усталый, под глазами тени. На щеке — едва заметный след ожога, как будто от неудачного заклинания. — Теодор… — вырвалось у неё, и прежде чем она успела сдержаться, Эрика подошла ближе, глядя на него с тревогой. — Ты в порядке? Он поднял на неё глаза — короткий, почти извиняющийся взгляд. — Всё хорошо, Эрика, — тихо сказал он. Но Антонин усмехнулся. — Да, он в полном порядке. Даже слишком. Эрика метнула на него взгляд — холодный, острый, как лезвие ножа. — Рада это слышать, Антонин, — её голос звучал спокойно, но пальцы сжались в кулак. — Не волнуйся так, — продолжил он нарочито мягко, — теперь, когда ты моя невеста, мне придётся привыкнуть, что ты переживаешь за… друзей. Тишина стала звенящей. Даже Эйлин, обычно равнодушная ко всему, подняла взгляд от котла. Абраксас с лёгким смешком оборвал напряжение: — Пожалуй, мисс Дагворт, мы не будем мешать. Отправьте зелье с моим домовым эльфом, хорошо? — Конечно, мистер Малфой, — ровно ответила она, не отводя глаз от Антонина. Когда мужчины вышли, Эрика стояла неподвижно, пока звон колокольчика не стих. Только тогда она выдохнула. В груди всё клокотало от злости и страха. Она знала — это ещё не конец. Эрика стояла посреди зала, сжав пальцы до боли, чувствуя, как магия внутри буквально дрожит, готовая вырваться наружу. Её дыхание было частым, будто она только что выбежала из боя. — Ты слишком показала эмоции, — раздался сзади ровный, чуть хрипловатый голос Эйлин Принц. Эрика обернулась. Эйлин стояла, вытирая руки от остатков зелья, и пристально смотрела на хозяйку лавки. В её взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия — лишь холодная, жизненная усталость. — Это не твоё дело, — отрезала Эрика. — Моё — нет, — спокойно согласилась Эйлин. — Но я женщина. И вижу, когда другая женщина идёт в пасть волку. Эрика резко выдохнула, прошлась по комнате, остановилась у прилавка, потом снова посмотрела на Эйлин. — Что ты хочешь сказать? — Что с такими мужчинами не спорят, — тихо ответила Эйлин. — Их не меняют, не перевоспитывают. Им показывают покорность, чтобы выжить. — Покорность?! — воскликнула Эрика, не веря своим ушам. — Я должна склонить голову перед тем, кто считает себя моим хозяином? Перед тем, кто решает за меня, с кем я должна жить? Эйлин чуть приподняла брови. — Иногда это проще, чем воевать с ними всю жизнь. — Нет! — вспыхнула Эрика, глаза её сверкнули. — Он не мужчина, он… позор! Он не пропускает ни одной юбки! Все бордели Лондона знают его в лицо, а мой отец ослеп от гордости, что выдал меня за “знатного и сильного” русского. Такой муж мне не нужен. Ни сейчас, ни когда-либо! В голосе Эрики звенела ярость, но под ней слышалась боль. Эйлин подошла ближе, остановилась напротив неё, глядя прямо в глаза. — Твоя сила в том, что ты умеешь варить зелья, а не воевать. Но, Эрика, если хочешь сохранить себя, придётся быть хитрее. Иногда покорность — это не слабость. Это просто способ остаться живой. Эрика отвернулась, стиснув зубы. — Нет. Я не позволю, чтобы мной распоряжались. Ни отец, ни Антонин, ни кто-либо другой. Эйлин горько усмехнулась. — Посмотрим, — тихо сказала она и вернулась к своему котлу. — Только помни: гордость — это яд, который действует медленно, но верно. Эрика молчала. В груди бурлила магия, в голове — тысячи мыслей, а где-то глубоко внутри росло предчувствие: буря только начинается. Дом спал. В коридорах гасли свечи, мягко потрескивал камин, но воздух был густой, как перед грозой. Эрика стояла в лаборатории, запечатывая колбу с последней пробой зелья, когда услышала тяжёлые шаги за спиной. — Ты снова варишь это, — голос Гектора звучал устало, но в нём сквозила железная решимость. — Это не то, что ты думаешь, отец. — Неужели? — он подошёл ближе, глаза его блеснули лихорадочно. — Тогда объясни, почему ты не даёшь мне больше ни капли того, что однажды уже вернуло мне молодость? Эрика повернулась к нему, глядя прямо, спокойно. — Потому что это зелье, как и жадность, отнимает душу. Гектор засмеялся — сухо, зло, по-старчески. — Душу? У тебя ещё хватит дерзости читать мне морали? Благодаря мне ты жива, Эрика! Благодаря мне ты — Дагворт, а не ничтожество из трущоб! — А теперь ты готов уничтожить меня ради нескольких лет жизни, — холодно произнесла она. Мгновение — и их взгляды столкнулись, как два клинка. Магия вспыхнула между ними, будто воздух сам взорвался. Первым не выдержал Гектор — его палочка блеснула в руке, и в Эрику ударила волна силы. Девушка едва успела возвести щит. В лаборатории грохнуло, стекло разлетелось осколками, посыпались книги. — Прекрати! — крикнула она. — Это безумие! — Ты — моя дочь! — рявкнул он. — Моё творение, моя гордость, и ты будешь делать то, что я велю! И тогда Эрика подняла руку — не с палочкой, а с чистой, сырой магией, прорывающейся сквозь кожу. Порыв ветра швырнул отца к стене. Каменные плиты дрогнули. Гектор, ошеломлённый, попытался подняться — но в глазах его мелькнуло не только гневное осознание, но и страх. Он впервые понял, насколько сильна его дочь. Сильнее, чем он когда-либо был. — Эрика… — выдохнул он, — ты не понимаешь, что творишь. — Я просто защищаю себя, — прошептала она, и в этот миг в дверь ворвался Антонин. Он знал, что должен был постучать, но заклинания, грохот и свет из-под двери заставили его сорваться с места. Ворвавшись, он застыл — перед ним стояли двое, отец и дочь, посреди разгромленной комнаты, с искрами магии, мерцающими в воздухе. — Что здесь происходит? — его голос прозвучал твёрдо, хотя внутри нарастала тревога. Эрика, сжимая палочку, обернулась к нему. — Милые семейные разговоры, — произнесла она холодно. — Не стоит вмешиваться, Антонин. Он сделал шаг к ней, серые глаза сузились. — Ты — моя будущая жена, — сказал он тихо, но в этом тоне чувствовалась угроза. — Всё, что касается тебя, касается и меня. Он перевёл взгляд на Гектора. — Думаю, вам стоит быть осторожнее, сэр. Гектор промолчал, глядя то на Антонина, то на Эрику, будто пытаясь осознать, что теперь именно этот мужчина будет стоять между ним и властью над дочерью. Эрика же стояла, не опуская палочки. В этот момент она почувствовала, что круг, в котором жила — власть, гордость, подчинение, — начинает смыкаться вокруг неё. Но она не собиралась сдаваться. После дуэли тишина в доме стояла глухая, почти мёртвая. Казалось, даже стены затаили дыхание, не смея шептать о том, что видели. Эрика сидела в саду, босая, с кружкой остывшего чая, глядя на росу на траве. Утро только просыпалось, но в её душе всё ещё бурлила ночь — тяжёлая, хрупкая, как стекло после взрыва. Она не слышала, как подошёл Антонин. Но ощутила его присутствие — тяжёлое, хищное, будто от пламени за спиной стало теплее. — Ты умеешь превращать дом в поле битвы, — произнёс он, облокотившись о колонну. Голос звучал насмешливо, но в нём сквозило нечто другое — не злость, а напряжённая тревога. — А ты умеешь вламываться туда, куда тебя не звали, — ответила Эрика, не поднимая взгляда. Он усмехнулся, медленно приближаясь. — Я думал, что жених имеет право войти в дом своей невесты. — Жених, — с холодной иронией повторила она. — Забавно слышать это слово от человека, который проводит ночи в борделях. Его шаги стихли за спиной. — Значит, ты следишь за мной? — тихо произнёс он. — За тобой следить не нужно, — отозвалась она. — О тебе и так слишком много шепчутся. Антонин обошёл её и встал напротив. Свет утра падал на его лицо, и Эрика впервые заметила, как сжаты его челюсти. В серых глазах отражалась буря — не привычное самодовольство, а что-то иное, болезненное. — Зачем ты разговариваешь с Ноттом? — спросил он вдруг, без перехода, глухо. Эрика моргнула, не сразу поняв. — Потому что он мой друг. — Твой друг, — повторил он, сжимая кулаки. — Он смотрит на тебя, как мужчина, а не как друг. — А тебе-то какое до этого дело? — голос её дрогнул, но она поднялась, глядя прямо в его глаза. — Ты хочешь жениться на мне не потому, что любишь. А потому что не можешь вынести, что кто-то другой… не поддался тебе. Он усмехнулся, но усмешка была натянутой. — Может быть. А может, потому что ты первая женщина, которая смотрит на меня не с обожанием, а с холодом. Он шагнул ближе, почти касаясь её лица. — И от этого я схожу с ума. Между ними повисло молчание — густое, опасное. Эрика ощущала запах его парфюма, тепло его дыхания, и понимала, что если останется — утонет. — Отойди, — прошептала она, и в её голосе звучала не просьба, а приказ. Антонин посмотрел на неё долго, будто взвешивая — кто из них сильнее, кто первый отступит. Но потом шагнул назад. — Ты можешь злиться, можешь презирать меня, Эрика, — произнёс он тихо. — Но когда ты станешь моей женой… этот лёд всё равно растает. Она отвела взгляд, чтобы не выдать дрожь в пальцах. — Не надейся, Антонин. Есть лёд, что не тает даже в аду. Он улыбнулся — и в этой улыбке было всё: вызов, боль и безумное желание победить её, как дуэль, как проклятье, как самого себя. Потом развернулся и ушёл. Только запах его духов остался висеть в воздухе, смешиваясь с ароматом росы и горьких трав. А Эрика стояла в саду, чувствуя, как в груди поднимается не страх — нет. Гнев. И, может быть, что-то ещё… то, что она боялась назвать. Утро было прозрачным, будто сотканным из стекла и света. Над садами Дагвортов лежал тонкий туман, в котором замирали очертания деревьев и статуй. Всё выглядело мирно — почти слишком мирно, чтобы поверить. Эрика стояла у окна в своей лаборатории. На столе, в ореоле солнечных лучей, покоились открытые фолианты, кристаллы и ампулы с жидкостями цвета янтаря и меди. Всё напоминало о том, кем она была — зельеваром, исследователем, человеком, ищущим смысл в тишине. Но сегодня она чувствовала лишь усталость. Последние дни давили на неё: бесконечные споры с отцом, тяжесть невольного брачного контракта, тяжёлый взгляд Антонина, что прожигал спину, где бы она ни находилась. И когда ночью она не смогла уснуть, впервые за долгое время в её голове прозвучала простая мысль: уехать. Уехать не из страха, а чтобы дышать. Она села за письменный стол, достала перо. Бумага шуршала мягко, как шелк, когда легли первые строки: «Дорогая Вальбурга, я устала. Всё слишком давит, слишком громко шумит в голове. Фламель давно приглашал меня погостить во Франции — помочь ему с новыми записями и испытаниями. Думаю, я воспользуюсь его приглашением. Всего на несколько недель. Прошу, не волнуйся. Я просто хочу немного тишины. Обними за меня Друэллу. И скажи Теодору, что с ним всё в порядке — я знаю это, хоть он и не пишет. Твоя, Э.» Она перечитала письмо, потом сложила, запечатала сургучом с гербом их рода — и протянула его домовому эльфу. — Отнеси это леди Блэк. Лично, — сказала тихо. Эльф поклонился, глаза его блеснули преданностью, но в них мелькнуло что-то иное — тень страха. В ту же ночь письмо не ушло по назначению. Эльф, верный древним клятвам рода, сначала отнёс его не адресату — а человеку, чьё имя теперь стояло рядом с именем Эрики в договоре. Антонин сидел в кабинете, когда маленькая фигурка появилась у порога. Эльф дрожащими руками протянул свиток. — Это от мисс Эрики, сэр. Он взял письмо, не сказав ни слова. Восковая печать треснула под его пальцем. Несколько мгновений он просто смотрел на ровный почерк, потом прочёл — медленно, строчка за строчкой, пока слова не начали гореть в глазах. ”…всего на несколько недель.” ”…хочу немного тишины.” Он усмехнулся, коротко, безрадостно. — Значит, сбежать решила? — пробормотал он, сжимая лист в ладони. В груди кольнуло что-то острое, почти болезненное. Он сам не знал — злость это или страх. Антонин встал, подошёл к окну. На улице уже опускались сумерки, и поместье Дагвортов тянулось за горизонтом — гордое, древнее, как и она. Он чувствовал, как всё внутри клокочет. Неужели она действительно думает, что сможет просто уехать? Что всё закончится, стоит лишь пересечь границу? Он смотрел в темноту, а в руках хрустела смятая бумага. — Нет, Рика, — тихо сказал он, голосом, от которого даже воздух, казалось, стал холоднее. — Ты не сбежишь. Он разжал пальцы. Письмо вспыхнуло и обратилось в пепел. А внизу, где-то в глубине коридора, эльф ждал, прижимая к груди второе, незапечатанное письмо — предназначенное Фламелю. Но теперь он тоже не осмеливался покинуть дом. Эрика стояла перед зеркалом, заплетая волосы. Она уже выбрала простое платье для дороги, когда услышала стук в дверь. — Войдите, — бросила она, не оборачиваясь. Дверь отворилась, и в отражении появилась высокая фигура Антонина. Он был как всегда безупречно собран: строгий чёрный костюм, за спиной лёгкая тень высокомерной уверенности. Но в глазах его читалось нечто иное — мрачное удовлетворение. — Доброе утро, невеста, — сказал он спокойно, почти ласково. Эрика напряглась, глядя на него через зеркало. — Антонин. Я сейчас занята, — ровно произнесла она. — Если тебе что-то нужно, поговорим позже. Он подошёл ближе, облокотился о спинку кресла. — Позже? — усмехнулся он. — Боюсь, позже не будет времени. Нам нужно многое обсудить. Она медленно обернулась. — Что обсудить? Антонин выдержал паузу, наслаждаясь тем, как её спокойствие дрогнуло. — Свадьбу, конечно. Эрика нахмурилась, не сразу понимая смысл сказанного. — Что ты имеешь в виду? — Всё решено, — произнёс он мягко, но в его голосе звучала власть. — Наши родители договорились, и дата уже назначена. Через две недели, Эрика. Тишина упала мгновенно. Она даже не сразу поняла, что перестала дышать. — Что… ты сказал? — Через две недели, — повторил он, глядя прямо в глаза. — Церемония состоится здесь, в поместье. Моя мать уже сегодня прибудет, чтобы обсудить подготовку. Ты будешь рядом с ней — нужно выбрать платье, цветы, меню, всё прочее. Эрика почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Ты сошёл с ума? — прошептала она. — Я не собираюсь… Он шагнул ближе, и воздух словно загустел между ними. — Собираешься, — холодно перебил он. — И не тебе решать. Контракт подписан. Условия оговорены. — Этот контракт был заключён без моего согласия! — вспыхнула Эрика. — Он недействителен! Антонин усмехнулся. — Скажи это Совету, — произнёс он тихо. — Или твоему отцу, который сам поставил печать рода Дагвортов под документом. Она отступила, ударившись спиной о край стола. — Ты не имеешь права… — Я имею всё, — перебил он, склоняясь ближе, его голос стал опасно мягким. — Через две недели ты станешь моей женой, Рика. Хочешь ты этого или нет. Эрика сжала кулаки, чтобы не дать волю дрожи. — Ты думаешь, что можешь всё контролировать? Даже меня? Он выпрямился, глядя сверху вниз. — Я не думаю. Я знаю. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль — но тут же исчезло, уступив место холодному равнодушию. Он повернулся к двери. — Моя мать прибудет после полудня. Постарайся быть приветливой. Она человек с традициями, не любит капризов. Он остановился у порога, обернулся через плечо: — Ах да, и не вздумай писать письма своим друзьям. В такой момент будущая миссис Долохова должна думать не о посторонних, а о семье. И, не дождавшись ответа, он вышел, закрыв за собой дверь. Эрика стояла неподвижно, словно статуя. Только пальцы, сжимающие край стола, белели от напряжения. Её взгляд упал на чемодан, стоящий у кровати, и вдруг реальность ударила по ней, как хлыстом: он всё знает. Письмо. Эльф. Всё. Она опустилась на стул, чувствуя, как что-то ломается внутри — тихо, беззвучно, как трещина по стеклу. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно.