Crimson Rivers \ Багровые Реки

Римус сжимает зубы и зажмуривается, все тело дрожит от напряжения — он висит, вцепившись в днище фургона. По сути, он лежит под ним, вниз головой, и держится так уже довольно долго. Это адская мука, каждая мышца горит, болит, кричит от усталости, но он знает, что переживал и худшее, и не собирается отпускать. Очередное решение, принятое за долю секунды, приводит его именно сюда. Решение, о котором он даже не успевает подумать. Он оказывается отделен от Сириуса и Марлин, убегая от черного текучего сгустка, который пожирает людей целиком. С ним бегут Эммелина и Родольфус. А потом больше не бегут. Он не успевает понять, что произошло: фургон сворачивает за ними в переулок. Римус успевает нырнуть за угол, а они — нет. Ему приходится стоять и слушать, как Эммелина и Родольфус сражаются, и когда он наконец осмеливается выглянуть, видит, как им натягивают бурые мешки на головы и волокут в кузов. У него есть, может, секунд десять, чтобы решить, что делать. Десять секунд и через пять он уже бросается под фургон. Через восемь отрывается от земли и цепляется снизу. Через десять уже летит вместе с ним, вцепившись, пока под ним мчится дорога. Эммелина его друг. Родольфус тоже. И Сириус где-то потерян. А если есть хоть малейший шанс, что его схватили, Римус вернет его. Все просто. В какой-то момент фургон останавливается. Римус не двигается, дышит тяжело, сквозь стиснутые зубы, вслушивается. Снаружи хлопают двери, слышны шаги, голоса. — Сколько у нас? — Двенадцать, но один мертв. — Снова выходим? — Если Мастер Риддл не прикажет иначе, то да. Отчитаемся Снейпу, пусть решает. Но, насколько я понял, Мастер хочет больше. — Не знаю… Видел, как та чертова змея рассыпалась в пепел? Знаешь, что это значит? Первая линия обороны пала. Мы — последняя. Может, лучше остаться? Молчание. Долгое, тягучее. Римус задерживает дыхание и медленно, очень медленно опускается на землю. Облегчение приходит сразу, он выдыхает, запрокидывает голову, на секунду закрывает глаза. Тело все еще дрожит. Ему нужно лишь мгновение. Голоса снова глухо шепчут, обсуждают, кому докладывать, что делать с мертвым. Кто-то лениво говорит: «Оставь его». Кто-то добавляет, что рядом с телом кто-то жив. В ответ — равнодушное: «Неважно. Скоро все будут трупами». Римус едва не рычит. Он хочет убивать. Но шаги постепенно удаляются, и он осторожно подползает к краю фургона, выглядывает. Никого. Он быстро выкатывается из-под машины, прячется за колесо. Тишина. Никто не кричит, уже хорошо. Он крадется к задним дверям. Пусто. Авроры ушли. Римус распрямляется и рывком дергает за ручки. Металл гремит громко, слишком громко. Внутри — Эммелина и Родольфус, связанные, с мешками на головах. Эммелина лежит на животе, глухо ругается, дергается в путах. Родольфус на боку, в том же положении. — Эй, эй, тише, это я, — быстро шепчет Римус, пытаясь добраться до них. — Это я, Римус. Все хорошо. Сейчас помогу. Они замирают мгновенно. Узнают голос. Доверие приходит мгновенно, без слов, выжженое войной, закаленное выживанием. Война — это мерзость, но то братство, что она рождает, порой бывает почти священным. Римус ставит колено на край кузова, тянется внутрь, уже готов развязать их и вдруг что-то твердое с силой упирается ему в спину, точно между лопаток. Он замирает. Закрывает глаза. Он знает, что это. Он уже бывал на другом конце ствола. Черт. Проклятье. Он одного не заметил. Где-то, каким-то образом, пропустил. Надо было проверить тщательнее, подождать дольше, двигаться быстрее… но когда он вообще делает то, что должен? — Медленно повернись. Дернешься и я стреляю, — говорит голос за спиной. Голос чужой. Враждебный. Эммелина и Родольфус снова начинают дергаться, глухо вскрикивая, и Римус скрипит зубами от бессилия. Он разворачивается медленно, осторожно, каждое движение отмеряет. Он не умрет вот так. Не сейчас. Лили будет убита горем. Сириус… он даже не хочет думать. Аврор щурится, глядя на него. — Постой… я тебя знаю. Да, знаю. Ты один из тех, кто сбежал из Святыни. Про вас ведь показывали передачи. У Мастера Риддла все вы в списке. Что ж, похоже, тебе сегодня повезло. И с этими словами он бьет Римуса прикладом по лицу. Мир обрушивается во мрак. ~•~ Сириус рассеянно вертит в руках пистолет, пока они с Марлин бредут по опустевшим улицам, небрежно, будто все это просто прогулка. Ловушки давно разминированы, город словно выдохся после недавней схватки. В них обоих еще играет адреналин, то остаточное дрожание, что остается после боя. Авроры, с которыми они столкнулись, судя по обрывкам жалоб, попали в красные зоны во время отступления, как раз когда ловушки сработали. Где-то бродят и другие отряды, но у тех бронированные фургоны, мини-карты, маршруты, вычерченные так, чтобы обойти места, где бродят твари, выпущенные на свободу. Просто этим, конкретным, не повезло. Особенно после того, как им попались Сириус и Марлин. — Это же азарт, правда? — спрашивает Марлин, глаза у нее блестят. — Сам бой. Я знаю, что нам не положено это… любить, но… — Я не люблю, — отвечает Сириус, и сам не знает, врет ли. Наверное, никогда не узнает. — Или люблю. Я… не уверен. Я просто… хотел бы, чтобы не пришлось драться, понимаешь? — Не совсем, — откровенно признается Марлин. Морщится, потирает плечо. — Мне, наверное, наоборот. Я не могу не ценить повод. Хочу встретить себя по ту сторону войны. Принять ту, кем стану. Как приняла ту, кем стала здесь. Главное ведь, что я приняла это. Смирилась. — Как? — тихо спрашивает он. — Как ты принимаешь себя? — Мама всегда говорила, что принятие это просто эволюция, — мягко отвечает Марлин. — Когда принимаешь себя, какой ты есть, открываешься тому, кем можешь стать. Мы не найдем покоя, если не примем, что меняемся. Подумай, каким ты был год назад, каким стал сейчас, и кем будешь через год, ты всегда разный, правда? Но все это все равно ты. Как можно не принять? Это ведь просто факт. И, согласись, утешительный. — Может, я просто не могу принять то, что сделал, — глухо говорит Сириус. — Мы все не можем. Но если поможет, то для меня ты всегда был тем, кто оберегает. Это ведь легко принять, да? Сириус усмехается, уголком рта. — Это одно из самых легких. — Может, все остальное станет легче, когда война закончится, — задумчиво говорит Марлин. — Когда Доркас, наконец, додумается ее закончить. — А, так теперь Доркас у нас войну заканчивает? — дразнит он. — Конечно, — с гордостью говорит она. — Она ведь ради меня ее и начала. И ради меня закончила бы. — Ох, ты прямо сияешь от любви. — Это же Доркас. Ну как тут не сиять? — Она тебе подходит, — тихо говорит Сириус. Его лицо смягчается, когда Марлин, не в силах сдержаться, улыбается. Даже здесь, среди руин, после всего, что они сегодня пережили, она улыбается, стоит лишь вспомнить ее имя. — И ты ей тоже. Марлин прикусывает губу, озирается, отходит чуть в сторону, глаза блестят. — Хочешь знать секрет? — Разумеется, хочу, — сразу отвечает он. — У меня… ну, план. Сложно, конечно, превзойти Доркас, она, считай, ради меня войну начала, и, возможно, сама ее завершит, но мы недавно говорили о том, что будет потом. Что делать, когда все кончится, и никто из нас не знает, как жить дальше. И решили, что будем разбираться вместе. И я… — она запинается, выдыхает и поднимает руку. На большом пальце блеснула тонкая полоса металла. — Видишь кольцо? — Вижу. — Я собираюсь… ну, ты понял. Сириус замирает, потом театрально хватает себя за грудь: — Марлин! Она смеется, идет вперед, а он таращит глаза, ошеломленный. — Правда!? Ты собираешься сделать предложение? — Думаю, да. Может, через пару месяцев после всего, когда все уляжется, когда мы научимся снова дышать… — Она кивает, лицо ее светится, словно изнутри. — Да. Я хочу. Хочу, чтобы это было громко, ярко, на весь свет. Она притворяется, будто не любит такое, но ей это безумно нравится. Сириус фыркает: — Ах, уж эти Святые. Они все слабеют перед роскошью. — Еще она любит все дерзкое, — говорит Марлин с нежной улыбкой. — «Дерзость — мой стиль», — говорит она. Так вот, я думаю… это ведь правильно, да? Для мира после войны. Мы столько отдали этой войне, Сириус. Я хочу, чтобы потом мы все это отдали друг другу. Хочу встретить тех, кем мы станем. Это глупо, да? — Нет, — тихо говорит Сириус. — Это чудесно. — Думаешь, она скажет «да»? — спрашивает Марлин, и он едва не смеется от нежности. Она всегда немного глупеет, когда речь заходит о Доркас. И это прекрасно. — Просто… Но закончить она не успевает. Щелчок. Вот и все предупреждение, что им дается. Щелчок, секунда, и Марлин отбрасывает взрывом. Земля взрывается под ее ногами, воздух вспыхивает ослепительным светом. Все происходит слишком быстро, чтобы хоть что-то успеть. Война не дает времени никогда. Ловушки сняли. Мины — нет. И ни он, ни она не подумали об этом. Зачем, если они спешили к тем, кого любят? Если Доркас уверяла, что этот путь безопасен? Зачем, если сама мысль о подобном казалась невозможной? Такого не должно было случиться. Земля содрогается. Сириуса швыряет назад, он падает, сплетаясь с пылью и гравием. В ушах звон, в глазах песок, кожа разодрана щебнем, дыхание рвется. Все плывет. Мир качается, как корабль в бурю. Мысли разлетаются. Он не может думать, не может собраться, не может… Сквозь облако пыли он видит напротив себя что-то. Форму. Тело. Плоть. Кровь. И все это вместе выглядит… нереально. Как будто кто-то пытался слепить человека из пурпурного желе. Вязкое месиво, обугленное, трепещущее. Он слишком долго осознает, что это Марлин. Он ничего не слышит, кроме визга в ушах. Мир все еще дрожит, но, возможно, это уже он сам. Он ползет, цепляясь за землю, вскрикивая от боли, что раскалывает все тело пополам. Кажется, его просто разорвали. — Мар… Марлин, — сипит он, царапая землю окровавленными пальцами, приближаясь к ней. Или к тому, что от нее осталось. Осколки взорвали ее в клочья. И вот, сквозь звон и гул, он слышит хрип. Ее дыхание. Рваное, ломкое, мучительное. Звук, который останется с ним навсегда. — Марлин… — Не думай… — выдавливает она, тело содрогается судорогами. — Не думай, что я это переживу. Как же это, мать его, иронично, да? — Мар… — Сириус хрипит, пытаясь подняться, дрожащими руками упирается в землю, но падает обратно, лицом в пыль. Вырывается стон. Он поднимает голову, с трудом фокусируя взгляд. Ее лицо… Черт, он видит кость… — Вот и все, да? — выдыхает она. — Вот и все. Несправедливо. Я ведь хотела выжить на этот раз. Хотела встретить новую себя. Хотела… — дыхание захлебывается. — Война. Я война. И война умирает со мной. — Я… я иду к тебе, — хрипит Сириус, собирая последние силы, пытаясь подняться, руки трясутся, боль раскаленной сталью рвет его изнутри. Он хочет закричать и не позволяет себе. Только выдыхает, упрямо, зло, с болью. Каким-то чудом встает на колени и тут замечает осколок, торчащий из бедра, глубоко, до кости. Не вынимает. Умнее будет не трогать. — Сейчас. Сейчас, Марлин, я помогу. Я… — Мое кольцо, — сипит она. — З-забери кольцо. — Кольцо… кольцо… кольцо… — бормочет он, дрожащими руками перебирая обломки. Он должен помочь. Должен. И находит его, чудом, среди того, что осталось от руки. Три пальца снесены, один еще держится. Сириус снимает кольцо, пальцы дрожат. — Есть. Марлин, я взял. — Доркас, — шепчет она, глаза уже расфокусированы. — Отдай Доркас. — Хорошо. Хорошо, я помогу тебе, ладно? — Сириус не знает, что делать. Все больно. Все рушится. — Доркас, — выдыхает она, хрипло. — Доркас… — и снова, последний раз, — Доркас. — Марлин, — рыдает Сириус, мир расплывается перед глазами, сердце будто расколото. Она лежит в его кусках. Она — мертва. И он моргает. И снова моргает. ~•~ — Они должны быть здесь, Лили, — настаивает Джеймс, и мерзкое, ледяное чувство в животе тянет его вниз, заставляя все внутри кричать, что что-то не так. Все неправильно. Совсем неправильно. Война сама по себе это уже ошибка, и Джеймс это давно понял. Но сейчас не просто война. Это что-то другое. Это внутри него самого, глубоко, в самом сердце, где переплетаются все нити, соединяющие его с теми, кого он любит. Эти нити будто кто-то дергает, играет на них, как на струнах, — безжалостные пальцы судьбы выстраивают мелодию на аккордах его любви. И он знает, что-то не так, или вот-вот пойдет не так. Не спрашивайте, откуда, он просто чувствует. Лили, к ее чести, не спорит. Резко кивает. — Хорошо. Идем искать. Четыре квартала назад, верно? Вперед. Они идут. Джеймс с таким отчаянным, почти болезненным рвением, будто от этого зависит жизнь. Он хочет найти Сириуса. И Марлин. И Регулуса. И Римуса. И маму с отцом. И Доркас, и Пандору, и Алису, и… и всех. Он хочет, чтобы все они были живы. Чтобы были в безопасности. Чтобы война закончилась и уже все равно, кем и как. Война не знает победителей, есть только выжившие, и теперь Джеймс больше всего на свете хочет просто нырнуть обратно в реку времени, к тому моменту, до того, как он узнал, что значит терять. Хоть бы только вернуть его туда. Но время не возвращается. И вот он здесь, шагает рядом с Лили, стараясь не сбавлять темп. Нога болит нестерпимо, и, если бы не металлическая шина, он бы не выдержал. Он благодарен ей, и все же мечтает об отдыхе. Мечтает, чтобы все они могли хоть раз выдохнуть. Через два квартала они находят Сириуса. И этот вид вырывает из Джеймса ужасный, дикий звук. Сириус стоит, но еле держится, прихрамывает, сутулится, одна рука сжата в кулак, другая прижата к бедру, откуда торчит осколок, пальцы залиты кровью. Лицо изрезано, в царапинах и порезах, плечи, руки — все. И все же он идет. Молча. Совершенно один. — Сириус! — кричит Джеймс и бросается вперед, рядом с ним Лили. Они почти добегают до него, но Сириус не останавливается. — Доркас, — хрипит он. Голос безжизненный, будто выжженный. — Я должен отдать это Доркас. — Сириус, стой, — сипло говорит Лили. — Послушай, тебе надо остановиться. Я помогу тебе, хорошо? Сириус! — Доркас, — повторяет он. — Я должен отдать это Доркас. — Джеймс, помоги мне его удержать, он же… — Доркас. Я должен отдать это Доркас. — Сириус, прошу, стой… — Так, аккуратно, аккуратно, опускаем его. Вот так. — Все хорошо. Все хорошо. Лили сейчас поможет тебе, просто… — Доркас. Я должен отдать это Доркас. — Он будет жить? Ты можешь… — Он не вынул осколок. Это хорошо, Джеймс. У меня аптечка, я смогу очистить и прижечь… — Сириус, перестань вставать, Лили сейчас… — Доркас. Я должен… — Джеймс, держи его. — Доркас… Это хаос. От начала и до конца сплошной, дикий хаос. Сириус не слушает, пытается идти, снова и снова, и Джеймс вынужден держать его. Он держит лучшего друга, пока Лили, сжав губы, проверяет рану и делает все, что может, как полевой медик на войне. Никакой стерильности, никакого покоя, только попытка спасти жизнь. Достаточно, чтобы он дожил, пока они не дойдут туда, где его смогут осмотреть по-настоящему. А пока, Джеймс должен держать его, когда тот рвется встать. Держать, когда Сириус кричит от боли. Держать, когда он, стиснув зубы, снова и снова шепчет одно и то же имя, пока Лили вытаскивает осколок, останавливает кровь и прижигает рану. К концу Сириус дрожит в его руках, тяжело дышит, задыхаясь от боли и пота, лицо серое, глаза мутные. Лили двигается вокруг, обрабатывает порезы на его руках и лице, намазывает мазью, шепчет что-то успокаивающее. Джеймс плачет больше, чем Сириус. — Сириус, — тихо зовет Лили, бережно обхватывая ладонью его лицо, пока Джеймс отбрасывает с его лба спутанные пряди. — Эй, посмотри на меня. Все хорошо. Мы найдем Доркас, ладно? Сириус? — Доркас, — повторяет он. — Я должен отдать это Доркас. — Что отдать? — спрашивает Джеймс. Сириус долго молчит. Потом моргает и медленно раскрывает сжатый кулак. На ладони лежит кольцо. — Доркас. Я должен отдать это Доркас. Лили вскидывает голову, замирает. Глаза расширяются, губы дрожат, дыхание сбивается. Из горла вырывается короткий, жалобный звук, а Джеймс будто проваливается в пустоту. Он узнает это кольцо. Все узнают. — Сириус, — хрипло спрашивает Лили, — где Марлин? Где она? — Марлин, — бормочет он, хмурясь, глядя на кольцо. Несколько секунд смотрит на него, потом поднимает взгляд и спокойно, безжизненно произносит: — Марлин мертва. Что-то рвется внутри Джеймса. Воздух застревает в горле, вырывается всхлип. Рядом Лили складывается пополам, сдавленно рыдая: — Нет… нет, не может быть, Сириус, не может. Я спасла ее, слышишь? Я… я сделала все, я… пожалуйста, нет, нет… Сириус сжимает кулак, пряча кольцо в ладони. Слезы других будто не касаются его. Он просто говорит: — Доркас. Я должен отдать это Доркас. ~•~ Северус отворачивается, когда Риддл стреляет в Кэсселберри. Во всех шестерых. Мать, отца, четверых из пяти их детей — от двадцати до тридцати лет. Шесть выстрелов. В обойме остается двенадцать пуль. — Убери здесь, — бросает Риддл, и слуги немедленно выходят вперед, чтобы начать собирать тела. Затем он поворачивается к Северусу, который спокойно встречает его взгляд. — Мы всех нашли? — Нет, сэр, — отвечает Северус. — Аберфорт Дамблдор у тебя? — Да, сэр. Риддл выдыхает, поворачивается к столу и нажимает кнопку. — Мне нужна команда трансляции. Немедленно. Ответ раздается почти сразу: «Есть, сэр». Риддл вновь оборачивается к Северусу. — Приведи Дамблдора и тех, кто уже у нас. Пора закончить войну. Северус слегка склоняет голову. — Да, сэр. Он выходит из кабинета, чтобы исполнить приказ. Это требует времени. Сначала нужно пройти во внутренний двор, где стоят фургоны. Их пять и в каждом по несколько пленников: связанные, с кляпами, с мешками на головах. Ни один не поднимает головы, когда он проходит мимо. Потом он выбирает тех, кого должен отвести к Риддлу, не обращая внимания на их сдавленные крики, на отчаянные попытки вырваться, пока цепляет их друг к другу одной цепью. Затем ведет их обратно через замок. Толкает вперед, если кто-то спотыкается, прикладывает дуло к затылку, если кто-то дергается слишком сильно. Он гонит их вперед, шаг за шагом, сквозь коридоры, где в панике мечутся авроры — слухи уже ползут: защитные чары пали, враг подходит все ближе. Он понимает их страх, многие уже стоят на периметре, но удерживать его долго не смогут. Сил не хватит. Даже те, кто еще в стенах замка, не осознают, насколько они обречены. Наконец, Северус приводит пленных в кабинет Риддла. Комната уже очищена, тела Кэсселберри унесли, лишь бурые пятна крови на ковре напоминают о них. Команда трансляции заканчивает подготовку; Риддл сидит за столом, воплощенное спокойствие, лицом к камере. Он даже не поднимает головы, когда Северус входит. В банке на полке бьется о стекло Крестражный Шершень, светящаяся ядовито-зеленым. — Поставь их в ряд, — холодно произносит Риддл. — Дамблдора последним. Северус выполняет приказ. Они мычат сквозь кляпы, пытаются вырваться, но он бьет их по коленям, заставляя опуститься. Заставляет стоять смирно. Заставляет молчать. И трансляция начинается. Риддл смотрит прямо в объектив. Его голос ровен и ясен: — Я обращаюсь к человеку, возглавляющему сопротивление. Альбус Дамблдор, это для тебя. Хочу, чтобы ты понял, что тебе не выиграть эту войну, как бы ты ни старался. Но я даю тебе шанс сдаться, шанс спасти жизни. Воспользуешься ли ты им, или заставишь своих людей погибнуть за войну, которую ты уже проиграл? Северус отступает в тень, когда Риддл встает. Тот спокойно проходит через комнату, и камера следует за ним. Останавливается за первым пленным на коленях. Достает пистолет и прикладывает к затылку. — Кто это? — спрашивает он, бросая взгляд на Северуса. — Пандора, — отвечает тот. — Ах да. Пандора. Куратор Шестого дистрикта. Та, что предала своих, свой народ, свой дом, своего Мастера. Ту, кого ты, Альбус, сам когда-то завербовал. Можешь сдаться ради нее, если хочешь спасти ей жизнь. Он склоняет голову набок, глядя, как Пандора, захлебываясь рыданиями, тщетно пытается уйти от дула. — Но ты этого не сделаешь. Риддл нажимает на курок. Тело безвольно падает на пол. ~•~ Гораций понимает в ту самую секунду, как только начинается трансляция, что все пойдет очень-очень плохо. Когда он думал о войне, когда понял, что война неизбежна, он никогда не представлял себе этого. Тот ужас, который сжимает грудь. Он полагал, что хуже будет быть там, в гуще событий; и все еще уверен, что так и есть, но верить, будто легче остаться в тылу, было глупостью. У него есть друзья там, вне стен, люди из Феникса и Святыни. Том — испорченное зло в человеческом обличье, и Гораций стыдится того, как когда-то был очарован этим человеком, особенно теперь, когда видит его истинное лицо, видит, на что он действительно способен и насколько далеко готов зайти. Так не должно быть, но есть в этом что-то более варварское, чем Голодные игры, смотреть, как людей выстраивают в цепь и убивают. Это пробирает до костей по-особенному, чего, похоже, не понимали Святые. Никогда прежде Гораций не видел, как Том убивает. Никто из Святых не видел. Он беспощаден. Бесчеловечен. Холоден. Невозмутим и равнодушен. Это выворачивает Горацию желудок. Он знал Пандору. Разговаривал с ней время от времени. Она была одной из немногих, кто после всего, что случилось на Квартальном Мемориале, не стал автоматически его ненавидеть, и в остальной ненависти он не винит людей. Он держался в стороне, как и полагалось, но Пандора… она ему нравилась. В ней была доброта. — Альбус, ты можешь прервать трансляцию в любой момент, — с напряжением говорит Филиус и бросает на Горация взгляд. Альбус ходит взад-вперед. Гораций смотрит, как тот ходит, и чувствует себя бесполезным. Он остался, чтобы помочь, и делает все, что может, но Альбус вызвал его, как только узнал о ловушках, расставленных Томом, желая собрать сведения. Ловушки сейчас уничтожены, победа почти на расстоянии вытянутой руки, но Том не остановится. Он не уйдет благородно. Он не сдастся. Альбус не сдается. Гораций не уверен, что и сам должен. У них есть почти гарантированная победа, несмотря на слова Тома. Проблема в том, что Том теперь на финишной прямой опускает достоинство Альбуса в грязь и убивает людей, ради которых те, кто сражается снаружи, могли бы сдаться. Горацию потребовалось бы не две руки, а намного больше, чтобы сосчитать тех, кто с радостью опустил бы оружие ради одной только Пандоры. — Альбус, — вдруг резко зовет Филиус. — Это посеет сомнения в одних, — неожиданно произносит Альбус, оборачиваясь к ним, — и вдохновит других. Гораций вздрагивает. — Ты хочешь сделать из них мучеников? — спрашивает он. — Нет, — отвечает Альбус, — я бы предпочел, чтобы этого вообще не происходило. Но я не могу сдаться. Мы слишком близко, чтобы остановиться сейчас. — Ты позволишь ему убивать этих людей? — в шоке спрашивает Филиус. — Альбус, ты можешь это остановить… — Остановить? — рявкает Альбус, и глаза его на секунду закрываются. Он медленно выдыхает. — Филиус, хоть я и сделал из себя козла отпущения, которого все так долго требовали, я не виноват в этом. Единственное отличие между тем, что эти люди умрут от выстрела Риддла, и тем, что они умрут, пытаясь пробиться к замку, в том, что он объявил, что у меня есть выбор остановить это. У меня всегда был выбор остановить это, еще до того, как все началось. — Ты выбираешь не вмешиваться, — мягко говорит Гораций, — потому что кому-то нужно сделать этот выбор. Потому что это тот выбор, которого требует ситуация. Альбус открывает глаза и кивает, глядя на Горация с чем-то почти будто благодарным во взгляде. — Да, — говорит он. — Сотни людей уже пали ради победы в этой войне, и отказаться от всего этого было бы оскорблением их памяти. Все, кто участвовал, знали риски. Как бы ужасна ни была правда, она остается правдой — я не могу поставить немногих выше многих. — Значит, ты выбираешь мученичество, — подытоживает Филиус. — Я выбираю высшее благо, — исправляет Альбус и снова начинает ходить взад-вперед. Гораций бросает взгляд на экран, где Том подходит к следующему человеку и останавливается за его спиной, затем снова смотрит на Альбуса, который ходит и не смотрит. Забавно, не правда ли? Как велико это «благо», если Альбус едва может на него взглянуть? Он не смотрит. Он не видит, как Том стреляет в следующего. Флимонт. Не смотрит, как Риддл убивает следующую. Алиса. Или следующую. Эммелина. Или тех, кто за ними. Родолфус. Нарцисса. Алекто. Минерва. О, вот это особенно тяжело. Горацию Минерва действительно симпатична; он очень ее уважает, и видеть приклад у виска у нее, слышать то, что говорит Том… — О, эта. Мне кажется, эта заслуживает наибольшей кары, — говорит Том. — Предательница Святыни, и не только. Она предала своего Мастера; осквернила ту систему, на которой была построена ее комфортная жизнь. У нее было все, и она все это растранжирила. Разве тебе не нравилось иметь в своем распоряжении такую преданность, Альбус? Ты был к ней привязан или это было лишь ради пользы? Все, что она для тебя сделала, и ты отказываешься спасти ее? Это справедливо, не правда ли? Она предала дом, народ и Мастера ради тебя, а теперь предаешь ее ты. Альбус не смотрит, как Том нажимает курок. Он вздрагивает, но не наблюдает, как голова в коричневом мешке резко выкидывается вперед, и тело падает. Том переходит к следующему, и так продолжается. Тот мальчик, Римус. Тот, кто спас всех. Тот, кто в одиночку сделал возможной эту победу, и Альбус не препятствует его смерти. Альбус также не смотрит, когда тот умирает. Как только раздается выстрел, он разворачивается и начинает ходить в другом направлении. Доркас следующая. Да, мисс Мидоус. Честно говоря, Гораций искренне боится ее, но смотреть, как ее убивают, ему не доставляет никакого удовольствия. Он когда-то помогал ей и испытывал от этого радость, ведь несмотря на ее устрашающую манеру, она хороший человек. Хорошая на столько, на сколько сам Гораций не был с рождения; он этому учился, а она… она из этого состоит. Жаль, что это отнимают у мира. А потом — следующий. — Этот? — спрашивает Том. — Регулус, — говорит Северус, голос, который Гораций узнает без труда. Глава Авроров. Один из ближайших советников Тома. Горацию он тоже всегда нравился. Том смотрит вверх и впервые за все время, что Гораций его знает, его лиуо выражает явное удовольствие. — О, Регулус Блэк, верно? — Да, сэр, — отвечает Северус. — Если бы я стал перечислять его преступления, мы бы застряли здесь на весь день. Первый глупец, осмелившийся бросить вызов и оставить послание, которое люди сделали своим лозунгом. Святыня пуста. Интересно, насколько пустым покажется его жениху его отсутствие. Или брату. — Том смотрит в камеру. — Честно говоря, Альбус, я не хочу, чтобы ты сдавался ради этого. Я получу большое удовольствие, убив его. Но позволь спросить, мальчик вроде него, сделавший столько для тебя и дела твоей войны, разве он ничего не значит для тебя? Не привязался ли ты к нему и его любовной истории, как и весь мир? Или ты, может быть, предвкушаешь этот миг, полагая, что его смерть ускорит твою победу? Том дает Альбусу гораздо больше времени, чтобы прервать трансляцию, но тот молчит. В другом мире Гораций счел бы Альбуса злодеем из-за этого, но это не другой мир. Мир жесток; победа и жертва идут рука об руку: слово victory означает «победу», и в том, чтобы превратить человека в жертву, для завоевателя есть своя триумфальная награда. Завоеватель стоит с десятью трупами у своих ног и просит приближающегося противника отказаться от победы ради тех жертв, о которых он предпочел бы не думать. — Давай насладимся этим вместе, Альбус, — говорит Том и нажимает курок. Тело падает. Он подходит к следующему. — А теперь будет интересно. Все те люди, которых ты позволил умереть, и вот Аберфорт, твой брат, стоит на коленях передо мной. Вот вопрос, когда на линии окажется тот, кого ты любишь, сдашься ли ты, или сможешь сделать ту ж жертву, что заставил сделать других? Гораций уверен, что он никогда не видел, чтобы человек таких лет двигался так быстро, как двинулся Альбус, когда услышал, что под дулом его брат. Честно говоря, он не знал, что Альбус способен на такую скорость. Кажется, он моргает и Альбус уже перед камерой. — Соедините меня, — прохрипел Альбус. — Сейчас. Филиус хмурится. — Альбус, ты же сказал… — Мне наплевать на то, что я сказал! — кричит Альбус. — Соедините меня! О, этот глупец, думает Гораций, кусая внутреннюю сторону щеки, потому что именно им и оказывается Альбус, как и все остальные. Вот что делает Том: он превращает людей в своих пешек, использует их страх за близких, и, хотя Альбус кажется человеком без слабостей, таких не бывает. У каждого есть слабое место, и Том вычислил его. Гораций вздыхает и думает: вот он поймал и тебя. ~•~ Северус и правда не ожидает, что Альбус вмешается в трансляцию. Этого он не предвидел. Он знает Дамблдора много лет, и одно остается для него неизменным — все в его жизни подчинено этой войне. Северус даже не знал, что у Альбуса есть брат, пока Поттер не выдал это Риддлу, и потому всегда считал, что тот просто не питает к брату никаких чувств. В конце концов, Северусу знакомо, что значит иметь семью, к которой ты ничего не чувствуешь. Его отец был отцом лишь по имени, и все же, когда пришло время его хоронить, он не испытал ровным счетом ничего. Не удовлетворения, не печали, не облегчения, просто пустоту. Совсем ничего. И он полагал, что Альбус чувствует то же самое. Оказалось — ошибался. — Не делай этого, Том, — говорит Альбус, и его голос звучит твердо, отчетливо. На боковом мониторе вспыхивает изображение — лицо Дамблдора, но увидеть его могут только Риддл и Северус. Трансляция идет в прямом эфире, она развернута на всех экранах и проекторах, во всех округах, во всей Святыне, на огромном экране перед замком Риддла, видимом издалека. Нет ни одного человека, который бы не видел, как Риддл убивает одиннадцать человек, и теперь нет ни одного, кто бы не услышал голос Альбуса, пытающегося спасти брата. Люди не видят его, но слышат каждое слово. — Ах, Альбус, — произносит Риддл с ледяным удовольствием. — Давно не беседовали. В последний раз ты еще не был Победителем. — А ты Мастером, — коротко отвечает Альбус. — Похоже, время обошлось с нами не одинаково, — произносит Риддл, вглядываясь в экран, а взгляд Альбуса прикован к пистолету в его руке. — Так что же, спасешь его, Альбус? Ради брата сдашься? — Да, — без колебаний отвечает тот. — Не трогай его. Риддл чуть приподнимает бровь, на губах играет тень усмешки. — Значит, признаешь, — говорит он холодно, — что война, начатая тобой, ничего не стоит? Что люди, которых ты послал на смерть ради нее, тебе безразличны? Ты мог бы сдаться раньше, но не сделал этого. — Опусти оружие, Том, — голос Альбуса спокоен, почти тих, но в нем звенит сила. — Отпусти Аберфорта. Война твоя, забери ее себе, но его отдай мне. — У тебя тысячи людей, что гибнут по твоему приказу, — лениво произносит Риддл. — Ни один из них для тебя ничего не значит. Так зачем им умирать вообще? — Отдай его, — едва слышно шепчет Альбус. — Ты победил, Том. Победил, если хочешь. Только отпусти его… просто отпусти… — Они не сражаются за тебя, — перебивает Риддл, — так же, как ты сегодня не сражался за них. Ты не можешь приказать сдаться тем, кто уже не верит в тебя. И как ты позволил другим умереть ради продолжения борьбы, так и они продолжат сражаться и позволят твоему брату умереть. — Не смей, — выдыхает Альбус, но слова его тонут в грохоте выстрела. Тело падает, и почти мгновенно Дамблдор вскакивает, исчезая с экрана. Риддл спокойно опускает пистолет и отворачивается от камеры. — Активируй взрывчатку по периметру, — приказывает он Северусу ровным голосом. — Убей всех. Пусть Альбус найдет брата, как когда-то сестру, в прахе. Собери членов совета к планолету. Мы уходим. — Я не могу, сэр, — тихо произносит Северус, встречая его взгляд. — Что? — коротко спрашивает Риддл. — Почему? Северус наклоняет голову в сторону тел на полу. — Потому что вы только что застрелили весь совет Святыни. — Нет, я… — Риддл обрывает себя, резко оборачивается и впервые действительно смотрит на тех, кто лежит у его ног. Он не смотрел на них раньше, ни до выстрелов, ни после. Они были для него мертвы еще до того, как он поднял оружие. Он даже не проверил, кто прячется под мешками, не удостоил их взглядом. Ему никогда не было дела, и Северус знал это. Знал и воспользовался этим. — Мастер Риддл, — мягко произносит Северус, и в его голосе почти насмешка, — вы только что, на глазах у всего мира, убили своих собственных людей. Тех, кто держал на себе ваши законы. Какая глупость. Риддл молчит. Его взгляд пуст, лицо застывает, будто вырезанное из мрамора. Затем, после короткой паузы, он наклоняется, хватает одно из тел, сдергивает мешок с головы и замирает. Это не Аберфорт. Не тот, кого он думал убить. Ни один из них. Те, кто может сражаться, уже идут сюда, к нему. Кто, если не Северус, знает, что к неприступному сердцу легче всего пробраться изнутри? И как по часам, дверь распахивается с грохотом. Влетает Доркас Мидоус, за ней Римус Люпин и Регулус Блэк. С разрушением барьера шум перестрелки и крики внутри замка достигают их, война ворвалась сюда. Она настигла Риддла прежде, чем тот успел бежать, и винить ему теперь некого, кроме самого себя. Никогда, сколько Северус его помнит, Том Риддл не меняется: он собственноручно создает свою гибель, потому что не понимает страха. Он одержим им, изучает его, любуется им, но не постигает. Не понимает, что люди живут со страхом каждый день. И каждый день побеждают его. Страх не ломает людей. Он учит их выживать. — Ты, — говорит Риддл, глядя прямо на Северуса. Тот чуть склоняет голову. Риддл резко поднимает пистолет, направляя на него. Северус не двигается. И Риддл нажимает на спуск. Щелчок. Северус переводит взгляд на тела на полу — двенадцать. Потом снова на Риддла. — Ты забыл пересчитать патроны, — произносит он спокойно. Глаза Риддла пылают. Челюсть сжата. Страха в нем нет, и никогда не было. Только ярость. Безысходная, чистая ярость проигравшего. Самый большой дурак в комнате, как всегда. — Прежде чем они убьют тебя, — тихо говорит Северус, отходя в сторону, пока остальные проходят мимо, — знай одно. Мою мать звали Эйлин. И с этими словами он разворачивается и уходит, оставляя Риддла наедине с его судьбой. ~•~ Эхо человеческих криков бродит по земле этого замка, и Юфимия знает, чтто оно будет звучать здесь еще долго. Этот звук ужасен, но что в нем нового? Война тоже звучит ужасно. Пушечные залпы на арене — это те же сигналы смерти, смерти и еще одной смерти. Юфимия слышала и не такое, и теперь это не способно замедлить ее. Ее уже ничто не может замедлить. Она бы прорвалась через целую армию, если бы пришлось, но не пришлось. Когда она добежала до замка, ловушки уже пали, и бой начался вместе с трансляцией. Риддл на экране, стреляющий в людей, лишь разжег решимость у тех, кто сражался. И Юфимии не пришлось идти одной, рядом с ней шло множество таких же, как она. Она побежала в тот миг, когда поняла, что Флимонт жив. Когда выяснилось, что выстрел был не в него, она поднялась с колен, на которых рухнула, поверив, что потеряла его. И теперь она идет к нему. Юфимия идет искать своего мужа. Сражение за замок уже почти угасло. Война закончена, как бы ни упирались отдельные бойцы. Риддл проиграл. Он проиграл в тот миг, когда двери распахнулись и в комнату ворвались двое ее будущих зятя, а за ними Доркас Мидоус. Проиграл, когда направил пистолет на собственных людей и спустил курок. Проиграл, когда поверил, будто победил, хотя к нему все еще шли те, кто не собирался позволять ему остаться стоять. Он всегда был обречен на проигрыш, просто хотел, чтобы проиграли все остальные. И все проиграли. Друзья ушли. Любимые ушли. Семья ушла. Никто не победил. Но те, кто остался, больше не сражаются ради победы, они сражаются ради шанса. И Юфимия верит, что живые этот шанс получат. Она убивает Авроров, попадающихся ей на пути, и идет на звук выстрелов, туда, где, судя по всему, идет главная схватка. Бой кипит во внутреннем дворе. Минерва, Родольфус, Алиса, Аберфорт, Эммелина, Алекто, Нарцисса и Пандора сражаются, и побеждают: оставшихся Авроров мало, и они явно теряют позиции. Большинство уже мертво. — Минерва! — кричит Юфимия. — Где Флимонт?! — Не знаю! — отвечает Минерва, вскидывая руку и вонзая ее в лицо Аврора. Юфимия бросается искать. Она отталкивает всех, кто встает на пути. Вокруг стоят фургоны, почти все пусты. Но в одном из них она замечает тело, свесившееся на бок. В отчаянии она забирается внутрь, сдергивает мешок с головы и замирает. Перед ней безжизненное лицо Барти. Руки дрожат, когда она тянется проверить пульс, зачем, сама не знает. Сердце не бьется. Он мертв. И все, о чем она может думать, это тот миг, когда, после того как он убил отца, стоял на коленях, с пистолетом у виска. Они с Флимонтом спасли его тогда. Зачем? Потому что он жил в их дистрикте. Потому что он был человеком. Потому что он был дорог Регулусу. О, Регулус… Глаза Юфимии наполняются слезами. Она медленно, осторожно опускает веки Барти, разглаживает волосы. Его мать давно мертва, но Юфимия думает, что та бы оценила, что кто-то отнесся к ее сыну с нежностью, пусть и посмертно. Она наклоняется, прижимает губы к его лбу. Когда поднимается, следит, чтобы ни одна слеза не упала на него. — Мне жаль, — шепчет Юфимия, морщась от боли. Закрыв глаза, отворачивается и вылезает наружу. Ничего для него она уже не сделает. А Флимонта нужно найти. Это происходит почти сразу. Она останавливается, заметив торчащие из-за фургона ноги. Только ноги, но она узнает их. Воздух вырывается из груди рывком, и Юфимия обегает фургон и замирает. Да, это он. Это Флимонт. Она узнала бы его в любом мире, даже вот так: сидящего на земле, прислоненного к боку фургона, с кровью, струящейся сквозь пальцы, прижатые к груди. — Флимонт… — сипит Юфимия. Он поднимает голову, видит ее и улыбается. — Вот и моя девочка, — шепчет он, и глаза его вспыхивают светом. Юфимия уже рядом, опускается на колени прямо в лужу крови. Крови слишком много. Слишком. — Помогите! — выкрикивает она. — Мне нужен медик! Кто-нибудь, позовите медика! — Дорогая, — мягко говорит Флимонт и убирает руку. Под ней не одна, а множество ран. Дробовой выстрел. Грудь — в решето. — Ладно, ладно… надави здесь, — лепечет Юфимия, наклоняясь, дрожащими руками прижимает ладони к его груди. Кровь мгновенно прорывается наружу, и Флимонт вскрикивает. Она рефлекторно отдергивает руки, и тут же возвращает их обратно. — Я знаю, прости, но нужно остановить кровь, нужно… — Стой… больно, — хрипит он, слабо цепляясь за ее запястья, и она ослабляет хватку. Мир перед глазами расплывается. — Они все равно не смогут помочь. Слишком тяжело. Ты же знаешь. — Нет, — выдыхает Юфимия, голос ломается. — Не смей… — Все хорошо, — шепчет Флимонт, дыхание его рвется, улыбка дрожит. — Правда, все хорошо. Уже почти конец. Скажи мне, Джеймс, Сириус? Ты их видела? — Нет… — Тогда найди их. Когда все закончится, найди и скажи, что я их люблю. Всех. И Юфимия плачет, потому что это несправедливо. Потому что Флимонт никогда не был на арене, он должен был быть в безопасности. Потому что это ее муж, любовь всей жизни, отец ее детей. Потому что он уже был спасен, а теперь уходит все равно. — Фли, пожалуйста, — шепчет она, кладет окровавленные ладони ему на плечи. Его взгляд плывет, дыхание сбивается. — Я не смогу без тебя. Не смогу… — Сможешь, — хрипит он. — Иначе я бы не ушел. Я не смог бы оставить тебя в мире, который не станет лучше. А значит, он станет лучше. Я знаю. Ты справишься, ты и наши мальчики. Береги их. И позволь им беречь тебя. — Это не будет лучшим миром без тебя, — рыдает она. Флимонт издает тихий, усталый звук, почти смех. — Я все равно рядом. Буду с вами, шаг за шагом. А когда-нибудь, очень нескоро, вы все придете ко мне, и я каждому скажу, как гордился вами все это время. Из груди Юфимии вырывается звук — грубый, рваный, будто пули пробили и ее. Боль переполняет, прожигает изнутри. За всю жизнь, за все, что ей довелось пережить, она не знала боли сильнее этой. А прошло всего несколько секунд. — Я буду там, — шепчет Флимонт. — Не могу дождаться, когда наши мальчики женятся. Когда увижу внуков. Когда увижу, как ты живешь в лучшем мире. Ты будешь жить, милая. Ты узнаешь, что такое любовь, потому что тебя любят. И я тебя люблю, где бы ни был. Прости, что ты не сможешь меня увидеть, но я буду рядом, ладно? Юфимия всхлипывает, тяжело выдыхает, подхватывает его голову, поддерживая за подбородок, потому что сам он уже не может. Она наклоняется и целует его мягко, осторожно. Когда отстраняется, уголки его губ чуть приподняты. Она прижимает его голову к своему плечу и закрывает глаза. — Хорошо, — шепчет Юфимия. — Ты будешь с нами. Ты моя опора, Фли. И всегда ею останешься. Я люблю тебя. Люблю до последнего вздоха. Флимонт не отвечает. Она слушает его дыхание — неровное, захлебывающееся, будто он тонет. Для него, возможно, смерть длится вечность. Для нее пятьдесят пять секунд. Пятьдесят пять секунд. И пятьдесят пять лет жизни рядом с ним. А потом тишина. Он уходит с улыбкой на лице, в ее руках. Так Юфимия видит его в последний раз живым. С этой улыбкой. Но чувствовать Флимонта рядом она будет еще долгие годы. ~•~ Римус не уверен, что в жизни есть что-то более удовлетворяющее, чем с силой вдавить Риддла в кресло и удерживать его там, чувствуя, как тот глухо рычит и напрягается, пытаясь вырваться. Но Римус сильнее. Гораздо сильнее. И Регулус тоже. Он стоит рядом, помогая Римусу прижать Риддла к месту. — Выключи камеру, — произносит Доркас, поворачиваясь к оператору, который, кажется, едва дышит от страха. — Если хочешь остаться в живых, сделай, что я сказала, и вон отсюда. Сейчас же. Через несколько секунд по комнате раздается топот убегающих шагов, скрип двери, и все стихает. Доркас тихо цокает языком. Римус поворачивает голову — камера потухла. Медленно, размеренно, Доркас обходит стол. Ее пальцы касаются банки с Крестражным Шершнем, который больше не шевелится. В этой комнате не осталось страха. — Знаешь, — произносит Доркас негромко, — критиковать Альбуса Дамблдора за его лидерство это редкостное лицемерие. По крайней мере, для него жертва — это жертва. Для тебя это просто резня. — Твоя ошибка в том, что ты видишь в этом разницу, — отзывается Риддл. Он следит за ней взглядом, когда она останавливается, опирается на край стола, поднимает банку и вертит ее в руках, глядя на Шершня со всех сторон. — Разница есть, — спокойно отвечает Доркас. — И мы тебе это покажем. Потому что твоя смерть не станет жертвой. Это будет просто бойня ради бойни. И тогда ты поймешь разницу. Ты умрешь зря, и смерть твоя ничего не будет значить. И, как все, кого ты заставил умереть ради своей системы, ты будешь умолять о пощаде тех, кто тебя не услышит, не пожалеет и не остановится. — Я не стану, — парирует Риддл. — Станешь, — отзывается Регулус, звуча так уверенно, что воздух будто звенит. Римус даже не успевает заметить, когда именно он вытащил нож, просто внезапно острое лезвие оказывается прижатым к щеке Риддла, кончик упирается в нижнее веко. Риддл замирает. Он смотрит Регулусу прямо в глаза. — Думаешь, я боюсь тебя? Я ничего не боюсь. — У тебя никогда не было причины бояться, правда? — тихо спрашивает Римус, наклоняясь ближе, и замечает, как взгляд Риддла едва заметно дрогнул. — Говорят, ты не способен испытывать страх. Но я в это не верю. Знаешь, что больше всего порождает страх? Боль. Ты слишком долго жил, не зная боли, а значит, не знаешь и страха. Но ничего, учиться никогда не поздно. И мы с радостью преподадим тебе этот урок. — Что вы можете со мной сделать? — шипит Риддл, глядя на него с презрением. — О, поверь, у меня достаточно вдохновения, — усмехается Римус, чуть склоняя голову. — Нельзя годами пытать своих слуг и не ожидать, что они кое-чему научатся. — Это всего лишь то, чего вы заслужили, — бросает Риддл, и в его глазах нет даже намека на раскаяние. Хорошо, что Римус не ищет в нем раскаяния, его там все равно нет, и не будет. — Ты преступник, беглый каторжник, никчемное ничтожество… Регулус прижимает нож ближе, так что лезвие едва не касается кожи. — Если у тебя есть хоть капля инстинкта самосохранения, — рычит он, — замолчи. Иначе я вырву тебе, черт возьми, язык. Это не угроза, а предупреждение. А Регулус всегда выполняет обещания. Риддл, видимо, умнее большинства, кто заставлял его доказывать это, потому что на этот раз он умолкает. Доркас вздыхает и отвинчивает крышку с банки, засовывает руку внутрь, достает Крестражного Шершня, неподвижного, как будто мертвого. Риддл все еще не боится. С небрежным звуком Доркас роняет банку на пол и подходит ближе, Шершень спокойно лежит на ее ладони. Она берет Риддла за запястье, переворачивает его руку и осторожно укладывает Шершня в его раскрытую ладонь. Потом наклоняется, приближая свое лицо к его настолько близко, что их взгляды сталкиваются, и ее голос звучит ровно, почти ласково: — За каждого, кого ты заставил страдать, — будешь страдать ты. За каждого, кого ты напугал, — будешь напуган сам. За каждого, кого ты убил, — ты умрешь. Мы не остановимся, пока этот Крестражный Шершень не взлетит. Пока ты не узнаешь, что такое настоящий страх. А потом мы продолжим до тех пор, пока ты не умрешь, — говорит Доркас, и в ее голосе звучит обещание. — Ты будешь последним Мастером. И в конце концов останешься совершенно бессилен. Крылья Шершня дрожат. Римус улыбается и осознает, что улыбка его страшна. Может быть, когда-нибудь он будет за нее стыдиться. Когда-нибудь. Но не сегодня. Спокойно, почти величественно, он протягивает руку. Регулус без слов вкладывает в нее нож. В этой игре боли самое справедливое — начать тому, кто знает ее лучше всех. А Риддл вот-вот узнает. ~•~ Когда очередь доходит до Регулуса, того, чей прием должен заставить Риддла закричать — первым, что он вытягивает из него, становится вопль за Барти. Барти, который мог бы жить. Должен был. Жил бы, если бы Святые, пытавшиеся ему помочь, успели бы вмешаться, если бы им дали время. Никто не может оставаться непоколебимым вечно, но Барти оставался таким столько, сколько мог, и это не его вина, что ему не удалось дотянуть до конца. Он бы продолжал, и Регулус это знает. Риддл отнял у Барти эту возможность, и за это он кричит. Регулус ощущает оцепенение. Троянский конь, троянский конь, троянский конь, когда речь заходит о том, чтобы добраться до Риддла, он был один на один с кровью в глазах; он выбивался из сил, шел с Римусом и Доркас в тот миг, когда они оторвались от боя и Минерва приказала закончить это. Но теперь, когда он здесь, Регулус будто не в себе. Ему не нужно быть здесь полностью, чтобы сделать свое дело. За все те годы, пока у него отнимали Сириуса, Регулус ломает Риддлу пальцы — десять лет, десять пальцев. За то, что Риддл забрал у Джеймса, Регулус забирает глаза. Это трудно. Регулус никогда раньше не вырывал глаз, это грязно, и удержать Риддла в кресле удается только общими усилиями Римуса и Доркас; тот все время мотает головой, пытаясь вырваться. Крестражный Шершень кружит над головой Риддла; шум его крыльев теряется в нескончаемом потоке его криков. Он чувствует боль, и ему страшно. Как и любому другому человеку. Как и Регулусу. ~•~ Доркас наносит смертельный удар. Они продолжают и продолжают, но есть предел, и когда этот предел достигнут, приходит конец. Риддл каким-то образом еще жив, когда Доркас пару раз пытается поймать Шершня, а затем прямо выхватывает его из воздуха. Шершень не жалит ее, ведь она не боится. Да и если бы жалил, это было бы неважно. Крылья все так же бьются о ее ладонь, пытаясь долететь до Риддла, и она дает ему то, чего он хочет. Доркас хватает Риддла за челюсть и засовывает Шершня ему в рот, затем прижимает ладонь ко второй половине его лица, и он задыхается. Он дергается, но почти ничего уже не способен сделать. Они по очереди заставляли его страдать, по очереди делали его все более пустым. Риддл умирает под рукой Доркас, задыхающийся в собственном страхе у своего стола. Это кажется ей справедливым. За его головой на стене расположен символ Святыни, и в ушах гулко от эха всего того страдания, которое этот символ приносил. И все кончается. Внезапно — и все. Это должно что-то значить, да? Это должно значить все, но значит ли? Доркас отступает и ждет, что станет легче. Ждет чувства, что война закончена. Ждет и ждет. Ничего не меняется. Мир кажется таким же, каким был, когда Риддл был жив. Война кончилась, правда? Правда? Доркас думает, что война не будет законченной, пока все не убедятся в этом, пока не увидят мертвого Мастера Святыни, пока не прекратятся все бои. Она занимает у Регулуса его кинжал. Немного позже Доркас благодарно кивает, когда Римус с Регулусом распахивают массивные ворота перед замком. Они скрипят, как будто мир врывается сквозь щели и появляется во всей своей яви. Луч солнца падает через двор, и на искореженной булыжной мостовой поблескивает кровь. Стоит гулкая тишина, люди задержали дыхание, все взгляды обращены к ней. Медленно Доркас спускается по ступеням, оглядывая толпу и не отличая врага от союзника, не в силах отделить друзей от чужих. Лица — одно за другим; воняет смертью. Доркас чувствует себя такой пустой, как никогда прежде. Она останавливается у нижней ступени, усталая до ломоты в мышцах. Больше всего ноет левая рука у бедра, где пальцы вцепились в шелковистые пряди волос Тома Риддла. Она поднимает его отрубленную голову, чтобы все видели: пустые глазницы, Крестражный Шершень на языке в болтающемся разомкнутом рту, еще дрожащем от последнего, заглушенного вопля. — У нас больше нет Мастера, — объявляет Доркас. — Война закончена. Никто не аплодирует. Нет ликования. Это не торжество. Все здесь — люди, пережившие войну, и уже никогда не станут прежними. В войне нет хороших людей; есть лишь те, кто выжил, и те, кто не выжил. Цена выживания — разбираться с тем, как жить дальше, а Доркас не знает, с чего начать. И вдруг, словно удар молнии, до нее доходит одно простое, неумолимое осознание: Риддл упал, и ее пальцы разжались. Голова с глухим стуком ударяется о землю, и это кажется ей неважным, потому что теперь она знает, с чего начать. Конечно же знает. Зачем она начала эту войну? Зачем так тяжко боролась, чтобы закончить ее? Ответ на оба вопроса один и тот же — Марлин. Конечно, Марлин. Марлин, которая ждет ее; Доркас должна найти ее сейчас же и сказать, что война кончилась. Она сделала это ради нее. Может быть, тогда все и почувствуется завершенным. Доркас делает последний шаг вниз и останавливается, потому что люди в толпе расходятся, кто-то пробирается вперед. Ей нужна секунда, чтобы понять, кто идет к ней; она знает всех этих людей, но сейчас они кажутся ей чужими — просто тела, лица, которые она не различает. Потом понимание капает к ней, медленно, как капли. Сначала она узнает Лили, затем Джеймса, а между ними — Сириуса. Он поддерживает их обеими руками, прихрамывая, и выглядит израненным, как никогда. Почему? Он же был в порядке, разве нет? Они ведь были в порядке, не так ли? Взгляд Сириуса устремлен на нее. Доркас оценивающе пробегает глазами по ним, всматривается через их плечи. Ищет. Ищет снова. На середине пути к ней Сириус отталкивается от Джеймса и Лили и медленно, с трудом, подходит к ней уже один. Вежливо было бы встретить его, но ноги словно в цементе; все тело тяжелеет. Двигаться невозможно. Ей хочется бежать, и она не может. — Доркас, — хрипло произносит он, когда останавливается перед ней. — Где она? — шепчет Доркас. Сириус глотает; лицо его исцарапано, кожа местами вспухла от синяков, глаза блестят слезами, он борется, чтобы не отвести взгляд. Он дрожит. — Почему Марлин нет здесь, Сириус? Что с ней случилось? — Доркас старается говорить ровно, но голос предательски дрожит, едва слышный на ветру. В ее груди что-то сдвигается, старается вырваться наружу. — Сириус, где она? — Там... там была мина… Мина. Мина. Мина. Мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина мина минаминаминаминаминаминаминаминаминаминаминаминаминаминамина… Мина — взрывное устройство, заложенное на или под поверхностью земли. Доркас видела, как их устанавливали. Своими глазами видела, как ее же люди закладывали их против существ, что выглядели, как дети. Она знала, что они там. Знала. Знала, когда вместе с Лили помогала Сириусу и Марлин пробираться через тот сектор. Знала, когда они с Лили оторвались от них. Знала, когда услышала, где оказались Сириус и Марлин, и как они сражались с Аврорами, что их поймали. Знала, когда направляла их обратно, по тому же пути, через то же поле. Знала, знала, знала, что там мины. Конечно, знала. И все же забыла. Даже лидеры ошибаются. Она знала и забыла. Знала и забыла, но это ведь ничего не значит, правда? Все хорошо. Все обойдется. Сириус произносит слово «мина», а Доркас не реагирует. Ждет момента, когда все пойдет, как всегда. Ведь Марлин всегда выживала. Снова и снова, несмотря на все, что пыталось ее убить, она выживала. И сейчас тоже выжила. Конечно, выжила. Сириус моргает часто и резко, делает рваный вдох, и черты его лица искажаются, когда он хрипит: — Мне жаль… Я… — Нет, — говорит Доркас и качает головой. Качает и не может остановиться. Тело дрожит все сильнее, но нужно прекратить, ведь повода нет, правда? Что-то бьется о ее кожу — Крестражный Шершень, вылетевший изо рта Риддла, ищет теперь ее. Она не обращает внимания, это ошибка. Она не боится. Бояться нечего. И тогда Сириус протягивает руку, берет ее пальцы, все еще трясущиеся, в свои, ладонью снизу поддерживает ее руку и раскрывает другую ладонь. Что-то холодное и круглое падает ей в ладонь. — Мне жаль, Доркас, — шепчет он, и голос его ломается, а по щекам текут слезы. Он отдергивает руку. Доркас смотрит на кольцо. Ее кольцо. То самое, что она сама придумала. Кольцо Марлин. То, что Доркас трижды надевала ей на палец. Трижды, и каждый раз думала, что теперь навсегда. Дважды Марлин его снимала, возвращала обратно, два худших момента в жизни Доркас. И вот третий, чтобы завершить круг. Лучшее и худшее в жизни всегда приходит три раза. У них уже было лучшее. Теперь пришло худшее. Кольцо блестит в солнечном свете — сталь, смешанная с кровью. Доркас смотрит на него, как сквозь стекло, будто наблюдая за собой со стороны. Видит, как отшатывается, как спотыкается о ступень и опускается на камень. Видит, как вокруг нее летает Крестражный Шершень, чувствует ее страх, но не жалит, зная, что умрет, если ужалит. Видит, как мир пролетает перед глазами, как ускоренная съемка — обрывки, блеклые кадры жизни женщины, которая влюбилась в войну и оказалась не готова к тому, что она закончится. Она смотрит на кольцо, которое они выбрали для Марлин, чтобы Доркас знала: пока оно на ее пальце, Марлин обязательно вернется. Это было обещание. Обещание, которое Марлин не нарушила, она просто больше не может его исполнить. Кольца нет на пальце. Марлин не может вернуться. И, глядя на кольцо, Доркас ощущает, как внутри снова оседает ледяная, ломкая уверенность, что она, как всегда, пришла слишком поздно. Не опаздывай, сказала тогда Марлин. А опаздывать — это все, что Доркас когда-либо умела. Она закончила войну ради человека, которого уже потеряла. Зачем? Какой во всем этом был смысл? В войне нет хороших людей. А теперь Доркас думает, что и вне войны их тоже нет. Уж точно не она, потому что, будь у нее выбор, она бы с радостью вернулась обратно, лишь бы снова быть рядом с Марлин. Все войны заканчиваются. Все до одной. Закончилась и эта. Война окончена, а Доркас осталась в мире без женщины, которую любит, и теперь не хочет ничего, кроме как начать новую.