Crimson Rivers \ Багровые Реки

Аберфорт тяжело вздыхает, выходя из своей временной комнаты и замирает, увидев Альбуса по ту сторону двери. Ну вот, значит, настал этот момент. — Надумал больше не избегать меня, да? — хмуро бросает он. — Я был занят, — сухо отвечает Альбус. — Ты идешь на собрание? — Пожалуй, да, — неохотно откликается Аберфорт. — Очень хорошо, — коротко кивает Альбус и, не добавив ни слова, разворачивается и уходит. Аберфорт долго смотрит ему вслед, не в силах собрать мысли. Альбус… груб? Холоден? Резок? Он не помнит, чтобы брат когда-либо позволял себе подобное, по крайней мере, с ним. Конечно, у Альбуса хватало терпения на целый сонм Святых, но выражалось это, скорее, в другом: в том, как он умеет таить обиду. Никто не держит зла так, как он. Достаточно вспомнить войну, которой он посвятил всю жизнь. Возможно, это черта у них общая, но Альбус в этом мастер куда больший. — Ну и ладно! — выкрикивает вслед Аберфорт, глухо, раздраженно. — Хорошо хоть, что я ничего иного от тебя не ожидал! Альбус останавливается мгновенно. Оборачивается медленно, и Аберфорт замечает, как резко вспыхивают его глаза — горящие, как сталь под молотом. Когда-то, много лет назад, этот взгляд заставил бы его сжаться, отпрянуть, исчезнуть под гнетом страха перед гневом брата. Но теперь он взрослый, и ему до этого нет никакого дела. — Просвети же меня, Аберфорт, умоляю, — выдыхает Альбус, голос его обретает ту остроту, что появляется только, когда Аберфорт упоминает Гриндевальда. Что ж… Да, Альбус зол. Без сомнений. Но почему? Они ведь и словом толком не обменялись, даже после того, как Альбус вернулся, когда все было кончено. Сам Аберфорт, впрочем, тоже не стремился к разговорам. Он помогал перевозить тела чтобы погибшие из других дистриктов могли вернуться домой. Ему казалось правильным лично следить за этим, чтобы все было сделано без ошибок, с уважением. Как человек, привыкший заботиться о своих, и живых, и мертвых. С мертвыми все просто. Люди быстро забывают о них, особенно если это не их близкие. Поэтому он выбрал быть тем, кто не забудет. Он уверен, большинство считает его чудаком. Старым, ворчливым, с причудами. Люди шепчутся, оглядываются, а он и сам толком не знает, что о нем говорят. Да, если честно, он и в остальном не слишком разбирается. Он ведь даже не знал, что война закончилась, пока Поппи не ворвалась в зал и не объявила, что Риддл мертв, и бойня прекратилась. В тот момент Аберфорт был на заднем дворе, вместе с другими пленными, которых должны были казнить в прямом эфире, если бы не тайный осведомитель Альбуса, оказавшийся Главным аврором. Сильный ход, надо признать. Как все закончилось, он не знает. Слышал лишь обрывки о мальчике, что был замешан в этом, и надеется, по-стариковски глупо, что с ним все в порядке. Слышал что-то про Римуса Люпина, про Доркас Мидоус, про чиновников Святыни, про то, что Риддл убивал своих. Даже свое имя слышал в пересудах, рядом с именем Альбуса, но перестал слушать и занялся делом, где мог хоть как-то быть полезен. Он знал, что Альбус прибыл, и даже пытался увидеться. Но ему отказали. Отвергли. Отослали.  Аберфорту это не понравилось. Даже шокировало. А потом задело. И это чувство он презирает. Что еще он ожидал? Даже после войны все, что к ней относится, даже ее последствия, остается для Альбуса важнее всего остального. — Не строй из себя непонимающего, Альбус, — сквозь стиснутые зубы говорит он. — Ты уже думаешь о будущем, потому что решил, будто это твой долг. Вся власть Святыни теперь у тебя в руках, да что там, весь мир, похоже, у твоих ног. Вот ты и новый Мастер, как есть. Ты просто не умеешь уйти на покой, да? Взгляд Альбуса становится острым, режущим. — Я не Мастер, — холодно отвечает он. — И быть им не хочу. Как же мелочно ты мыслишь. Всего три дня после последнего сражения, а люди уже требуют лучшего мира. Но он не строится за ночь. Мы должны начать с этого. — Мы? — хрипло усмехается Аберфорт. — Нет, братец. Не мы. Ты сам отстранился. Прячешься за приказами, отдаешь их через других, будто тебе противно говорить напрямую. Ты сидишь в стороне и глядишь, как другие разгребают последствия войны, которую ты сюда привел. — Потому что я не могу! — вспыхивает Альбус. — Думаешь, я мог бы стать тем, за кем пойдут? Даже если бы захотел? Не будь дураком, Аберфорт. Никто не станет мне верить. — Авроры… — начинает было тот. — Авроры следуют за Главным аврором, — перебивает Альбус, — который лишь принимает мои советы. Не приказы. Добровольцы слушают Кингсли. Люди из Феникса — Минерву. Я не имею права приказывать, потому что утратил всякое доверие. — Что? Почему? — Аберфорт моргает, растерянно. — Из-за тебя, — шипит Альбус. — Из-за тебя. И все равно ты разговариваешь со мной так. Все равно… — Из-за меня? — выпрямляется Аберфорт, чувствуя, как по спине ползет злость. — Ты сердишься, потому что люди наконец увидели в тебе того, кто ты есть? — Аберфорт, — голос Альбуса ломается от напряжения, — я не злюсь из-за власти. Мне до нее нет дела, и слава Богу. Как только мы почтим павших и запустим перемены, я уйду. Отойду. Потому что сделал все, что должен был, и больше никому не нужен. — Он качает головой. — Нет. Я зол потому, что ты едва не погиб. Потому что, кажется, ты хотел погибнуть, лишь бы преподать мне урок. Разве не так? Все ради наказания, как ты сказал тогда. Аберфорт не отвечает. Слова брата гулко отдаются в голове, а он не в силах уловить смысл. Альбус, который не держится за власть? Которому все это не нужно? Он не понимает. Не укладывается в голове. Куда он пойдет теперь? Домой, тихо шепчет в сознании голос, до боли похожий на голос Арианы. Позови его домой. Но гордость не позволит. И потом, дистрикт Шесть — это его дом, не Альбуса. Захочет ли он туда возвращаться? И тут Аберфорт понимает, что значит его “я ухожу”. Он вынужден уйти. Последствия войны должны лечь на кого-то, и люди решили, что на Альбуса. Что ж, справедливо, думает Аберфорт. Он, может, и не виновен во всем, но расплата уместная. Разумеется, его заставили. Конечно, Альбус не выбирал этого сам, он никогда ничего не выбирал, кроме попыток исправить собственные ошибки и отомстить за того, кто, будь жив, ни за что не пожелал бы мести такой ценой. Для Альбуса это всегда была война. С самого начала и до самого конца. Ни для кого больше. Не для брата, не для себя. И Аберфорт ненавидит то разочарование, что скользит по его венам, потому что он знал это всегда. С того самого дня, как Альбус ушел из дома. — Да, — резко говорит Аберфорт. — Часть меня действительно надеялась, что ты тоже потеряешь меня. Потому что вот ты стоишь, в самом конце всего этого, и чему ты научился? Что для тебя теперь имеет значение, Альбус? — Вы с Арианой единственное, что когда-либо имело для меня значение! — рычит Альбус. — Вы были для меня важнее, чем я сам. Если бы не вы, то Геллерт был бы жив! Если бы не вы, я был бы достаточно эгоистичен, чтобы оставить его в живых и остаться с ним! Как ты смеешь даже... — Если ты ждешь, что я похвалю тебя за то, что ты убил человека, убившего нашу сестру, из-за тебя же... — Он был не только этим! Он... он любил меня, Аберфорт! Он... — Мне плевать! — выкрикивает Аберфорт. — Мне плевать на твою извращенную любовную историю с убийцей нашей сестры, Альбус! Меня тошнит от того, что ты вообще смог его полюбить, а уж то, что любишь его после смерти Арианы, это отвратительно! — Я не могу иначе, — хрипло произносит Альбус. — Я не хотел... — Но ты смог, — холодно отвечает Аберфорт. — И до сих пор можешь. Альбус выдыхает, будто удар принял грудью. — Да. Смог тогда. И до сих пор. И пока я живу, буду любить его. Это мой крест. Но не вздумай считать себя выше меня. Ты не лучше. Ты точно так же способен любить того, кого всеми силами стараешься не любить. — Я выше этого, — с яростью выплевывает Аберфорт. — Я никогда не позволял себе такого. — А ты не любишь меня? — тихо спрашивает Альбус. И Аберфорт, встретившись с ним взглядом, ощущает, как что-то сжимается внутри. Пустота, боль и внезапное, мучительное осознание, что Альбус прав. Да, Альбус виновен в смерти Арианы, так же, как и все остальные. Он виновен в гибели, в разрушениях, во всем, что принесла война. И все же Аберфорт его любит, беспомощно, безысходно. Любит, как любил всегда. И ненавидит вдвое сильнее. — Ты мой брат, — хрипит он. — А Геллерт был моей душой, — отвечает Альбус. — Всем, кроме того, что он не был моей сестрой и моим младшим братом. Поэтому он мертв, а я жив. А ты все еще хочешь меня наказать. Но ты не сможешь наказать меня сильнее, чем я наказал себя в ту ночь, когда вонзил меч в его сердце. — И не думай, что я пожалею тебя за это. — И не прошу, — устало говорит Альбус. — Мне не нужно ни жалости, ни понимания. Но я больше не могу принимать то, что ты мне бросаешь. Все, Аберфорт. С меня хватит. И с тебя тоже. Аберфорт сжимает челюсть. — Разве не всегда так было? Ты закончил со мной в тот день, когда ушел. — Не лги, — резко отвечает Альбус, выпрямляясь во весь рост. — Ты знаешь, что это ложь. Ты... — он запинается, и выражение его лица меняется, осыпается, глаза наполняются влагой. — Из нас двоих я никогда не был плохим братом. — Значит, это я? — с вызовом бросает Аберфорт. — Я ведь не уходил. — Вот именно! — взрывается Альбус. — Ты не уходил. Да, ты просил меня остаться, но разве я не умолял тебя пойти со мной? Разве не предлагал тебе все возможные пути, чтобы мы держали связь? Я дал тебе телефон, ты держал его годами и ни разу не позвонил. Ни разу, пока я не понадобился. И когда ты позвал. я пришел. Немедленно. Я носил этот телефон с собой каждый день, все эти годы, когда ты не звонил на случай, если позвонишь. И когда ты позвонил, я ответил сразу. Я пытался, Аберфорт. За тебя. Ради тебя. Всеми способами, какими только мог. Но для тебя этого всегда было мало. Всегда. А ты не думал, что, может, я нуждался в тебе? Я нуждался, а ты отказался идти. — Я не мог, — резко отвечает Аберфорт. — В отличие от тебя, я не собирался бросать Ариану. Я должен был следить за ней. — Ариана мертва уже пятьдесят два года, — спокойно произносит Альбус. — Все, что ты делал, это сторожил гроб. Аберфорт вздрагивает, будто от пощечины. Воздух застревает в груди, легкие горят, как будто он втягивает кислоту — ту самую, что выдохнул Альбус. И остановиться он не может. Она жжет его изнутри. Губы Альбуса дрожат, будто слова, что он не может произнести, режут его изнутри. Он закрывает глаза, делает вдох и выдох. — Жизнь редко идет так, как мы планируем. И не во всем этом моя вина. Ты винишь меня за войну, но правда в том... — он тихо качает головой. — Все было больше, чем мы. Всегда было. Иначе столько людей не пошли бы на смерть ради этого. Им не нужны были мои причины, им хватало своих. Им хватало самом идеи, что война даст шанс на лучший мир. И теперь она даст. А я лишь тот, кто помог это сделать, даже если для этого пришлось принимать решения, которых никто не должен принимать. — Тогда зачем ты это сделал? — сипло спрашивает Аберфорт. — Потому что кто-то должен был, — шепчет Альбус. — И я взял этот груз на себя, надеясь искупить прошлое. Вот и вся правда, Аберфорт. Я сделал то, что было нужно. И я не то чудовище, каким ты меня видишь. Зло не знает любви настоящей. А ты — единственный, кого я все еще люблю в этом мире. И если ты хочешь лишить меня даже этого, чтобы я остался без единой привязанности, без любви, потеряв все остальное... — голос его срывается, — этого я простить не могу. Аберфорт чувствует, как по телу разливается слабость, будто земля под ногами уходит, а он корабль без якоря, дрейфующий в пустоте. Руки дрожат, во рту горчит. Вкус сожаления. Подожди, думает он. Подожди, пожалуйста... — После смерти Арианы, после того, как я убил Геллерта, война больше не была моей целью, — тихо говорит Альбус. — Ты был. Мир станет лучше, и ты в нем будешь в безопасности. Это все, чего я хотел. Так что можешь идти домой. — Альбус, — шепчет Аберфорт. — Иди домой, Абби, — мягко говорит Альбус, глядя на него еще мгновение. В его голубых глазах виднеется непоправимая, бездонная печаль. Потом он отворачивается. — Подожди, Альбус, просто... — Аберфорт давится словами, гордостью, любовью и ненавистью, спутанными в тугой узел в груди. Альбус останавливается, оборачивается, хмурит брови. Аберфорт едва не срывается на сип, как лягушачье кваканье, выдавливая из себя слова, как через боль: — Пойдем со мной. Альбус смотрит на него. — Я же только что сказал… — Я знаю, что ты сказал, — перебивает Аберфорт, голос низкий, глухой. — Мне, если честно, плевать, что ты там не можешь простить. Я ведь не умер, правда? Все еще жив, несмотря ни на что. И есть многое, чего я тебе не прощаю, но все равно хочу, чтобы ты вернулся домой. Я могу с этим жить, если можешь и ты. — Упрямый, как твои козы, — бормочет Альбус, выдыхая слабый смешок, качает головой, потом поднимает взгляд к высоким сводам замка, губы сжаты где-то в глубине бороды. — Альбус, — тихо зовет Аберфорт. Альбус наклоняет голову, глядя поверх очков, и плечи его опускаются. Он выглядит старым, измотанным. Все напряжение, вся борьба выходит из него, вот так, в этот самый момент, когда он снова готов уйти. Аберфорт хочет, чтобы он уходил не больше, чем тогда, в первый раз. — Просто возвращайся домой. Ты бы видел, как Ариана выросла. Да, использовать память о мертвой сестре прием не самый честный, но Аберфорт кое-что понимает в уловках. Приходится, Альбус ведь старший брат. И он сразу видит, что сработало: лицо Альбуса смягчается, и в груди Аберфорта будто что-то тихо лопается — тонкая старая нить, державшая узел боли. Он вдруг дышит глубже, чем за последние полвека, и от этого кружится голова. Облегчение такое, что ему на миг хочется извиниться. Но, выдыхая, он уже знает, что не станет. Никогда. — Хорошо, — наконец говорит Альбус. — Мне нужно уладить кое-что, закончить собрание, передать дела… А потом поедем домой. Вот и все, что понадобилось: больше полувека, война, отсутствие прощения и любовь, упорная, вопреки всему. И они наконец согласились снова называть одно место домом. В этот миг Аберфорт думает лишь о том, как гордилась бы ими Ариана. ~•~ — Как ты, Реджи? — тихо спрашивает Сириус, опускаясь на стул рядом с Регулусом. В комнате стоит низкий гул, люди собираются, рассаживаются. Регулус бросает на него короткий взгляд, пожимает плечом вялым, усталым жестом. Глаза у него… Господи, да они как у призрака. Сириусу хочется сбежать от этого взгляда, от боли, что в нем, но еще сильнее помочь. — Устал, — отвечает Регулус. Хотя оба знают, что дело не в этом. Он прочищает горло. — А ты? — Хочу домой, — признается Сириус. Он всегда ненавидел это место, Святыню, и даже после войны ничего не изменилось. — Слушай, я… я не… я знаю, что… — Сириус, — перебивает Регулус, нахмурившись. — Я знаю, что я не рядом с тобой так, как должен быть, — выдыхает Сириус с трудом. — Просто хочу, чтобы ты знал, что ты можешь поговорить со мной. О чем угодно. Даже если я не знаю, что ответить, я все равно выслушаю. Это все, что у меня есть. И если этого пока достаточно, то… — Этого достаточно, — перебивает Регулус, и Сириус замолкает. — Ты делаешь, что можешь, и этого достаточно. Разве не ты сам мне это сказал когда-то? Сириус сглатывает и кивает. Регулус отвечает тем же. — Это не только обо мне, — говорит он, а потом устало опускает взгляд. — Послушай, я… я не хочу сейчас ни о чем говорить, если честно. Могу сказать, что не сплю, что скучаю по Барти, что чувствую себя потерянным, но ты все это и так знаешь, и помочь не можешь. Никто не может. Это просто… есть. Но ты ведь мой младший брат, думает Сириус. Всегда будешь. Я позабочусь о тебе. Я не позволю никому, никогда, причинить тебе боль. Я сделаю все, чтобы ты был в безопасности. — Ну что ж, — негромко произносит Альбус, усаживаясь и собирая внимание всех. — Думаю, все, кто должен был прийти, уже здесь. Сириус оглядывает стол и не удивляется, что людей меньше, чем Альбус, вероятно, надеялся. Кингсли сидит на другой стороне, как можно дальше от Лили, между ними Минерва, рядом с ней — Римус, прямо напротив Сириуса. Их щиколотки соприкасаются под столом. Справа от Сириуса сидит Регулус, рядом с ним Филиус, а на конце стола — Слизнорт. У главы стола, конечно же, Альбус, слева от него — Аберфорт, ближе всего к Римусу. — Я хочу, чтобы все прошло быстро, — спокойно начинает Альбус. — Я знаю, что многие из вас, как и многие другие, хотят лишь одного — вернуться домой. Всем нужно время, чтобы оплакать погибших. Но у каждого, кто здесь, и у тех, кого с нами нет, есть полное право обсудить, как именно мы почтим павших и что будет дальше с нашим миром. Сириусу уже не нравится, куда это все идет. Может, это эгоистично, но он не хочет высказываться. Не хочет участвовать. Он просто хочет, чтобы все закончилось. Пусть мир разберется сам, пусть этим займутся другие. Он не хочет здесь быть. — Думаю, сперва стоит обсудить идеи для мемориала, — говорит Альбус. — Многие здесь, и не только здесь, потеряли кого-то, кого любили из-за войны, из-за Голодных Игр, из-за равнодушия тех, кто должен был их защищать. Я верю, что важно увековечить память этих людей и сделать так, чтобы случившееся не стерлось временем. Это станет историей, но, думаю, все мы согласны, что повторяться она не должна. — Не все захотят, чтобы память о близких сохраняли, — хрипло замечает Регулус. — По крайней мере, не в Святыне. Альбус кивает. — Я понимаю и уважаю это. Поэтому предлагаю проводить ежегодный мемориальный эфир вместо Голодных Игр. Все, кто пожелает, смогут дать интервью, рассказать о своих близких или о собственном опыте. Мы будем публиковать примерные цифры потерь, а имена только по желанию семей. Все исключительно добровольно. Никого не будут принуждать. — В целом, идея здравая, — осторожно говорит Филиус, прочищая горло. — Мы не можем просто замести прошлое под ковер. Голодные Игры были, как и эта война. Люди должны помнить и помнить, почему это не должно повториться. — А что насчет будущих поколений? — резко говорит Лили. — Допустим, у меня когда-нибудь будут дети, и они узнают, что их мать убийца. Что мне тогда делать? Я хочу, чтобы они жили в мире, где не нужно бояться. У Сириуса сжимается живот. Она, надо признать, права. Он никогда не задумывался о детях, и вряд ли скоро начнет, но что, если…? Он бросает взгляд на Римуса и видит в его глазах то же тревожное осознание. Они встречаются взглядами, оба слегка ошарашенные: ни один из них никогда не думал о том, чтобы быть родителем. Римус приподнимает брови, и Сириус выдыхает: — Да чтоб меня… даже не смотри так! Я вообще никогда об этом не думал! — Сириус… — А ты? — сипло выпаливает он. — Черт возьми, ты вообще хочешь…? — Сириус, — перебивает Римус, — давай не будем… не здесь. Потом. Сириус сразу замолкает и будто выдыхает с облегчением. Римус кашляет, бросает взгляд на Лили, та чуть усмехается. Сириус смотрит на Регулуса — тот не усмехается. Он хмурится, смотрит почти с удивлением. — Что? — шепчет Сириус. — Ты никогда об этом не думал? — А ты, значит, думал? Регулус поднимает бровь. — Джеймс и я собираемся завести четверых детей. — Четверых… — Сириус едва не захлебывается, глядя на брата в ужасе и неверии. Не может поверить, что Регулус в этом вопросе спокойнее, чем он сам. Что вообще происходит? И только потом его поражает осознание — Регулус и Джеймс с детьми — и это чувство накрывает так сильно, что в глазах выступают слезы. — О… значит, я буду дядей. — Когда-нибудь, — спокойно отвечает Регулус, и Сириусу приходится отвернуться, чтобы не расплакаться. — Буду ли я? Сириус выдыхает, голос сорванный, почти смех. — Не знаю, понятия не имею, но Лили права. Если… ну, черт, никто из нас не хочет, чтобы наши будущие дети жили с этим ужасом. Это… это просто… — Если вычеркнуть все это из истории, — тихо говорит Альбус, — мы лишь откроем дверь тому, чтобы это повторилось. Но я верю, что все можно сделать с достоинством. Это не записи Игр и не хроники войны, это памятный архив. Каждый сам решит, как говорить об этом со своими детьми. Я не могу никому указывать. Как уже сказал, мисс Эванс, все будет добровольно, и озвучены будут только те имена, на которые дано согласие. — Особенно важно, чтобы Святыня помнила, — мягко говорит Слизнорт, и никто не возражает. — Всех устраивает? — спрашивает Альбус, и через несколько секунд все нерешительно кивают. — Филиус, если не возражаешь, возглавь проект. Филиус кивает, Альбус отвечает ему тем же. — Еще одно, — продолжает он. — Замок нужно перестроить и превратить в центр помощи пострадавшим, пока мир не восстановится. Люди готовы помогать, а здесь достаточно места. Пусть это станет убежищем для тех, кому негде жить, а не тем, чем он был при Риддле. Это, пожалуй, единственный путь, который принесет всем пользу. Ведь сколько детей осиротело, сколько семей потеряли дома и средства, и в Святыне, и в дистриктах. Замок может стать опорой. — Люди здесь умирали, Альбус, — с ужасом говорит Слизнорт. — Люди умирали везде, — резко отвечает Регулус. — Нет на земле места, где от этого можно укрыться. — Использовать замок разумно, — соглашается Минерва. — Думаю, все будет по желанию? Никого ведь не заставят ехать сюда? — Нет, — подтверждает Альбус. — Но нужны программы восстановления. Пока мир не оправится, людям нужно место, где им помогут. Отсюда будут доставлять еду в дистрикты, предоставлять все необходимое, направлять строительные бригады, все, что потребуется. — Риддл бы взбесился, — бурчит Сириус. — А значит, это отличная идея. — Что еще нужно обсудить? — спрашивает Минерва. — Конечно, то, что будет дальше, — отвечает Альбус. — Что ждет мир, когда он оправится. — И что вы на это скажете? — резко бросает Лили. — Утопия — это миф, — тихо говорит Альбус. — Люди могут к ней стремиться, могут даже приблизиться, но достичь ее невозможно. Всегда будет преступление. Ложь. Потери. Боль. Голод. Бедствия — людские и природные. Смерть. — Он делает паузу и обводит всех взглядом. — Но в любом мире есть силы, что сильнее этого. Справедливость. Доверие. Открытия. Надежда. Щедрость. Восстановление. Жизнь. В мире слишком много жизни, и уже одно это делает его достойным того, чтобы в нем жить. Сириус задумывается над его словами. Ведь на каждое зло в этом мире есть добро, которое делает само существование чуть менее тяжелым и чуть более значимым. Он бросает взгляд на Регулуса, наблюдает, как тот устало крутит в пальцах кинжал Беллатрисы под столом, пряча его в ладонях. Может, от нервов, а может, просто привычное движение, часть самого себя. И Сириус вдруг остро чувствует благодарность за то, что его младший брат жив. Это чувство такое же, как тогда, в первый раз, когда он услышал имя Регулуса и вызвался добровольцем — шестнадцатилетним мальчишкой, движимый одной инстинктивной потребностью: защитить брата любой ценой. Тогда он чувствовал облегчение — он рискует собой, чтобы спасти Регулуса. И не знал, что когда-нибудь тот все равно столкнется со всем, от чего Сириус хотел его уберечь. От чего он его спас, на самом деле? В итоге, почти ни от чего. Он лишь отсрочил неизбежное. Но все же Регулус жив. Его сердце бьется. Теперь все в жизни Сириуса сплетено с братом. Потому что он не знает, как любить его, не обесценивая себя в этом чувстве. И когда он теряет равновесие, когда не может держаться, то все рушится, потому что Регулус всегда был для него первым. Сириус отрывает взгляд от брата и смотрит через стол на Римуса. Их глаза встречаются, и Сириус чувствует, как что-то в нем смягчается. Эти глаза… даже сейчас, даже здесь, он чувствует тот же толчок, что и в первый раз, когда встретился с ним взглядом. От Регулуса к Римусу, от тяжести к покою. Вот в чем правда. Грубая, неловкая, но честная. Все, что Сириус потерял, ничтожно рядом с тем, что он обрел. — Правда в том, — продолжает Альбус, — что нынешний мир все еще неустойчив. Мы знаем, что заменить одного Мастера другим, это не решение. Пример Риддла это доказал. Мир нуждается в тех, кто будет направлять и помогать, но не в тиране. Никто один не должен держать всю власть в руках. Согласны? Лили хмурится и спрашивает: — А как же… Фраза обрывается на резком щелчке, дверь с силой распахивается, и все поворачиваются, чтобы увидеть, как Доркас стремительно входит в комнату, захлопывая ее за собой с откровенным равнодушием. На ней все та же одежда, что и во время войны, перепачканная кровью, в застывших пятнах, с кожей, изрезанной мелкими порезами и царапинами, давно не перевязанными. Несколько косичек выбились из больших шпилек, которые, кажется, удерживают прическу одной лишь волей. Доркас входит, не сбавляя шага, хватает стул, ставит его в конце стола, прямо напротив Альбуса, и садится в него, глаза сверкают опасным, безумным блеском. — Извините за опоздание, — лениво протягивает она. — О чем тут разговор? Повисает тяжелая, вязкая тишина. Никто не спешит заговорить. Сириус едва дышит, один ее вид заставляет чувство вины вспыхнуть с такой силой, что в животе поднимается тошнота, будто сейчас его вывернет. Доркас приподнимает бровь и медленно оглядывает всех. — Ну? Вы что, совсем тупые? — произносит она, голос полон раздражения. — Я задала вопрос. О чем говорим? Альбус откашливается. — Благодарю, что присоединились, мисс Мидоус. Мы обсуждали шаги, которые нужно предпринять дальше для мира в целом. Доркас усмехается, хрипло, с презрением. — Удачи вам. И что вы придумали? — Мы пока не… — Великолепно. Значит, никто из вас понятия не имеет, что, черт возьми, делает. Просто прелесть. — У вас есть… предложение? — медленно спрашивает Альбус. — Нет, я просто наблюдаю, — отвечает она небрежно, и в ее голосе звучит что-то, от чего в груди холодеет. — Любопытно будет посмотреть, как мир сложится сам в себя или снова взорвется новой войной лет через пятьдесят, может, восемьдесят. Но, думаю, это уже не наша проблема, да? — Если все сделать правильно, — тихо произносит Альбус, — это принесет благо всем и сохранит равенство. На это потребуется время, и подход должен быть гибким, готовым к переменам, но суть должна оставаться неизменной. Пройдут годы, прежде чем все заработает гладко, и за всем нужно будет постоянно следить, чтобы не утратить главное. Конечно, если у кого-то есть реальные предложения, мы будем рады их выслушать. — О, нет, мне плевать, что будет с миром, — отвечает Доркас, откинувшись на спинку стула. — Если он сгорит дотла, то я только поаплодирую. Продолжайте подливать бензин. — Доркас, — мягко говорит Лили. — Так вот, — продолжает Доркас, — ты ведь что-то говорила, когда я вошла, Лили. Ну? Что именно? Лили замирает, смотрит на нее долго, почти с мольбой, потом тяжело сглатывает и отводит взгляд. — Я просто… я собиралась спросить… — Она поворачивается к Дамблдору. — Мы говорим о том, кто будет во главе. Это будете вы? Доркас фыркает. — Конечно он. — На самом деле, — говорит Альбус, — нет. — Что? — резко откликается Доркас, выпрямляясь, и в ее глазах вспыхивает нечто острое, опасное. — Я не буду во главе, — спокойно говорит Альбус. — Я не тот лидер, который нужен этому миру, и, думаю, он меня не примет. Да и, если честно, я уже стар. Мне осталось не так много лет, и, вероятно, я не увижу, как мир придет к согласию. Я отдал этой цели почти всю жизнь. Есть люди, которые смогут сделать для будущего больше, чем я. Так что нет, я не буду во главе. — Он поворачивает голову к Аберфорту, и в его взгляде появляется тепло. — Я иду домой. — А как же Феникс? — спрашивает Кингсли, ошеломленный. — А все, кто там? — Я верю, — отвечает Альбус, — что все в Фениксе захотят выйти и присоединиться к остальному миру. Там нет никого, кто хотел бы остаться. Так что, когда он опустеет, я закрою его. Разве что… если кто-то найдет способ использовать его на благо. Если такие идеи появятся, то поделитесь, сейчас или позже. — Нет, подожди, — резко выдыхает Доркас. — Ты уходишь? — В отставку, — спокойно поправляет Альбус. — В некотором смысле. — Ты… — она резко вдыхает, ноздри раздуваются. — Ты не можешь. После всего этого, после того, как ты довел всех сюда и почти ничего не сделал сам, ты не можешь просто уйти. Альбус молчит пару секунд, потом мягко говорит: — Как и вы, мисс Мидоус, я теперь свободен жить так, как пожелаю. — Ты начал эту войну! — кричит Доркас, ударяя ладонью по столу. — Так будь добр, закончи ее! — Война окончена, — тихо отвечает Альбус. Доркас сверлит его взглядом, полным ярости. — Я был там от начала до конца, — продолжает он. — Война больше не приоритет. Приоритет — построить мир, где каждый будет в безопасности, и создать переход, который позволит достичь этого без новых разрушений. — Переход? — усмехается Доркас, наклоняясь вперед. Ее глаза пылают, пальцы с обломанными ногтями впиваются в стол. — Ты хочешь сказать, способ держать в памяти смысл войны, чтобы Святые не взбесились снова, да? Хочешь подстраховаться, чтобы не было бунта. Дать им другую игрушку, другой страх. Отлично. Вот тебе идея, пусть каждый, кто возмутится, сам прочувствует, что это значит. Если не понимает снаружи, то закинь его внутрь. Посмотрим, как запоет. Сириус чувствует, как сердце начинает колотиться быстрее. Все смотрят на Доркас, и он тоже. Ему кажется, что он дрожит весь, тело слабое, как будто в нем нет ни капли крови. — Внутрь куда, мисс Мидоус? — тихо спрашивает Альбус. — На арену, — отвечает она, не дрогнув. — Сделайте это. Церемониальные Голодные Игры, чтобы отметить конец войны и шаг в мир. Все то же самое, только старше. Та же жеребьевка, тот же парад, тренировки, оценки, интервью, арена… и один Победитель. Да, — думает Сириус мгновенно, перехватывая дыхание от одной только мысли, от одного лишь шанса. Да. Да. Да. Он не может остановить этот всплеск — мгновенную, жестокую волну согласия, поднимающуюся в нем, как инстинкт. Это почти эйфория, представить, что он где-то в безопасности, в тепле, недосягаем, в то время как Святые, хоть раз в своей привилегированной, чертовой жизни, почувствуют, каково это, не иметь этого. Пусть — о, черт, пусть именно он берет интервью. Пусть оценивает. Пусть решает, кого спонсировать, швыряет деньгами, наблюдая, как Святые, которые годами облизывались на его улыбку, теперь ползут к нему на коленях. Да. Да. А потом — нет. Нет, это неправильно. Может, первая его мысль, это жестокость. Злоба. Месть. Но вторая… Вторая, это быть двадцатишестилетним и слышать, как называют имя его лучшего друга. А потом брата. Третья, это чувство, когда он смотрел, как они сражаются, страдают, рвутся к самому концу. Четвертая, то, как ему хотелось вырвать собственное сердце, когда он впервые увидел, как младший брат падает в ту багровую реку. Дело в том, что, когда Сириус думает о худшем, что Голодные Игры сделали с ним, он вспоминает не свои испытания. Он вспоминает их. Джеймса и Регулуса. Это не двадцать четыре Святых, которые могут войти на арену и страдать, двадцать три из которых умрут, не они превращают его «да» в «нет». Сириус уже убил двадцать три человека. Даже больше. Он давно перестал считать. Но он точно знает, что ни один из убитых им не был Святым. Ни один, ни разу. И что-то в этом знании заставляет его желать выйти на охоту, показать им оружие, которому они поклонялись столько лет — оружие, в которое они его сами выковали. Он думает об этом, вспоминает, как говорил Римусу, что хочет убить их всех, и это желание все еще живет в нем. Возможно, всегда будет. Но за пределами этого есть те, для кого эти двадцать четыре Святых что-то значат. Люди, которые их любят. Братья, сестры, друзья, возлюбленные, родители, дети. Сириус слишком хорошо знает, что значит смотреть, как те, кого ты любишь, идут на арену. Это опыт, которого он не пожелал бы никому. Даже своему врагу. Так что — нет. Нет. Никогда больше. После слов Доркас в комнате повисает тяжелая, уничтожающая тишина. Все будто затаили дыхание, все смотрят на нее, каждый по-своему. В этих взглядах есть ужас. Есть жалость. Но больше всего, проблеск возможности. Осознание, что они могут это сделать. Что у них есть сила. Поддержка. Средства. И разве не так все начиналось когда-то давно? Люди сидели за столом, а восемьдесят пять лет спустя вот они здесь. Если бы Джеймс был здесь, он сказал бы «нет» первым. Слова сорвались бы с его губ раньше, чем Доркас успела бы договорить. Ему бы даже не пришлось задумываться. Его первая мысль всегда была бы «нет». Но Джеймса здесь нет. И тишина тянется. Сириус чувствует, как протест давит изнутри, бьется о горло, требуя вырваться наружу. Он знает, что должен. Но ему страшно. До оцепенения страшно говорить в присутствии Доркас. Он едва может на нее взглянуть, а она не взглянула на него ни разу. В тишине громко слышится его сухой глоток. Он приоткрывает губы и хрипло выдавливает: — Нет, — с усилием, большим, чем то, что требуется, чтобы убить. Может быть, когда-нибудь делать правильное станет не так трудно. Как и ожидалось, все поворачиваются к нему. Доркас тоже. В ее взгляде есть что-то новое, чего он раньше не видел, что-то, чему он не может дать название. От этого у него внутри все плавится, словно кусок горящей пластмассы. Он расплывается, превращаясь в жалкое подобие человека, того, кто был рядом, когда Марлин делала последний вдох в то время, как женщина, которая любила ее, — нет. Доркас смотрит на него так, будто хочет вытянуть воздух из его легких, будто если вдохнет его сама, то получит хотя бы крошку той Марлин, которой ей не хватает. Сириус не должен чувствовать вины за то, что живет. Но чувствует. — Нет? — тихо произносит Доркас, не отрывая взгляда. — Нет, — повторяет Сириус, сипло. Его рот сух, пальцы дрожат в кулаках. Он ведь ничего не сделал. Не смог. Просто был там. Она умерла, а он нет, и на этом все. Это все, что осталось. — Больше никаких Игр. Никаких, Доркас. — Кто так сказал? Ты? — Да, я. И… и Марлин бы тоже… — Марлин, — перебивает Доркас, остро, как лезвие по горлу. Ее глаза вспыхивают. — Да, давай, давай об этом, а? Хочешь поговорить о том, чего она хотела, Сириус? Конечно. Поговорим. Марлин хотела, черт возьми, жить. Но, как видишь, не всем достается то, чего они хотят, да? Сириус не может говорить. Его тошнит. Их горе сталкивается, не в силах ужиться, слишком разное, но об одном человеке. Ему хочется напомнить, что Марлин была его другом, что он знал ее долгие годы, что он тоже несет эту потерю. Но он не говорит. В ее глазах ясно видно, что ей все равно. — Прекрати, — твердо говорит Минерва. — Доркас, хватит. Речь не о том, что ты считаешь справедливым, и не об идее, которая тебе близка. Ты сама сказала — поднять возраст. И, насколько я понимаю, ты теперь попадаешь в этот новый диапазон. Удобно, правда? — Ее взгляд острый, когда Доркас сверлит ее глазами. — Хочешь пойти туда, чтобы умереть? Или чтобы быть ближе к Марлин? Не найдешь ты ее там. — Может, стоит сделать так, чтобы на Игры шли только те Святые, кто участвовал в их создании, — парирует Доркас, с ядовитой усмешкой. — Создатели игр. Стилисты. Спонсоры. Жнецы. Может, пойдем вместе, Минерва? Было бы весело, а? — А как же Пандора? — резко бросает Регулус. Доркас моргает. — А что с ней? — Ты сходишь с ума, — выдыхает Кингсли, качая головой, когда она фыркает. — Нет, правда, ты безумна. Вся суть — весь, черт возьми, смысл — был в том, чтобы положить конец Голодным Играм! Как ты вообще можешь… — он издает сдавленный, яростный звук. — Сибилла умерла, чтобы помочь, чтобы спасти людей, чтобы это больше никогда не повторилось! А ты хочешь обесценить это? Ты совсем поехала?! — Сибилла умерла, потому что Лили попросила ее управлять гребаным планолетом, — резко бросает Доркас, и Лили вздрагивает. — А кто отправил ее на миссию вообще? — с вызовом спрашивает Римус, мгновенно вставая на защиту. — Ты хочешь свалить все на Лили? Все хотят свалить все на Лили, да? Подумали хоть секунду, что она не больше виновата, чем каждый из вас? Возьми хоть каплю ответственности и оставь ее в покое. Доркас открывает рот, но Римус повышает голос, Кингсли перебивает их обоих, Лили тихо пытается их остановить, но уже никто никого не слышит. Все говорят одновременно, пока у Сириуса не начинает кружиться голова. Война снова вырывается наружу, в стены, в воздух, в крики, и все размывается, пока он почти не ощущает дыхание Марлин у себя за спиной, жар под кожей, зуд, паника, и вдруг Аберфорт грохает ладонью по столу. Один, второй, третий удар и шум гаснет. Тяжелая, надломленная тишина. Сириус больше не хочет здесь быть. Сириус хочет Джеймса. Он хочет снова свалиться в постель рядом с Джеймсом, зажатый между ним и Эффи, слышать их дыхание, даже если от этой мысли болит все внутри, потому что Монти уже нет. Он хочет и Монти. Хочет его объятий, которые умели успокоить каждое хрупкое нервное окончание в теле Сириуса. Кажется, что все его нервные окончания теперь кричат, что отцом не стал ни у один из тех, кого он звал «папой», а единственный настоящий отец, который у него когда-то был, Монти — ушел; Марлин ушла; люди дышат, люди мертвы, и… — Больше никаких Голодных Игр, — заявляет Альбус, и Сириус срывается на дрожащем выдохе, все тело трясется. — Больше никакой пропаганды смерти и бойни. Миру нужно отдалиться от этого, все дальше с каждым днем. То, что сейчас нужно миру, это исцеление. Надежда. Любовь. Нужно, чтобы рассвет пробился сквозь тучи после шторма и ознаменовал новую эру мира. — О, вот что ему нужно? — насмешливо спрашивает Доркас. — И как ты предлагаешь этим управлять? Взгляд Альбуса медленно скользит влево, проходит мимо Сириуса и останавливается на Регулусе, будто приклеиваясь к нему. Сириус мгновенно замирает, все чувства и инстинкты вскакивают на предельную готовность. Сейчас не время играть с его чувствами к младшему брату. Не сейчас. Не когда живет под кожей эта дикая, известная ему до боли вещь, что он добровольно бросался за него дважды, он готов умереть за него, убивать ради него, и он уже делал это, и сделает снова. Он сходит с ума из-за Регулуса, и один неверный шаг, и все пойдет под откос. Не делай этого, думает Сириус, глядя на Альбуса. Не смей. Я убью тебя. В одно мгновение. — Я бы предложил вовлечь Регулуса в это, — говорит Альбус, не подозревая, что в глубине спины у Сириуса что-то сворачивается в звериную спираль, готовую лопнуть. — Регулус и Джеймс, на самом деле. Эта война разгорелась, когда они оба сделали отчаянные усилия, чтобы выиграть свои Игры и вернуться домой вместе. Символика их союза стала бы исцеляющей для многих, и потому свадьба в эфире… — Нет, — врывается Сириус, почти рыча, не веря в наглость этого человека, который не только пытается вновь использовать Регулуса, но и втягивает в это Джеймса. — Ни за что. Ни в коем случае. Их отношения принадлежат им, никому другому, и никому из нас это больше не положено! Хватит! — Я понимаю осторожность в этом, — начинает Альбус. Он не успевает договорить, потому что Регулус говорит ровным, холодным голосом: — Отец Джеймса умер три дня назад. Воцаряется тишина. — Его отец только что умер, — продолжает Регулус. — Он едва в силах вставать с кровати. Мой… кто-то очень важный для меня тоже умер. Барти умер. Я лежал там, связанный и беспомощный, пока он умирал. Я лежал с его телом. С какой стати ты думаешь, что кто-то из нас готов жениться сейчас? — Конечно, — начинает Альбус, — вам будет дано время… Опять его прерывают. — Дано время? — недоверчиво рявкает Римус. — Время — это не подарок, который можно раздавать по прихоти. Что, им дадут время, а потом, когда все немного уляжется, потребуют снова выступать, независимо от того, что они чувствуют? — Я знаю, что я многого прошу, — тихо говорит Альбус. — Но нельзя отрицать, что это был бы хороший переход для всего мира. Увидеть тех самых людей, что вдохновили эту войну, которые сумели вынести из нее что-то и обрести мир, как вы все того хотели, могло бы показать остальным, что и они могут этого добиться. Люди верят в вас, Регулус. В вас и Джеймса. В вашу любовь. — Альбус, — бурчит Аберфорт, — ты не можешь просто ожидать, что они сделают это. У них есть право на личную жизнь, во-первых. Дело не только во времени; дело в том, что они никогда не делали того, что сделали, ради вызова, ради символа бунта или мотива войны. Ты не знаешь, как давно эти парни любят друг друга. Ты не видел этого, а я видел. Это не для мира, и ты не можешь просить их отдать это всем, особенно тем, кто украл у них это в первую очередь. — Разве он не может? — заявляет Доркас и начинает смеяться. Смеется, откидывается на стуле, хлопает по колену и разражается почти неконтролируемым смехом. Все смотрят на нее, пока она тяжело дышит, пытаясь поймать воздух. Сириус невольно соглашается с Кингсли, что Доркас срывается с катушек. — Ох, черт, это слишком, — хрипло выдает Доркас, откидываясь назад. Она подавляет очередной смешок и смотрит прямо на Альбуса с особым блеском в глазах. — Ну же, скажи им. Или мне сказать? — Мисс Мидоус, — мягко начинает Альбус, — это не о… — Нет-нет, не делай вид сейчас. Признайся в своей гадости. Посмотрим, как это подействует на всех. Как ты тогда сказал? «Вы зашли слишком далеко, чтобы уйти, мисс Мидоус». То же самое сейчас относится и к тебе, — она наклоняется вперед, глаза искрятся, и опирается на стол, сцепив пальцы. Она не отводит взгляда от Альбуса. — Я дам тебе шанс сказать это самому, потому что если нет, то скажу я. Альбус молчит. Тишина гнетущая, густая, тяжелая. Сириус чувствует, как она давит на него, и в растерянности переводит взгляд между Доркас и Альбусом, не понимая, что, черт возьми, происходит. Он видит, что никто другой, по сути, тоже не знает. Все смущены, кроме, может быть, Минервы, чье лицо каменное — она часто такая, и Сириус предполагает, что и она ничего не знает. — Нет? — смеется Доркас снова, резко и с сухостью. — Значит, ты не только лицемер, но и трус. Никогда бы не подумала. Долгое время я не могла назвать бы тебя трусом, но глянь на себя теперь. — Это не трусость, — шепчет Альбус. — Это желание мира. — Тебе следовало подумать об этом прежде, чем начать гребаную войну, — холодно отпаривает Доркас. — Но ты не подумал. И вот ты сидишь, один из самых больших лицемеров, кого я встречала. «Больше никаких Голодных Игр», да? Забавно. Ты говоришь, что нельзя продвигать смерть и резню, но ты сам с радостью пропагандировал это, когда тебе это было выгодно. — Доркас, — резко вмешивается Минерва, и в ее глазах загорается понимание; Сириус видит, что она догадывается, что вот-вот последует. Он никогда не видел ее такой встревоженной. Доркас не замечает Минерву. — Но ты делал это втайне, да? Через посредника, и я не проронила ни слова. Наверное, я забыла об этом, пока думала, как защитить Минерву от последствий, потому что ты использовал ее как свою проводницу, свой щит, зная, как я ее берегу. Не ожидал, что я перестану заботиться, наверно? — ее голос полон яда. — Она не виновата, — прохрипел Альбус. — Она не невиновата, — резко отрезает Доркас, — но вина на тебе. Чего ты хотел? Мучеников, да? И Регулус, ха, он был главным! Регулус перестает вертеть кинжал в руках. Сириус устремляет взгляд на Доркас — спираль внизу позвоночника натягивается до боли, до предела. Он слышит, как слова «мученик» и «Регулус» звучат рядом слишком близко, и ему хочется разорвать весь мир, как переспелый плод. — Почему ты не можешь сказать это сам, а? Стыдно? — мягко издевается Доркас, склоняя голову, играя с добычей перед броском. А когда готова вцепиться и ощутить кровь Альбуса на языке, то наносит удар. — Ничего, я расскажу им. Расскажу, как правило для Ежеквартального Мемориала было вовсе не идеей Риддла. Он даже не придумал этого. Нет, это ведь был ты, да? Ты поручил Минерве внушить ему мысль, потому что изначально хотел превратить всех, кого Святые боготворили, в мучеников, а особенно Регулуса. Он должен был страдать, как и все Победители, но больше всех. Вся трагедия в том, что он умирает, Джеймс теряет его, Сириус теряет его, и Сириус становится Победителем. Потому что ты собирался сделать так, чтобы именно он победил, чтобы потом помог закончить войну ради мертвого брата, как ты сам когда-то начал ее ради мертвой сестры. Сириус леденеет. Звон в ушах становится таким громким, что он едва улавливает выдох Регулуса рядом — сорвавшийся, глухой, будто удар под дых. То, что могло бы быть, хватает Сириуса за горло и сжимает до хруста, пока внутри все не трескается и не заливается чем-то горячим, как кровоизлияние. Он видит это, и это худшая картина, что когда-либо рождалась в его воображении: Регулус умирает на арене, на любой арене, после всего, что Сириус сделал, чтобы этого не случилось после того, как он дважды вызвался добровольцем вместо него, и сделал бы это снова, и снова, и снова. О, он бы сделал. Он бы закончил войну. Он бы сделал именно то, чего Альбус ожидал: отдал бы себя без остатка, так, как не отдавал, пока Регулус жив. И Альбус это знал. Потому что он начал войну ради своей сестры, а сдаться хотел ради брата. Медленно, в совершенном унисоне, Сириус и Регулус поворачивают головы к Альбусу, одинаковые, зеркальные, такие, какими они всегда были. В их взглядах отражается бездна, тянущаяся, дышащая, с острыми, хищными зубами, опасность, тяжелая, пульсирующая, как сердце. Одно и то же выражение, одно и то же безмолвное бешенство. Альбус хотел забрать Регулуса у Сириуса. А они — Блэки — с этим никогда не смогут смириться. Должно быть страшно видеть на двух лицах одно и то же: пустоту, тяжелый, опущенный взгляд, тот, что всегда пугал даже самых смелых. Потому что в их роду есть проклятое безумие, черные щупальца которого оплетают души изнутри, предначертанные к погибели, проклятые еще до рождения. И вот окно — их глаза. Посмотри в них и увидишь отблеск этой бездны. Отблеск, от которого поднимаются волосы, дрожит позвоночник, учащается пульс. Потому что это лишь крупица, намек. Остальное скрыто глубже. Если бы здесь был Джеймс, то может, была бы надежда. Может, прощение. Ведь он был лучшей их частью. Лучшее в обоих братьях носило отпечатки Джеймса, какие-то острые края сглажены, превращены в линии, за которые можно держаться. Но не все. Остальное все еще острое, режущее, способное вывернуть кого угодно наизнанку. А Джеймса здесь нет. И Сириус радуется, что его нет, потому что никто больше не сможет и не захочет остановить его. — Это правда? — ровно спрашивает Сириус. Альбус отводит взгляд, потом возвращает его на него — усталый, дряхлый. — Ты дал Риддлу идею заставить нас вернуться на арену? — Да, — спокойно подтверждает Альбус. Альбус задерживает взгляд на нем, а потом медленно поворачивается к Аберфорту, который… не выглядит удивленным. Он тоже знал. Всегда знал. И хотя выражение лица ясно говорит, как он ненавидит поступок брата, он так и не сказал ни слова. Никто не сказал. Никто не признался. Все молчали, чтобы защитить того, кого любят: Доркас — Минерву, Аберфорт — Альбуса. И теперь Альбус смотрит на брата с тихим, усталым сожалением, не столько за содеянное, сколько за то, к чему оно приведет. Он даже не сожалеет о том, что сделал и Сириус понимает, почему. Он знает манипуляцию, как никто за этим столом, кроме, может быть, самого Альбуса. Он знает, что значит творить ужасные вещи ради цели, которой посвятил себя. Он знает, что значит взять вину целиком, без остатка. Он тот, кто был готов войти на арену ради Регулуса, убить там всех, включая друзей и самого себя, лишь бы брат вернулся домой. Готовый отдать все, что имеет, пойти на что угодно, чтобы сохранить его живым. И если бы Регулус умер, он посвятил бы себя войне, как Альбус своей, и делал бы это до тех пор, пока не осталась бы только война. Ни Джеймса, ни Эффи, ни Монти, ни Римуса — никого. Только брат, которого он потерял. Для Альбуса все было ради мести за сестру и ради мира для брата. Какими бы чудовищными ни были средства, он их применял. Он делал то, на что никто другой не решился бы. То, что Сириус сделал бы не задумываясь, окажись он на его месте. И теперь он находится ровно в том же состоянии, чтобы сделать то же самое. — Почему? — холодно спрашивает Сириус. Альбус еще мгновение держит взгляд Аберфорта, потом снова поворачивается к нему. — Скажи, зачем. — Ты уже знаешь, — тихо произносит Альбус. — Моя история и мои мотивы больше не секрет. Мое прошлое полно ошибок, о которых я сожалею. Все, чего я когда-либо хотел, это делать то, что нужно, ради общего блага. — Этого мало, — отвечает Сириус. — Ты пытался убить моего брата. Моего младшего брата. Ты пытался его убить, потом использовал его, и все еще хочешь использовать. Твои причины — ничто. Альбус смотрит ему прямо в глаза, и с него будто сходит оболочка. В его взгляде не покорность, а простое понимание. Старший брат — старшему брату. Альбус кивает. — Я знаю, — говорит он. — Я просто хотел все исправить. — Иногда ничего нельзя исправить, — произносит Сириус. — Иногда можно только сделать лучше. И он взмахивает рукой, вонзая кинжал Регулуса прямо в бок Альбуса, в горло, в мягкую плоть, слышит его хрип, выдергивает клинок обратно, видит, как хлынет кровь, и спокойно добавляет: — Вот так. Первым вскрикивает Аберфорт — имя брата вырывается у него изо рта отчаянно, с надрывом, он вскакивает, спотыкаясь о стул, в панике бросается к Альбусу, который оседает набок, расплескивая алую реку по креслу, по бороде, по столу. Голубые глаза цепляются за Сириуса на одно мгновение, а потом ищут Аберфорта, застывают на нем, пока он оседает вперед в его руки. Словно пытается подняться, но не может, захлебывается звуком, похожим на имя брата или на прощение. А потом все рушится. Минерва бросается к Альбусу, требует, чтобы Лили, как медик, помогла, но Лили не двигается. Просто сидит и смотрит. Слизнорт хватает шанс бежать, крича о помощи, и это приводит авроров. Римус вскакивает, пытаясь прикрыть Сириуса, Регулус — сразу перед ним, готов к защите, Кингсли выругивается, отшвыривает стул, Филиус оступается, отступает, и комната взрывается хаосом. Аберфорт стоит на коленях, кровь на его ладонях, и он рядом, когда свет в глазах брата гаснет. Он смотрит вниз, на Альбуса, и вся боль мира льется из него вместе с красной водой. Это не то, что Сириус когда-либо хотел увидеть — старика, чьи слезы падают с кончика носа на тело брата; две пары одинаковых глаз, полных общего прошлого, и лишь одна остается живой. Альбус умирает быстро, в руках своего брата. Можно было бы ожидать, что Аберфорт кинется на убийцу. Но Сириус почему-то не ждет. И не успевает заметить. Не защищается. И, наверное, пострадал бы, если бы не Регулус — он двигается быстрее мысли, не думая ни о чем, ни о старости, ни о жалости. Между выпадом Аберфорта и тем, как Регулус выбивает его с ног, проходит секунда. Аберфорт падает с глухим звуком, его дыхание сбивается в сдавленный, мучительный стон. Регулус стоит между ним и Сириусом, стальной, как стена, и взглядом бросает вызов: попробуй еще раз. Когда их глаза встречаются, кажется, будто они смотрят друг на друга из зеркала. И где-то посреди этого хаоса Сириус слышит, как Доркас смеется. Смех торжествующий, полный сладкого яда победы. Лидеры, говорит она, ведут, пока их кровь не прольется на пол. Они не уходят, их убирают. Вот чего она добивалась с самого начала. Начало войны теперь лежит на полу, с кровью в бороде и пустыми глазами. Начало войны закончено. Сириус слушает ее смех. Смотрит на свои руки, залитые кровью. Война кончена. И что они сделали? Он не знает. Хотел бы все вернуть, но не знает, что бы сделал иначе. Есть только это. Иногда это и есть все. ~•~ Регулус слышит, как дверь на верхушке башни скрипит, но не оборачивается, потому что иногда, без всякой причины, кажется, будто между братьями есть невидимая связь, позволяющая читать мысли друг друга. Сириус знает, что он здесь так же, как Регулус знал, что тот все равно придет его искать. Потому что здесь только Регулус, и он стоит не у самого края, не у перил, откуда можно заглянуть вниз и ощутить головокружительную высоту над землей. Он не настолько храбр, если Сириуса нет рядом. Какая-то часть его злится на это, другая просто смирилась. Но все равно он пришел сюда не смотреть вниз. Он пришел смотреть на звезды. Сейчас в Святыне темно и тихо, и звезды видны. Сириус, конечно же, самая яркая. Сириус останавливается рядом, прочищает горло, оставляя между их плечами небольшое расстояние. Регулус не сокращает его, не хочет. И Сириус тоже не двигается ближе. Как знакомо, правда? Прошло шесть дней с конца войны, два с того момента, как Сириус убил Альбуса Дамблдора, и все это время его держали взаперти, не выпуская, не сообщая никаких новостей. Естественно, это плохо закончилось — Регулус, Римус и Лили подняли бунт. Даже Кингсли требовал объяснений. А Доркас, конечно, находила все это чертовски забавным. Когда Джеймсу и Эффи сообщили, что случилось, они буквально вылетели из кровати и устроили переполох, какого никто не ожидал. Одна только Эффи, это уже сила, с которой приходится считаться, а злой Джеймс — это нечто, что заставляет любого чувствовать вину, даже если ты вообще ни при чем. Вместе они буря. Их невозможно остановить. И все же им пришлось столкнуться с Аберфортом, который только что потерял брата. Регулус старается не обращать внимания на то, как внутри у него все сжимается, будто от вины. Он правда считает, что Альбус сам подписал себе приговор, получил то, что заслужил, просто карма пришла за ним. И все же, все они совершали ужасные вещи, разве нет? Не один он. Просто Альбус пересек не ту грань, коснулся не того человека. Его собственная история повторилась, и он сделал тот же шаг. Просто... Аберфорт видел, как умирает его брат. Его старший брат умер у него на руках. Неважно, какими натянутыми были их отношения, брат остается братом. Регулус даже представить себе не может, каково это, и не хочет. Он думал, что Сириус погиб, но не видел этого, не знал наверняка, не был вынужден смотреть, как Аберфорт. Так что, когда все улеглось и нужно было принимать решения, ответственность легла на Аберфорта, как на младшего брата Альбуса, а также на Минерву и Филиуса, которых Альбус еще до конца войны назначил помогать с восстановлением. Именно они втроем решали, что делать с Сириусом, запершись подальше от всех, кто требовал его освободить и грозился начать новую войну, если не получит ответа. Регулус был близок к тому, чтобы начать убивать, когда наконец Минерва и Филиус объявили, что проведут с Сириусом долгий разговор, обсудят все и отпустят его. Аберфорт, как оказалось, отказался участвовать, решив заняться телом брата и ненадолго вернуться домой. Он уехал сегодня и прибудет утром. А когда вернется, то остальные разъедутся. Завтра, ровно через неделю после конца войны, Регулус наконец поедет домой вместе с Джеймсом и Эффи, с Сириусом и Римусом, хотя бы на время. Регулус задержался, чтобы увидеть, как Сириуса выводят из комнаты несколько часов назад. Эффи сразу же кинулась к нему и обняла, а он просто развернулся и ушел. Не обернулся. Ушел сюда. Сел и ждал, глядя на звезды, сияющие над ним. — Ну, значит так, — начинает Сириус. — Меня официально изгнали из Святыни. В наказание. Вот их решение. Когда уеду, возвращаться больше нельзя. — Он прочищает горло и слабо усмехается. — Честно говоря, не особо похоже на наказание. Скорее, на подарок. Регулус не отвечает. Тишина давит. — Ты злишься на меня, — говорит Сириус. Голос у него усталый, чуть грустный. Разочарованный, но не удивленный. Регулус поворачивает голову и просто смотрит на него. — Да, ты злишься на меня, — подтверждает Сириус с тяжелым вздохом, плечи опускаются. — Не то, чего я ожидал, если честно… Регулус смотрит жестче. — Ты же знал, что я это сделаю, — бормочет Сириус, морщась. Он и правда выглядит растерянным. Глупым. — Ну… ты же сам дал мне свой кинжал, Регулус. Ты знал, что я собираюсь сделать. Ты должен был знать. — Я не знал, — тихо отвечает Регулус. — Я просто… увидел, как ты напрягся, будто собирался двигаться, и почувствовал… угрозу. После того, что он сказал, все снова стало как тогда, будто нас снова хотят убить. Я просто хотел, чтобы ты был в безопасности. Вот и все. Поэтому я дал тебе кинжал, Сириус. Просто хотел, чтобы ты был в безопасности. — Понимаю, — мягко говорит Сириус. Его губы опускаются, но взгляд становится теплее. Он молчит несколько секунд, потом прикусывает губу и смотрит на Регулуса, чуть расширив глаза. — Альбус знал. Регулус моргает. — Что? — Да, — отвечает Сириус, снова прочищая горло. — Он знал, что я собираюсь его убить. Он… не знаю. Просто посмотрел на меня и понял. И я понял, что он понял. И он… кивнул. — Кивнул, — повторяет Регулус. Сириус неловко кашляет, отводит взгляд. — Думаю, он это принял. Честно говоря, мне кажется, часть его даже не ожидала, что он переживет войну. Но дело было не в этом. Он знал, потому что сам сделал то же самое, да? Он убил Гриндельвальда за то, что тот убил его сестру. Он сам остановил угрозу против своего брата. Война всегда была ради них. Думаю… не скажу, что он был хорошим человеком, но, пожалуй, он был хорошим братом. — Ты жалеешь, что убил его? — спрашивает Регулус. — Да, — говорит Сириус. Потом: — Нет. — Потом: — Не знаю. Я жалею о каждом, кого убил, и в то же время нет. И я не понимаю, как с этим жить. Но его… это другое. Сложнее. — Почему? — спрашивает Регулус. — Я… наверное, я его понимал, — говорит Сириус. — Я мог бы быть им. Я бы им стал, если бы у него вышло все по его плану. Но это… то есть, он знал, чем все кончится. А чего еще он мог ожидать? Он пытался тебя убить, пытался добиться твоей смерти, и он причинил тебе боль. Он оставался угрозой для тебя даже за тем столом. — То есть, это было из-за меня, — тихо произносит Регулус. Сириус тяжело выдыхает и вскидывает руки, глядя на него с почти обиженным неверием: — Да, хорошо? Из-за тебя. Черт побери, Реджи, я знаю, ты ненавидишь это, но все, что я когда-либо делал, я делал ради тебя. И это никогда не было только ради тебя. Я делаю это ради всех, кого люблю. Ты сказал, что я первая вещь в этом мире, которую ты полюбил, и я не соврал, когда сказал, что у меня так же. Я ничего не могу с этим поделать, что ты первое имя в моей голове. Это не значит, что я люблю всех остальных меньше или не сделал бы то же самое ради них. Это просто я. И… и здесь это было больше, чем ты. Больше, чем мы. Больше, чем кто-то один. Это было… про всех. Регулус выдыхает, его ресницы дрожат, он быстро моргает, чувствуя, как эти слова попадают ему прямо в грудь. Он смотрит на Сириуса, на своего брата, и внутри у него вдруг все складывается так, как Сириус и сказал: это было большее. Он слышит теперь это по-новому, уже своими словами. — Иногда мы не можем все исправить. Иногда мы можем только сделать лучше. — Ага, — кивает Сириус. Он пытается улыбнуться Регулусу устало, печально. — Знаешь, кто меня этому научил? — Джеймс, — сразу отвечает Регулус. Он уже знает. Он знал почти всю свою жизнь. Сириус качает головой и мягко говорит: — Ты. Это был ты, Реджи. Это ты меня этому научил. Регулус смотрит на него и первым порывом хочет это отрицать, потому что это кажется невозможным. Что он, тот, кто вечно все портит, кто терпит поражение чаще, чем кто угодно в жизни Сириуса, мог научить Сириуса тому, что вообще что-то может стать лучше. Но потом он думает об этом. По-настоящему думает. Они так и не исправили все между собой. Эти десять лет по-прежнему существуют между ними и будут существовать всегда. Они все еще нездорово крутятся вокруг друг друга, так и не зная, с какой стороны вообще подступиться к тому, чтобы сделать это здоровым. Они говорили и делали друг другу ужасные вещи. Причиняли боль. Были причиной худших моментов в жизни друг друга. Этого не развидеть и не стереть. Они подводили друг друга снова и снова, и именно с друг другом им тяжелее всего пытаться иначе, тяжелее, чем со всеми остальными в их жизни. И это никогда не будет просто между ними, сколько бы ни было общего, сколько бы ни было того, что они не могут отпустить. И все-таки, они пытаются. Все-таки, они держатся вместе. Все-таки, вот они, все еще любят друг друга, по обе стороны войны и через нее. Они тянулись друг к другу, сокращали расстояние, каким бы широким оно ни было. И могут снова. Всегда могут. Может быть, они никогда не смогут все исправить. Но они могут сделать лучше. Они уже делали лучше. И будут продолжать. Регулусу правда уже не из чего злиться. Он не злится на это так, как злился бы год назад, или раньше. Сейчас, наверное, он понимает. Он помнит тот момент, когда до него дошло, что сделал Альбус, почему Сириус снова оказался на арене, а потом в Азкабане, и как сильно это все больно било по нему самому, по Регулусу. В тот момент Регулус хотел убить его. Если бы это не сделал Сириус, то сделал бы он. И, где-то глубоко, Регулус думает: если бы не они, это сделала бы Лили. Если не она — это сделала бы Доркас. У Альбуса не было шанса вернуться домой после всего. И на мгновение Регулус скорбит об этом. О нем. Об Аберфорте. Это ведь трагедия, да? Горький конец, горькое начало и горечь посередине. Десятилетия горечи, где единственно сладкое это братство, и даже его у тебя отрывают, как ломают ветви у семейного древа. Регулус двигается ближе и упирается плечом в плечо Сириуса, задевает его, как листья, задевающие друг друга на ветру. Оказавшись рядом, становится легко; так всегда, когда они рядом, когда они оба здесь. Сложно только сделать первый шаг. Сириус склоняется к нему, бормочет: — Нам просто нужно немного времени. А потом мы снова сделаем лучше, да? — Да, Сириус. Сделаем, — негромко отвечает Регулус. — Я и ты, — шепчет Сириус, прижимая их плечи плотнее, как якорь. Регулус поднимает взгляд к небу и таким же ровным голосом говорит и самой яркой звезде там, и брату, который сияет ярче: — Я и ты. ~•~ Когда-то давно Аберфорт любил взрывчатку. Гранаты, мины, динамит — все, что громко рвется, ему нравилось. Потому что когда-то давно Аберфорт все время искал что-то большее. Что-то дальше. Что-то, что не дом. Дом был… удушающим, когда Аберфорт был мальчишкой. Ариана была болезненной девочкой. Одна она держала их в нищете просто потому, что ей требовалось так много. Аберфорту сейчас тошно вспоминать, каким он был тогда, потому что как бы сильно он ни любил свою младшую сестру, а он любил ее безмерно, любит до сих пор, тогда она казалась ему обузой. Для Аберфорта мечта была уехать. Не то чтобы ему было куда уехать, по-настоящему. Он никогда не мечтал попасть на арену только ради того, чтобы выбраться в Святыню, он не был настолько отчаянным или настолько глупым. Но он хотел уехать… куда-то. Куда угодно. Просто прочь, подальше от всего этого, потому что он был заперт. Заперт с мертвыми родителями. Заперт с болезненной сестрой, о которой он не хотел заботиться, не зная, что однажды будет болеть от желания ухаживать за ней еще хотя бы раз. Заперт с братом, с которым они никогда не могли видеть мир одинаково, с братом, который стал фигурой, давящей сверху и только сильнее душившей Аберфорта. Аберфорт нашел побег во всем громком. В блеянии коз. В хрусте чьей-то щеки под кулаком. В шипении-свисте-хлопке крохотных самодельных фейерверков, которым он учился сам. Он помнит свой первый: он решил, что тот не сработал, а он рванул ему прямо в лицо. Ну, так жизнь и делает, не правда ли? Примерно так же любовь Аберфорта к взрывчатке тоже рванула ему в лицо. Он, наверное, должен был предугадать, но как можно было это предсказать? Он не ожидал, что Ариана умрет вот так. После этого у Аберфорта прошла тяга к взрывам. И желание уезжать тоже. Он хотел остаться. Хотел что-нибудь сделать, что угодно, чтобы все взять обратно, чувствовать иначе, если бы был второй шанс, но второго шанса не бывает. Есть только то, что у тебя есть сейчас, и то, что ты с этим сделаешь. И тогда Аберфорт решил, что сделает что-то. Что однажды он станет мэром. И изменит хоть что-то. Да, и это тоже рвануло ему прямо в лицо. Просто посмотрите на него теперь. Аберфорт первый, кто входит в Шестой дистрикт после того, как в нем было распылено биологическое оружие. Его дом теперь, это пустая оболочка. Город-призрак. Искаженные, беззвучные улицы, покинутые дома, мертвая тишина. Прошли месяцы, а отпечаток смерти все еще висит здесь, словно врос в землю. Ветер, что гуляет между развалин, воет голосами тех, кто умер здесь, тех, кто не успел спастись, кого он должен был защитить и в итоге не смог. Он идет по улицам, которые знает лучше, чем собственные морщины на руках, по тем, где когда-то носился мальчишкой; где потом видел, как бегут другие дети; где видел, как они падают и больше не встают. И сейчас видит только их — детей, что умерли. Ни один из них не его сестра, и одновременно все они — его сестра. Дом всегда был Арианой. Когда-то он не мог вынести мысли уйти отсюда. Теперь не может вынести мысли остаться. Вдалеке виднеется его дом. Тот самый, в котором он прожил всю жизнь. Альбусу достался дом в Деревне Победителей, но они туда так и не переехали, да и не смогли бы, ведь Ариана там никогда не жила. Они остались дома, пока Альбус не ушел. И не вернулся. Он собирался, но не успел. И ничего нет больнее для Аберфорта, чем знать, что не он повторил судьбу Арианы, а Альбус. Аберфорт возвращается домой совсем один. У него немногое осталось, но есть фотоальбомы с пожелтевшими снимками Арианы и Альбуса. Он сам тоже на них есть, но смотрел он всегда только на них двоих. Особенно в те моменты, когда воспоминания старого ума уже не могли воспроизвести все ясно. С фотографией было проще вспомнить, как звучал смех. Вот чего никто не рассказывает о горе, что с годами оно уходит дальше, и ты, как бы ни сопротивлялся, забываешь. Даже то, что хотел бы держать до конца. Без этих фотографий он, возможно, уже не смог бы точно вспомнить, как выглядела Ариана. Он двигается по дому медленно, размеренно, не обращая внимания на пыль, осевшую за месяцы, и держит закрытыми двери в комнаты Альбуса и Арианы. Он давно их не открывал. Не помнит уже, когда в последний раз. Это его последняя возможность, и он не пользуется ею. Комнаты пусты. И пусты они были куда дольше, чем когда-то были наполнены жизнью. Он берет свои сумки, целых две, и относит их на угол улицы перед домом, потом запирает дверь и прячет ключ в карман. Ступени на крыльце старше его самого, и теперь скрипят громче, чем тогда, когда он поднимался по ним следом за Альбусом и Арианой, закатывая глаза, пока те болтали и смеялись. Ты бы хоть потише ходил, Абби, — сказал тогда Альбус, устало и укоризненно вперемешку. Оставь его, Альбус. Он просто топает, как его козы, — ответила Ариана, разразившись звонким смехом, а Аберфорт возмутился, и Альбус расхохотался вместе с ней. Смеялся, смеялся… Они всегда смеялись больше, чем он. Было время, когда эхо их смеха встречало его каждый раз, когда он ступал на эти ступени. Это время прошло. Теперь — тишина. Только скрип дерева под его подошвами. Вздохнув, Аберфорт обходит дом, останавливается у сарая, потом идет дальше, к самому краю участка. Комок подступает к горлу, когда он приближается к дереву Арианы. Он давно его не видел и забыл, какое оно величественное. Пятьдесят лет роста. Летом оно зеленое, живое. В коре все еще видны порезы, следы того мальчишки, потускневшие, но не исчезнувшие. Когда они с Альбусом сажали это дерево, брат сказал, что это древо Феникса. Что-то чудесное, прекрасное, что вырастет из праха Арианы. «Орден Феникса», да, это название никогда не удивляло Аберфорта. Теперь кажется, что дерево принадлежит Альбусу не меньше, чем ей. Прочищая горло, Аберфорт делает то, чего не делал много лет. Протягивает руку и касается ствола. И говорит. Голос хриплый, срывающийся: — Привел кое-кого к тебе. Ответа нет. Даже ветер не шелохнул листву, не заставил ветви вздохнуть. Глотая тугой ком, Аберфорт опускает руку, берет за черенок лопату, которую держит в другой. Он замахивается лопатой и начинает копать. Я не хотел, чтобы все вышло так, Аберфорт. Я говорил ему, клянусь, говорил, что пытаюсь ее спасти. Я всегда только и пытался ее спасти. Замах. Он не слушал, ведь он убил ее. Ты убил ее. Замах. Я не хотел, чтобы все вышло так. Замах. Альбус. Альбус, перестань! Что ты делаешь? Замах. Мне нужно вернуться. Замах. Вернуться? Куда? В Святыню? Они тебя не пустят! Замах. Он пустит. Он впустит меня. Замах. Зачем? Что ты сделаешь, Альбус? Разве ты не сделал уже достаточно? Просто… перестань. Перестань собирать вещи. Просто… Замах. Я… я должен идти. Аберфорт, пойдем со мной. Замах. С тобой? Ты с ума сошел? Нет! Замах. Абби, прошу. Замах. Я едва переношу твое присутствие, и ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Ариана похоронена здесь, под этим деревом! Я не оставлю ее! Как ты можешь? Как ты можешь так легко уйти от нее, когда именно из-за тебя она здесь?! Замах. Прости. Прости меня. Я… я хочу все исправить. Я… Замах. Ничего уже не исправишь! Ариана мертва! Замах. Хорошо, Аберфорт. Хорошо. Замах. Подожди. Подожди, что ты… куда ты идешь? Альбус… Замах. Альбус! Замах. Не уходи. Прошу, не уходи. Не делай этого. Не оставляй меня. Замах. Все будет хорошо, Аберфорт. Все будет хорошо. Я все исправлю. Сделаю все правильно. Когда лопата ударяет о землю в последний раз, звук выходит таким же, как хлопок двери, за которой тогда ушел Альбус. Аберфорт дергается точно так же, как тогда, тяжело дышит, выпрямляется, опирается на черенок и вытирает пот со лба. Когда они с Альбусом копали эту землю впервые, чтобы посадить дерево и похоронить прах Арианы, у него ничего не болело. Может, потому что тогда он был молод. А может, потому что Альбус был рядом, и нагрузка делилась на двоих. Теперь же он несет ее один. Это и есть потеря. Больше, чем братство, в конце концов, их связывало именно это — общее горе. Но это горе Аберфорт впервые несет сам. С приглушенным стоном он опускается на колени у ямы и видит ту самую бледно-голубую капсулу, где покоится прах его маленькой сестры, все на том же месте, где они с Альбусом когда-то ее оставили. Корни дерева давно оплели ее, и рядом — небольшое свободное место, будто специально оставленное, чтобы положить еще одну. Аберфорт ставит туда урну с прахом брата, рядом с сестрой. Он долго стоит на коленях, не отводя взгляда от двух капсул, чувствуя себя бездомным. Все, о чем он может думать, что где-то глубоко в душе он всегда ожидал этого. Всего, что сделал Альбус… могло ли все закончиться иначе? Мог ли он когда-нибудь просто вернуться домой? Аберфорт всегда этого хотел, хотя, кажется, только он один. Все остальные хотели, чтобы Альбус заплатил, как заплатил Риддл, как когда-то Альбус заставил заплатить Гриндевальда. Но у Аберфорта был иной взгляд, не так ли? Ведь Альбус был его братом. Альбус не мог быть братом для всех. Для остальных он был вождем. Манипулятором. Предвестником войны. И самое ужасное, что где-то на этом длинном пути именно так стал видеть его и Аберфорт. Он узнал лишь после смерти Альбуса, что тот пытался прекратить войну ради него. Сдаться, отдать все, отдать целиком, ради Аберфорта. «Оставьте войну себе, — сказал Альбус. — Но его отдайте мне». Аберфорт тогда был слишком занят боем, чтобы увидеть запись. Не обращал внимания, когда его имя начали упоминать на собраниях. Это Филиус рассказал ему первым. Филиус показал ему запись уже после, когда Альбуса больше не было. Аберфорт многого хотел бы, но больше всего хотел бы, чтобы смог тогда подавить гордость и попросить прощения, пока еще было кому это услышать. Альбуса больше нет, но Аберфорт все же выдыхает дрожащий воздух и шепчет, глядя на две урны у подножия дерева: — Прости. Ариана умерла молодой. Альбус не сумел все исправить. И теперь остался только он — последний из них. И ему так жаль. Он всегда будет сожалеть. А потом Аберфорт поднимается, закидывает землю обратно, сквозь мутное от слез зрение, старый, усталый, с болью в теле и пустотой внутри. Ветер колышет листья, ветви тихо скрипят, а он утрамбовывает землю, засыпает Ариану и Альбуса вместе. После этого он уходит из дома. Берет свои сумки, садится на поезд и не собирается возвращаться. Нет, теперь он едет обратно в Святыню — туда, где собирается остаться. Потому что больше не будет «в следующий раз»; не будет второй попытки, не будет третьей. Есть только то, что осталось, и то, что ты с этим сделаешь. И ради Альбуса и Арианы он сделает все, что сможет. А когда все закончится, когда он отдаст последний вздох, он оставит просьбу, чтобы его прах развеяли у подножия того самого древа Феникса, под землей, рядом с ними. И тогда, наконец, они все будут дома.