Crimson Rivers \ Багровые Реки

Когда все дистрикты падут, придет время взять Святыню. Если спросить Аберфорта, он скажет, что это будет бойня. Благодаря Сириусу, Регулусу и Джеймсу, и немалая часть заслуги принадлежит Минерве, изменившей правила Святыни, когда стала главным распорядителем Игр, уже множество Святых подняли восстание. У Альбуса будут все его выжившие силы, добровольцы из дистриктов, готовые идти за ним, и даже часть самих Святых, сражающихся за обещанный лучший мир. Путь к Риддлу будет долгим и тяжелым, и когда он падет, если падет, то война остановится. Но все это не отменяет простого и жестокого факта, что многие погибнут. Дети, родители, семьи. Авроры, члены Ордена, те, кто просто оказался между ними. Можно ли называть победой то, ради чего придется столько потерять? Столько уже погибло. И Альбус — глупый, гордый Альбус — осмеливается смотреть Аберфорту в глаза и просить его не идти. Не ходи, сказал он. Два слова, тихие, надломленные, пропитанные болью лет. Отзвук давнего времени, когда Аберфорт, растоптав гордость, сказал их первым. Смотрел брату в глаза и умолял: не ходи. Пожалуйста, не ходи. Не делай этого. Не оставляй меня. Слишком часто в жизни Аберфорт видел, как его гордость рассыпается у ног Альбуса, и он больше не позволит этому случиться. Не теперь. Аберфорт терял снова и снова. Как и Альбус. Порой кажется, что кроме потерь — сестры, брата, дома, покоя, жизни без войны — их больше ничего не связывает. Потеря стала их общей кровью. Альбус потерял многое, возможно, даже больше, чем он, но Аберфорт не чувствует жалости. Никакой. Все сострадание в нем выгорело за годы, когда единственным родным существом было дерево, а домом место, откуда ушли все живые, и все же он не смог уйти сам. Жить среди призраков оказалось легче, чем жить в пустоте. Как смеет Альбус стоять здесь, в своей стальной клетке под землей, на железном троне, который сам себе выковал, и смотреть на творящуюся бойню, не чувствуя цены собственных решений? Нет, Аберфорт этого не потерпит. Альбус утратил многое, но Аберфорт все еще здесь, все еще его брат, и, если Альбус выбрал войну, пусть примет ее последствия. Все выборы имеют цену, говорил он. Что ж, пусть заплатит и сам. То, что случилось с Арианой, на нем. Ее разорвало взрывом. Осколки тела, обугленные останки — вот все, что осталось. Тех, кого можно, отправляют домой для похорон, для памяти. Ариану прислали в урне. Ей было четырнадцать. Альбус и Аберфорт похоронили ее вместе с деревом, чтобы она могла расти, как не успела при жизни. Если быть честным, часть Аберфорта жаждет того же конца. Не потому, что он ищет смерти, а потому, что смерть могла бы стать для Альбуса уроком. Или наказанием. Пусть ощутит цену своих решений. Ведь теперь единственные ставки для него — это победа и Аберфорт. И какая-то часть Аберфорта не хочет, чтобы у брата было и то, и другое. — Я пойду, — говорит он. Глаза Альбуса закрываются. — Аберфорт, прошу… — Ты можешь остаться здесь, Альбус. Сиди наверху, над всем. С высоты наблюдай. Орлиным взором, — он фыркает и качает головой. — Или, пожалуй, фениксовым. — Ты… стар, — говорит Альбус, открывая глаза. — Да, но война не различает стариков и юношей, — отвечает Аберфорт, удерживая взгляд брата. — Риддл знает, что ты жив. Ты цель. Если не убьет, то попытается использовать, чтобы добраться до меня, — голос Альбуса дрожит от напряжения. — Пусть попробует, — отзывается Аберфорт. — Что ему это даст? Мы оба знаем, что для тебя война важнее. Альбус молчит несколько секунд, потом отводит взгляд. Полвека прошло, а все еще больно. Все еще жжет. Он выбрал войну вместо брата давным-давно, и будет выбирать ее всегда. — Аберфорт, — хрипит он. — Я иду, — резко обрывает тот, не оставляя места для возражений. — Ты уже не тот, кем был. Мы оба не те. Если ты… — голос Альбуса ломается. — Абби, если ты пойдешь, ты можешь умереть. — Может быть. А может, и нет, — пожимает плечами Аберфорт, вставая с хрустом коленей. — Так или иначе, я иду. И когда будешь считать погибших в своей войне, вспомни обо мне, Альбус. Если ты сам не способен ценить эти жизни, то я заставлю тебя. — Ты хочешь наказать меня, — тихо говорит Альбус. — Кто-то должен, — отвечает Аберфорт жестко. — Я уже потерял сестру, — шепчет Альбус, глаза его блестят от слез. — Разве этого мало? Аберфорт оборачивается, идет к двери. И уже на пороге, не глядя, произносит: — Видимо, нет. Раз уж ты снова делаешь выбор, который может стоить тебе еще и брата. Он хлопает дверью. ~•~ Северус смотрит на карту Святыни, разложенную на столе Риддла. Его взгляд прикован к самому центру, к замку Риддла. Он всегда был сердцем Святыни — холодным, пещерным, почерневшим от гнили сердцем, тлеющим прямо посреди всего. Как символично. — Они вошли? — спрашивает Риддл, стоя у окна и глядя на замковые дворы. На его бедре висит пистолет. В последнее время он не расстается с ним даже тогда, когда в комнате только Северус. Теперь оружие есть у всех, кто обитает в замке, — у чиновников, что годами лизали ему сапоги, и у авроров, размещенных по всей крепости. — Они прорвались через охраняемый вход двадцать минут назад и через дистрикт Первый десятью минутами позже, — тихо отвечает Северус. Риддл негромко хмыкает. — Сколько им нужно, чтобы добраться до ловушек? Северус смотрит на карту, на красные кресты, отмеченные на улицах, окружающих замок со всех четырех сторон. Каждая метка обозначает ловушку, созданную когда-то для Игр, управляются они тем же зданием, из которого Игры вели долгие годы. Любое войско, которое сунется туда, обречено. Это те же самые Голодные игры, выпущенные на улицы Святыни, только без шанса на Победителя. — Если будут продвигаться с той же скоростью, не более часа, сэр, — говорит Северус. Сам он не ожидал, что финальная битва развернется так быстро. — Так скоро? — переспрашивает Риддл. — Авроры не выдерживают натиска, — признается Северус. — Сэр, нас катастрофически мало, потери… — Довольно, — перебивает Риддл. — Всем аврорам приказать отступить в замок и держать периметр, как только противник войдет в зону ловушек. Пусть ждут у внешней стены, но не возвращаются, пока враг не подойдет достаточно близко. Я хочу, чтобы они держали линию как можно дольше и убивали всех, кого смогут. — Да, сэр. — А ты отберешь несколько отрядов и приведешь сюда тех, кого я назову. Нехорошо. Совсем нехорошо. Этого Северус не предвидел и не готовился к такому повороту. Связаться с Альбусом нет никакой возможности. Он лишь коротко кивает: — А остальные? Риддл поднимает бокал вина, делает неторопливый глоток, не отрывая взгляда от окна. Его отражение в стекле пусто, как мертвая маска. — Пока ловушки активны, никто не дойдет живым. Пусть идут. — Да, сэр, — тихо произносит Северус, опуская взгляд обратно на карту. В самый центр. Самое опасное место. Сердце, неприступное снаружи. И все же… они идут. ~•~ Особенность сражений в том, что в них нет порядка. Все, что ты планируешь, или даже надеешься увидеть, почти наверняка пойдет не так. Можно иметь маршрут, план, схему, но все рухнет, и ты окажешься сбит с пути без возможности вернуться. Здесь кровь, смерть и боль. Здесь рождается травма. Здесь слишком легко потеряться. Слишком легко просто исчезнуть. Все говорят, конечно же, что будут держаться вместе. И каждый раз теряются. Теряются друг у друга из виду, разрываемые дымом, хаосом, неразберихой. Война повсюду, и удержаться на ногах в ней почти невозможно. Уже в первый час Регулус теряет Сириуса. Миг назад тот был рядом, двигался легко, уверенно, будто дома, а в следующий момент исчез. Просто исчез. И осознание этого — чистый, животный ужас. Многие потерялись, пока они пробивались к центру Святыни. Эффи и Монти были с ними и теперь их нет. Нарцисса, Родольфус и Алекто были неподалеку, но теперь их тоже не видно. Сириус и Лили шли с Римусом, Марлин и Доркас с Минервой и Поппи… кто знает, остались ли они все вместе, в этом аду? Регулус никогда не был оптимистом. Да и война не место для надежды. Война вообще не место, это событие, как катастрофа, как ураган, созданный руками человека и живущий дольше тех, кто его вызвал. И все же Джеймс всегда пытается искать в этом хоть какую-то светлую грань. И Регулус, как будто соревнуясь с ним, старается делать то же самое. Извечный вопрос: хочешь быть с ним, или быть им? Для Регулуса это всегда было и тем, и другим. Иногда — до сих пор. Особенно в такие минуты, когда сердце гудит от напряжения. Регулус хотел бы обладать силой Джеймса, смотреть на свет даже в кромешной тьме, а не тонуть в отчаянии. Если искать свет, то он здесь: Джеймс рядом. Тепло, жизнь, уверенность, все, что Джеймс несет с собой, все это здесь. Он жив, невредим, разве что в ссадинах и синяках, неизбежных после часов бегства и боя. С ними еще трое — Пандора, Барти и Алиса. Пятеро. Всего пятеро из всех, с кем они начинали. Маленькая потерянная группа, затерявшаяся в дыму и крови. Когда авроры начинают отступать, то это ведь должно быть хорошим знаком, правда? На улицах уже слишком много мертвых, слишком много боли. Отступление врага должно означать передышку, шанс. Регулус не верит. Есть тонкая грань между мужеством — верить, даже когда все безнадежно, — и наивностью, которая убивает. Джеймс часто балансировал на этой грани, и заканчивалось это редко хорошо, в лучшем случае разбитым сердцем, в худшем — чьей-то жизнью. Он не может быть другим, да Регулус и не хочет, чтобы был. Но сам он совсем иной. И если когда-то, еще меньше года назад, это казалось ему позором, то теперь уже нет. Именно его подозрительность, его осторожность, его недоверие ко всему хорошему на свете спасают их пятерых. Он успевает завести их в узкий переулок буквально за три минуты до того, как все, что уже было адом, становится еще хуже. Война не бывает тихой. Это всегда выстрелы, крики, взрывы. Все это было, пока авроры не ушли. А теперь — тишина. Регулус обычно любит тишину. Но не эту. Эта тишина злая. От нее звенит в ушах, по коже бегут мурашки. Она никогда не длится долго. Издалека раздается чудовищный, пронзительный визг, а за ним звуки, от которых Регулус едва не теряет дыхание. Хриплые рычания, рвущиеся в унисон с мерзким, влажным треском, будто мясо сдирают с костей. Кто-то где-то захлебывается криком и стоном. Инстинктивно все в переулке прижимаются к стенам, замирают, не двигаются. Они не шевелятся. Они не дышат. Регулус встречает взгляд Джеймса и держит его, не отводя глаз, пока низкий, зловещий гул приближается все ближе. Они все слышат это — тяжелое, рваное дыхание, как у огромного зверя. И почему-то Регулусу становится спокойнее, когда он просто смотрит на Джеймса, видит в его глазах ту самую любовь, которую тот обещал накануне, любовь, что пронесет их через все это. Она есть. Прямо здесь. И если Регулус умрет, он благодарен, что именно это будет последним, что он увидит. Он только надеется, что Джеймс успеет понять, что она взаимна. Издалека вновь доносится крик, и шаги чудовища останавливаются. Они слушают, как оно уходит прочь, как вместе с ним стихает низкое рычание охоты. Регулус закрывает глаза, выдыхает дрожащим, облегченным вздохом. А затем новое приближение. С противоположного конца переулка, совсем рядом. Регулус резко оборачивается, и едва не смеется, когда видит, кто это. Почти смеется. Рита, черт бы ее побрал, Скитер. Она замирает, как только видит их. Да, их — последних людей, которых она хотела бы встретить, когда смерть стоит так близко. Замерла, как раненая добыча перед волками, голодными, готовыми броситься. Регулус знает, что были Святые, которые не понимали, насколько все это было неправильно. Были те, кому выжгли разум, кто не осознавал, во что вовлечен, и к чему прикасается. Были даже те, кто никогда не желал зла. Взять хотя бы Хьюи — спонсора, который всегда стремился к добру. Когда настало время, он поступил правильно. Он и сейчас где-то там, делая выбор, правильный выбор. Даже Слизнорт, после всего, что совершил, в итоге сделал то, что следовало, и теперь помогает Фениксу, не храбрый, но и не прячущийся. Минерва тоже Святая, тоже запятнавшая руки во имя «высшей цели», и все же она борется. Всю эту войну она борется, и, если подумать, сделала для нее больше, чем тот, кто приказал ей воевать. Но были и другие. Те, кто знал, и все равно продолжал. Те, кому было все равно. Или кому это нравилось. Рита одна из них. Регулус видит это по глазам, полным страха, — страха человека, которого догнали собственные грехи. Она знает. Регулус медленно выпрямляется. Поднимается во весь рост. Смотрит прямо на нее. У нее слезы на лице, платье изодрано, ногти сломаны, один каблук отломан, и она еле держится на ногах. Светлые кудри растрепаны, грудь вздымается от сбившегося дыхания. Она мечется взглядом между ними, осознавая, что они стоят молча, неподвижно, как группа, живущая тишиной. У них есть оружие, но стрелять они не собираются. Пандора поднимается рядом с ним медленно, плавно, с почти хищной грацией. Она тренировалась и тренировалась, но никогда не убивала вот так, в упор, своими руками. Сейчас же в ее взгляде появляется что-то новое, решительное. Регулус помнит, как Пандора ненавидела Риту, та была воплощением всего, чему Пандора противилась. Да, они обе Святые, но Пандора всегда думала о людях; она хотела ту должность, что у Риты, чтобы хоть что-то изменить, чтобы отдавать дань погибшим, относиться к трибутам с добротой, которой они заслуживали. Пусть заблуждалась, но была искренней. Пандора тянет руку к Регулусу — не к его ладони, там что-то сжато, — просто рядом. Она всегда любила держать за руки, но не сейчас. Не в этот раз. Рита сглатывает и тихо шепчет: — Не убивайте меня. Прошу. Я хочу жить. Пожалуйста. Пандора не моргает. — Умри, думая о тех трибутах, что просили о том же, — говорит она спокойно. Ее рука мгновенно закрывает рот Рите, и другой рукой она вонзает кинжал Беллы, взятый у Регулуса, в бок ее шеи. Рита дергается, глаза вылезают из орбит, но Пандора резким движением вырывает клинок обратно. Легко, почти нежно, опускает тело на землю, держит рот закрытым, пока та не перестает хрипеть. Потом тишина. Тело обмякает, голова бессильно клонится набок. Пандора аккуратно вытирает кровь с кинжала, чтобы Регулусу не пришлось смотреть, и возвращает его. Молчание. Все смотрят на мертвое тело. — Четыреста семьдесят семь, — тихо произносит Регулус. — Что? — спрашивает Пандора. — Ее дни были сочтены еще после интервью Победителей — Джеймса и меня, — бормочет Регулус, чуть склоняя голову, глядя на нее с холодным удовлетворением. — Я вел счет. У нее вышло четыреста семьдесят семь. — На четыреста семьдесят шесть больше, чем она заслуживала, — горько бросает Пандора. — Как думаешь, что там, снаружи? — хрипло спрашивает Барти, глядя в темную улицу. — Что происходит? Алиса выдыхает, голос дрожит: — Авроры отступили. Они бросили Святыню, и тех, кто был с нами, и тех, кто нет. Там слишком тихо. — Не могли все погибнуть так быстро, — шепчет Джеймс. — Не все сразу. Они где-то прячутся. — Прячутся, — откликается Регулус. — Там что-то есть. Пандора откидывает голову к кирпичной стене, нахмурившись. — Риддл использует все, что сможет, чтобы не дать нам добраться до замка. Авроры, видимо, были последним рубежом. Если они ушли, значит, впереди что-то еще. И пройти через это будет нелегко. — Или невозможно, — тихо добавляет Алиса. — Великолепно, — ворчит Барти. — Поставлю, что это что-то из арсенала Голодных игр. — Барти! — восклицает Пандора, резко поднимаясь и обхватывая его лицо ладонями, заставляя его моргнуть от неожиданности. — Ты гений! Я бы тебя поцеловала! — Разрешаю, — усмехается Барти. — Не стесняйся. Она целует его в лоб, отступает и улыбается ему так ярко, что он едва удерживается от того, чтобы не засиять в ответ. — Не совсем то, что я имел в виду, — бурчит он, — но я не против. Только почему я, собственно, гений? — Потому что, думаю, это действительно что-то созданное для Игр, — шепчет Пандора, глаза горят. Она говорит быстро, увлеченно, раскачивая голову Барти, будто забыв, что держит его лицо. — Почему бы Риддлу не использовать их технологии? Но это можно обойти, в Играх всегда есть Победитель. — Правда? — язвительно тянет Алиса, приподнимая бровь. — Я знаю, — смущенно признается Пандора, — вы трое и так это понимаете. Но я к тому, что каждое создание в Играх было побеждено хоть раз. Потому что они так задуманы. А сейчас, вероятно, все сделано иначе, чтобы убить каждого, кто встретится на пути. Но это все равно спроектировано. Значит, им кто-то управляет. — Да, Пандора, мы знаем, — медленно говорит Джеймс. — Риддл, верно? — Он не умеет. Он отдает приказы, но все арены Игр контролировались из одного места. Алиса моргает. — О, черт. — Именно, — глаза Пандоры вспыхивают. — Если я доберусь до того здания, до комнаты распорядителей Игр, я смогу использовать пульты и уничтожить все конструкции. Тогда дорога к замку будет открыта. Останется прорваться через авроров, и все. До Риддла рукой подать. — Пандора, ты гений, — говорит Регулус, и Пандора улыбается ему. — Ты уверена, что справишься? — Она уже работала с пультами, — добавляет Джеймс с мягкой улыбкой. — Если доставим ее туда, она нас проведет. Только один вопрос, где это вообще? Я не имею ни малейшего представления, как туда дойти. — Все в порядке, — отвечает Пандора уверенно. — У меня преимущество. Это мой дом. Мне нужно идти туда. Все, как один, поворачиваются туда, куда она показывает — прямо к выходу из переулка. В ту сторону, откуда доносится рев зверя. Потому что, конечно. А как же иначе? ~•~ Доркас бросается на землю перед Марлин, тянет руки к ее лицу, удерживая его дрожащими ладонями. Грудь Марлин ходит ходуном, глаза расширены от ужаса, дыхание сбивается на судорожные вдохи. — Я не могу, я не могу, я не могу, — повторяет она, бьется спиной о столб, не в силах вдохнуть. — Они же… — Они не настоящие, — перебивает Доркас, сжимая ее лицо сильнее, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Марлин, они не настоящие. Ты видела, во что они превращаются, когда люди не стреляют. — Но вдруг… вдруг хоть некоторые из них… вдруг… — Нет, — твердо говорит Доркас. — Обещаю тебе, что нет. Марлин рыдает, задыхаясь: — Я не могу… не могу, я просто не могу… — Ладно, — шепчет Доркас, глотая комок в горле. Она наклоняется ближе, прижимает лоб к ее лбу. — Ладно, тебе не нужно. Я разберусь сама. Хорошо? Я все сделаю. — Они идут, — выдавливает Марлин, дрожа. — Тсс, — тихо говорит Доркас, откидываясь и поднимая оружие. — Закрой глаза. Просто закрой глаза, милая. Марлин закрывает глаза, и не открывает. Доркас поворачивается. В горле встает ком, когда она слышит быстрый топот маленьких ног и видит, как из-за угла выбегает целая стайка детей, едва достающих ей до бедра. Они плачут. Кричат. Зовут родителей. Молят о помощи. Доркас поднимает дрожащие руки, сжимая пистолет, и начинает стрелять. Она уже видела это. Своими глазами. Видела, как эти детские обличья меняются, стоит кому-то замешкаться, не выстрелить вовремя. Мгновение и они взрываются изнутри, сбрасывая кожу, как покров, превращаясь в огромных, безкожих чудовищ с пастями, полными зубов. Она видела, как головы тех, кто колебался, отрывали одним движением. Ведь как можно нажать на курок, когда перед тобой дети? Даже если это только иллюзия. Лучший способ бороться с ними нашли быстро, это минировать улицы и бежать, давая тварям самим наступить на ловушки. Но не все срабатывали. Многие чудовища прорывались сквозь щели. И тогда оставалось стрелять. Стрелять в детей. Не все могли. И потому так много мертвых. Может быть, если бы не Марлин, Доркас тоже бы не смогла. Хуже всего то, что, когда стреляешь, они падают как дети. И Доркас не знает. Никогда не узнает. А вдруг один из них, хотя бы один, был настоящим? Она знает, что нет. Знает, но что-то внутри нее восстает против этого знания, будто тело и душа не готовы принять такую правду. Потому что ничто, ничто на свете не сравнится с этим. Риддл, должно быть, считает это тонкой шуткой. Ведь разве не тем гордилось восстание, что они не убивают детей? И теперь он обернул это против них. Превратил милосердие в оружие. Доркас опускает оружие, едва может дышать. Глаза жгут, желудок сводит. Она резко разворачивается, бросается к Марлин, хватается за ее лицо дрожащими руками. — Не смотри, — хрипит она. — Вставай. Пойдем, слышишь? Не смотри. Марлин не смотрит. Доркас ведет ее прочь сквозь переулки, петляя короткими тропами, следя за каждым шорохом, вслушиваясь, не появятся ли еще дети. Они пробираются по узкой улице, ныряют в заброшенную лавку, и, услышав странные звуки снаружи, прячутся за прилавком, затаив дыхание. И тут… — Не кричи, — только и успевает услышать Доркас, прежде чем чья-то рука закрывает ей рот, глуша инстинктивный вопль. Рядом Марлин переживает то же самое. Но страх спадает быстро, они оборачиваются и видят Сириуса и Лили. Те держат по пальцу у губ, прося тишины. Секунду спустя Лили отнимает ладонь от рта Марлин, а Сириус от лица Доркас. — Кричать плохая идея, — шепчет Сириус, бледный, как смерть. — Дети? — выдыхает Доркас. Лили хмурится. — Какие дети? — Вы… не видели?.. — Доркас запинается, потом глотает. — Неважно. — Там… есть что-то, — тихо говорит Сириус, все еще дрожа. — Оно с арены Эммелины, кажется… Доркас моргает. — О, черт. Значит, без детей. — Что? — спрашивает Лили. — Это… разделено зонами, — бормочет Доркас, закрывая глаза и мысленно рисуя карту. — Дети были в четырех кварталах к северу от замка Риддла. Мы пошли на запад, чтобы обойти, потому что прямой путь невозможен. Он нас запер. Здесь что? — Я… не знаю, как это называется, — сипло отвечает Сириус. — В ее Играх это использовали недолго. Слишком… эффективно убивало. А им нужны были убийцы, а не просто смерть. — Эта смоляная дрянь? — морщится Марлин, и Доркас вздрагивает вместе с ней. Да, та самая «смоляная дрянь», как сказала Марлин: густые черные лужи, похожие на смолу, только живые. Они текли по стенам, просачивались из деревьев и тел, ползли по земле. Стоило им коснуться кожи, и все. Они пожирали. Сириус сглатывает. — Да. Смоляная дрянь. — Эй, — тихо говорит Марлин, касаясь его руки. — Что случилось? — Римус, — хрипит Лили. — Мы… все бежали вместе, от нее. Нас разделило, мы потеряли Римуса, Эммелину и Родольфуса. — Мы искали их, — говорит Сириус, голос срывается, глаза безумные. — Искали повсюду, но не нашли. Оно… оно поглощает людей целиком. Просто глотает, и все. Они исчезают. Мы не можем их найти. Мы… — Нет, — резко перебивает Доркас. Сириус и Лили на грани, и кто-то должен их удержать. — Послушайте. С ними все в порядке. Они опытные, умные. Если их здесь нет, то значит, они ушли. Наверняка у них есть цель, и нам нужно идти за ними. — Но, как ты сказала, — упрямо говорит Лили, — мы не можем добраться до замка. Значит, и они не могут. — Я не про замок, — отвечает Доркас. — До замка никто не доберется, пока эти ловушки не будут уничтожены. Сириус моргает, потом еще раз. Лицо у него проясняется. Он тихо выдыхает: — О, конечно. Комната распорядителей Игр. — Именно, — подтверждает Доркас. — Значит, нужно вернуться. Через этот сектор не пройти, слишком опасно. Мы с Марлин знаем, как обойти. — А что за сектор вы только что покинули? — спрашивает Лили, готовая к бою, руки уже на оружии. Доркас замирает, встречает их взгляды, тяжело сглатывает и тихо говорит: — Верно. Сейчас я объясню вам насчет детей. ~•~ — Флимонт! Флимонт! — кричит Юфимия, яростно вырываясь из рук Поппи, которая изо всех сил пытается удержать ее, оттащить назад, но Юфимия бьется, словно стихия, не знающая преград. — Юфимия, остановись! — рявкает Поппи, обхватывая ее за плечи и резко дергая назад, прижимая к кирпичной стене ближайшего здания. Грудь Юфимии судорожно вздымается, глаза полны ужаса. — Флимонт. Они забрали его, Поппи. Засунули в фургон и… — Да, я знаю, — резко перебивает Поппи. — Они забрали Минерву, Аллекто, Нарциссу и Аберфорта тоже. Похоже, они прочесывают весь район. Одних убивают, других хватают, а мы стараемся не попасться им или той огромной змее, что ползает по улицам и убивает одним только взглядом. — О, — выдыхает Юфимия, голос срывается. — Так вот почему так много мертвых, хотя авроры вроде бы отступили? Поппи коротко кивает. — Одного взгляда достаточно. Но только если встретиться глазами. На тело смотреть можно, на чешую тоже. Главное не смотреть ей в глаза. Так что голову не поднимай. — А если просто застрелить ее? — шепчет Юфимия, мгновенно опуская взгляд в землю. По спине пробегает холодок, потому что она ненавидит змей. На ее арене они тоже были. — Пули отскакивают от чешуи. Ее невозможно убить, — устало отвечает Поппи. — Тогда как вернуть остальных? — спрашивает Юфимия. — Сейчас главное — остаться в живых. Больше мы ничего сделать не можем, — говорит Поппи жестко, с нажимом. — Все, что нам известно наверняка, это то, что они живы. Слышишь? Они живы. Правда в том, что они вовсе не знают, живы ли те на самом деле. Юфимия смотрит вниз, не в силах перевести дыхание. Перед глазами все еще стоит момент, как группу авроров уводит ее мужа — мешок на голову, руки за спину, грубые движения, и вот его уже кидают в фургон. Она не успела. С самого начала их разделили, они искали друг друга, искали хоть кого-то из своих детей, и первым, кого она увидела, был он. И в ту же секунду она его потеряла. Она должна вернуть его. Должна. Это не может быть последний раз, когда она видела его живым. Не может. ~•~ Джеймс никак не ожидал, что «звери» окажутся во множественном числе, да, похоже, и никто не ожидал. Они ведь слышали только одного. Поэтому, когда на них налетает целая стая существ, похожих на помесь гигантской собаки и пираньи — а под «пираньей» Джеймс имеет в виду зубы, чертову прорву зубов, — это становится настоящим шоком. В какой-то момент Алиса оказывается в смертельной опасности прижатая к стене, с чудовищем, готовым прыгнуть. Джеймс не раздумывает ни секунды, бросается на них, сбивает с ног, разворачивается на спину и упирает ствол пистолета в грудь твари, когда та нависает над ним, рыча и клацая пастью в считанных сантиметрах от его лица. Алиса под ним хрипит, придавленная его телом. Джеймс стиснув зубы нажимает на курок, и не отпускает, пока зверь не обмякает. Он с усилием сталкивает тушу в сторону, потом поспешно скатывается с Алисы и протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. Она отмахивается, бросает на него взгляд, полный раздражения, и встает сама. Джеймс уже готов был расстроиться, впасть в уныние от происходящего, но чудовище, рухнувшее секунду назад, внезапно снова поднимается. Не на них, нет. Оно идет к остальным. А потом Джеймс видит невозможное. Эти твари, по отдельности уже ужасные, начинают сливаться. Он никогда не видел ничего подобного, как мышцы и кожа срастаются, сливаются в одну гигантскую массу, превращаясь в гору из плоти, увенчанную ртами и зубами не только на голове, но и в самом центре чудовищного тела. Они могут только бежать. И Джеймс думает, что, пожалуй, логичнее было бы, если бы именно он оказался отрезан от остальных. Не из-за ноги, с фиксирующим приспособлением он может бежать, это не проблема. И не из-за страха перед огнем — да, каждый взрыв выбивает из него дух, мир вокруг пылает, но все происходит так быстро, что мозг просто переключается в режим выживания. Помогает и то, что Сириус снова дал ему наушники, и то, что Джеймс одет так, что почти не чувствует жара. Дело не в ранах и не в страхах. Просто он не может представить, чтобы это случилось с кем-то другим. Тем более с Регулусом. Когда Барти падает, Регулус срывается. Совсем. Даже Джеймс не успевает опомниться, как Регулус уже в панике кричит имя Барти, визжит тонко, отчаянно, и несется прямо на зверя. На того самого зверя, что навис над Барти и… съедает пистолет, из которого тот стреляет, вместе с рукой. Это одно из самых отвратительных зрелищ, какие Джеймс когда-либо видел. Регулус вонзает в спину тварюге кинжал Беллатрисы, тянет лезвие вниз, разрезая ее изнутри. Существо взвывает, дергается, поднимается и резко разворачивается, пытаясь сбросить его. Регулус падает, катится по земле, но не выпускает кинжала и оказывается рядом с Барти. Джеймс, Пандора и Алиса были по другую сторону чудовища, и теперь оно идет прямо на них, бешеное, ревущее. Между зубов, проросших в его брюхе, виднеется остаток Барти — обглоданная кость, кровь, мясо. — Регулус! — кричит Джеймс, пятясь, пока Пандора и Алиса хватают его за руки и тянут назад. — Регулус! — Все, все, я с тобой, — бормочет Регулус, скользя в крови Барти, подхватывая его. Голова Барти безвольно болтается, глаза стеклянные. Они оба бледные, залитые кровью, но Регулус будто не замечает этого, он обнимает его за плечи и начинает тянуть, волоча подальше. — Регулус! — снова зовет Джеймс, сорвавшимся голосом. Алиса и Пандора кричат на него, тянут его прочь, заставляя бежать. Зверь теперь преследует их, а не Регулуса и Барти. — Беги! Я должен его спрятать, иначе он истечет кровью! — кричит Регулус. — Джеймс, беги! И Джеймс бежит. Ненавидит себя за то, что уходит в противоположную сторону, но бежит. Потому что, если чудовище идет за ним, то значит, оно не идет за другими. Может быть, Регулус успеет. Может быть, у него будет шанс спасти Барти. ~•~ Сириус идет осторожно, прямо рядом с Марлин, стараясь не задеть ни одной мины, выходя из этого сектора. Доркас и Лили идут впереди, у них есть подготовка, они умеют определять и обходить мины, хотя пока не наткнулись ни на одну. Их разделяет расстояние и это становится проблемой, когда фургон с визгом тормозит между ними. Авроры выскакивают наружу. — Бежим! — кричит Лили. — Марлин! — откликается Доркас, и все разбегаются в разные стороны. Силы неравны, их слишком мало, чтобы сражаться, поэтому остается только одно — бежать. Сириус несется за Марлин в узкий переулок, потому что улицы с минами слишком опасны. Но переулок оказывается тупиком. — Черт, черт, черт, — выдыхает Марлин. — Доркас… — Она убежала. Лили и Доркас убежали, значит, с ними все будет в порядке, — отвечает Сириус. Он видел, как они уносились вперед, авроры за ними так же, как за ними самими. — Если кто и сможет выбраться, то они. Доркас знает Святыню. — Да… да, — Марлин кивает, тяжело дыша, будто заставляя себя поверить. — А мы, выходит, в заднице? Сириус окидывает взглядом стены, потом, вспомнив брата, поднимает глаза вверх. Хрипло смеется: — Кажется, у меня есть идея. Пять минут спустя Сириус и Марлин пробираются через окно, ведущее на пожарную лестницу. Квартира пуста. Сириус прячется у окна, наблюдает, как авроры осматривают переулок и уходят. Через несколько минут слышен звук уезжающего фургона — шины по щебню, ругань, тишина. — Лили и Доркас ушли, — шепчет Сириус. — Надо встретиться с ними, — говорит Марлин. Сириус кивает, поднимается. Они решают двигаться через здание, потому что возвращаться на улицу слишком опасно. — Как думаешь, что это было? Они ведь… не пытались нас убить. — Нет, им нужно было нас схватить, — бормочет Сириус, хмурясь и выходя с Марлин в коридор. Они направляются прямо к лестнице, ведущей на первый этаж. — Мы ведь не единственные, кто здесь, Марлин. Есть протестующие из Святыни, люди из дистриктов, Феникс… Что, они всех собирают в кучу? — В этом секторе почти никого не осталось, — тихо отвечает Марлин, и голос ее звучит глухо, словно чужой. — Эти… дети… то, как Святыня создавали тварей… Сириус, они перебили почти всех здесь. Мы даже не знаем, выбрались ли Минерва и Поппи, они потерялись еще до того, как авроры ушли. — Все живы, — выдыхает Сириус сквозь стиснутые зубы. Он не позволит себе верить в обратное. — Все живы. Мы живы. Все хорошо, Марлин. Все хорошо. — Да, Сириус, конечно, — шепчет она. Сириус тяжело вздыхает, тянется к двери лестничного пролета, берет за ручку, толкает… — Да чтоб тебя… Есть вещи, с которыми Марлин и Сириус могут справиться, и справятся, не задумываясь. Но, выходя из лестницы прямо под прицел девяти стволов, направленных на них, они понимают. Что это не тот случай. Одно неверное движение и они мертвы. Сириус тянется к оружию, пальцы едва дрожат, но он заставляет себя не стрелять. Рядом Марлин делает то же самое. — Оружие на землю, — произносит аврор. — Медленно. Без резких движений. Сириус кусает щеку изнутри, медленно опускает пистолет, и Марлин повторяет за ним. Аврор подходит ближе, упирает дуло в его висок. — Так. Идешь со мной. Опал, следи за МакКиннон. Дернется — стреляй. Поняла? — Так точно, — сухо отзывается девушка. — Эти двое наши билеты отсюда. Но мне все равно, живыми или мертвыми мы их доставим к Лорду Риддлу. Сейчас свяжусь с Гатри. Держите их на коленях, пока не получим разрешение на выезд. Если дернутся, то стреляйте. Сириуса и Марлин ставят на колени посреди вестибюля, руки за голову. Слишком много стволов, слишком мало шансов. Да, они могли бы отбиться, если бы застали их врасплох, но сейчас это невозможно. Сириус встречается взглядом с Марлин, в ее глазах злость, отчаяние и та же безысходность. И он понимает, что они в полной заднице. ~•~ Когда они доходят до нужного здания, они ожидают сражение. Но нет. Лили видит следы боя — кровь, следы от выстрелов, разбитые стены, — но Доркас не ищет обходных путей. Она не лезет через гараж, не крадется по лестницам. Она просто идет вперед. Лили понимает ее: она сама бежит ради Римуса, ради Сириуса, ради Марлин, ради всех, кто ей дорог. Подниматься на лифте сейчас кажется почти смешным, это слишком долго. Они стоят рядом, плечом к плечу, пистолеты наготове, ждут. Секунды тянутся мучительно медленно. Они смотрят друг на друга: одна тревога на двоих, одна решимость. Лили про себя повторяет: Римус жив. Снова и снова, как заклинание. Она вспоминает правило Сибиллы о троичности — трижды она уже думала, что потеряла его. Больше не потеряет. Не может. Он жив. Он где-то там. Только… она ведь не знает. Не по-настоящему. И именно это незнание — самое невыносимое. Она знает это лучше всех. В зале распорядителей Игр — там, где, похоже, сосредоточены все авроры, — бой все еще идет. Логично, что, если отсюда управляют ловушками, то Риддл будет защищать это место до последнего. Люди здесь есть, но большинство из них мертвые. Те, кто жив, это не те, кого Лили искала. Не Римус. Не Родольфус. Не Эммелина. Не Марлин. Не Сириус. Нет. Здесь Джеймс, он держит кого-то, прижимая к стене, а рядом Алиса избивает пленного с такой яростью, что у Джеймса на миг дрожит взгляд. А у пульта управления стоит Пандора — напряженная, сосредоточенная, кулаки сжаты до белых костяшек. — Говори, сука, пароль! — рычит Алиса, и ударяет снова. Человек, которого держит Джеймс, почти не держится на ногах — в крови, в синяках, едва дышит. Все сливается, смазывается, дрожит от адреналина. — Что здесь происходит? — громко спрашивает Доркас, шагнув вперед. Лили идет за ней, живот сжимается от тревоги. Джеймс смотрит на них с облегчением. — Мы пытаемся уничтожить все, что Риддл создал. Доркас, вокруг его замка, весь периметр. Никто не может пройти. Люди все еще там, заживо горят. Мы должны остановить это. Но… — Но этот мелкий ублюдок не хочет говорить пароль! — срывается Алиса, встряхивая кровавую руку. — Лили, иди сюда, — говорит Доркас, и Лили подчиняется. Они присаживаются перед пленным, Доркас осторожно поднимает его голову. — Ты знаешь, кто я? — Доркас Мидоус, — хрипит тот. — Мы учились вместе. В семь лет были в одном классе. Пауза. Брови Доркас сдвигаются, потом она произносит: — Кэсселбери. Сандри Кэсселбери. Помню. — Ты тогда уже хотела быть стилистом, а я распорядителем Игр, — слабо усмехается Сандри, кровь течет по щеке. — Осторожнее с желаниями, да? — Некоторые мечты сбываются, — горько отвечает Доркас, чуть улыбаясь. — Слушай, Сандри, это моя подруга, Лили. Она медик. Она может помочь тебе. Глаза Сандри наполняются слезами. — Правда? Ты… вы не убьете меня? — Конечно нет, — мягко говорит Доркас. — Мои друзья просто… чересчур целеустремленные. Но я не позволю им причинить тебе вред. — Спасибо, — шепчет Сандри, захлебываясь. — Спасибо, Доркас. — Все, что тебе нужно, — продолжает она спокойно, — это сказать пароль. Скажи нам, Сандри, и все закончится хорошо. — Я… не могу, — стонет он, лицо искажается. — Риддл держит мою семью в заложниках. Если ловушки отключатся, он убьет их. Я не могу. — Черт, — выдыхает Джеймс, и Лили чувствует, как у нее поднимается тошнота. Доркас смотрит на Сандри долго и бесстрастно. Потом выдыхает. — Дело в том, Сандри, что моя девушка там, снаружи. Женщина, которую я люблю. И я не позволю себе опоздать снова. Так что мне нужен пароль. Сейчас. — Доркас, пожалуйста… — рыдает Сандри. — Есть два пути, — тихо произносит Доркас, голос мягкий, почти ласковый, но от этого только страшнее. — Первый, я попрошу мою подругу подлатать тебя, чтобы я могла избить тебя снова. И снова. И снова. Я не такая нежная, как она. — Она кивает в сторону Алисы. — Лили умеет удерживать людей живыми. Так что у нас получится собственная маленькая война: я буду стараться убить тебя, а она не дать умереть. Круг за кругом. И поверь мне, Сандри, у нас хватит сил. Мы можем продолжать очень, очень долго. Лили понимает, что это не просто угроза. Сандри долго не выдержит, по дыханию видно: ребро сломано, возможно, внутреннее кровотечение. Но Доркас не остановится, если речь идет о Марлин. — Или второй путь, — продолжает Доркас, — ты скажешь пароль. Мы доберемся до замка и спасем твою семью. Сандри, мы можем их спасти. Разве ты не хочешь? — А если не сможете? — сипло спрашивает Сандри. — Риддл сказал, что как только ловушки отключатся, то они умрут. Моя мама… ты помнишь ее? Ты смеялась, когда я сделал для нее поделку из макарон. Все выбрали Победителей Голодных Игр, или самого Риддла, а я выбрал ее. Она мой герой. Всегда была. Она все, что у меня есть. Я не могу рисковать ею. — Как ее зовут? — спрашивает Доркас, беря его за руку, голос мягкий, лицо полное сочувствия. — Оливия, — отвечает Сандри. — Ее зовут Оливия. Лили чувствует, как что-то ломается внутри. Символ мира — оливковая ветвь — и вот, как безжалостно Доркас ее ломает. — Пандора, — спокойно говорит она, — попробуй «Оливия». — Нет! — взрывается Сандри, в панике дергается, кричит, рыдает, и этим сам выдает пароль. — Нет! Нет, прошу! — Есть! — выкрикивает Пандора. Сандри борется, но сил почти нет. Алиса оглушает его точным ударом, и он безвольно оседает в руках Джеймса. Тот осторожно опускает его на пол, лицо искажено болью. Лили кладет руку ему на плечо. Они остаются так — просто рядом, в тишине. Алиса, Доркас и Пандора уже двинулись дальше, но Лили и Джеймс остаются. Именно поэтому они все еще стоят там, когда из рации, валяющейся возле одного из мертвых, прорывается треск помех и голос: — Прием, Гатри. Юнит один-два-пять запрашивает свободный коридор через сорок пять–двенадцать. Нас задержал приказ об отступлении, но у нас двое заложников, которых требует Мастер Риддл. Дадите разрешение на выдвижение? Джеймс и Лили переглядываются, затем синхронно оборачиваются к Доркас, Алисе и Пандоре. Долгое мгновение никто не произносит ни слова. Напряженная тишина отдается эхом между стен. — Пандора, — очень осторожно говорит Доркас, — подожди секунду. — Доркас, там снаружи люди, — шепчет Пандора, хмурясь. — Чем дольше я тяну, тем больше их может погибать. Уже гибнут. — Просто… — Доркас сглатывает, и все смотрят на нее. Каждый, ожидая решения. Она так напряжена, что кажется, будто сломается пополам в любую секунду. — Мы не знаем кто… просто, если мы… если очистим проход, а это… Это могут быть Марлин. Сириус. Кто угодно. Если их увезут… — Гатри, прием, — вмешивается настойчивый голос. — Вы меня слышали? У нас МакКиннон и старший Блэк. Дадите разрешение на выдвижение? Никто не дышит. Через миг Джеймс рывком поворачивается к рации, хватает ее, и, несмотря на шипение Доркас: — Джеймс, что, черт возьми, ты… Он прочищает горло, поднимает ладонь, заставляя ее замолчать, щелкает кнопкой и спокойно говорит: — Это Мердок. Нахожусь с Кэсселбери под командованием Гатри. Они заняты ситуацией. Ваши координаты? Следует долгая пауза. Затем: — «Диллмар Сьютс», в лобби. Заложники окружены и готовы к транспортировке, как только будет разрешение. — Безопасны? — спрашивает Джеймс. — Связаны? — Держим под прицелом, — следует ответ. — Понятно, — говорит Джеймс, потом оглядывает своих, выпрямляет плечи и снова нажимает кнопку. — Оставьте по одному на каждом заложнике. Остальным проверить все окна и замки в непосредственной близости. — Сэр? — Приказ Гатри. Кэсселбери даст добро, как только задача будет выполнена. — …Так точно, сэр. Рация щелкает. Все уставились на Джеймса. — Э-э, — неловко произносит Джеймс, — возможно, я прихватил кое-какие знания, пока сидел в замке Риддла. Насколько я понял, Мердок это высокопоставленный аврор, так что… я просто сыграл роль. Все, что нужно Сириусу и Марлин, это правильный момент, да? Они либо сбегут, либо… Рация снова трещит, и сквозь помехи рвутся выстрелы и крики: — Прием, юнит один-два-пять скомпрометирован, запрашиваем немедленную поддержку! Заложники неустойчивы и нападают! Нам нужно… Раздается хрип, рация снова щелкает. Все замирают, Лили переминается с ноги на ногу. Джеймс прав, что если дать шанс, Марлин и Сириус справятся. Лили почти уверена, что это двое из самых опасных людей на свете, но от этого ей не легче. Она слишком о них заботится, слишком сильно их любит. И не она одна: Алиса с Пандорой застыли, не дыша, а Доркас и Джеймс висят на тонкой ниточке отчаянной надежды. Еще один щелчок, и Сириус говорит: — Джеймс, я в последнее время говорил тебе, как сильно тебя люблю? Джеймс срывается на грубый смешок и склоняет голову, и вся напряженность разом уходит из него. Доркас шумно выдыхает и отворачивается, дрожащими руками уводя волосы с затылка. Алиса и Пандора одновременно стонут с облегчением, Лили смеется беззвучно, глаза щиплет. — Это никогда не лишнее, Сириус. Никогда, — сипло отвечает Джеймс, моргая и глядя на рацию. — Я тоже тебя люблю. Вы в порядке? — Да, я в порядке. А ты? — Теперь лучше, когда знаю, что ты жив. Марлин? — Она как раз… — раздается громкий взвизг и глухой треск. Сириус хохочет. — Неважно, закончила. Да, все нормально. Уже идем к вам. Передавай привет. — Привет, Джеймс, — через мгновение говорит Марлин. — Доркас… — Марлин, — выдыхает Доркас, будто возникает из воздуха у локтя Джеймса, глядя на рацию во все глаза, руки все еще дрожат. — Ты в порядке? — В порядке, — успокаивает она. — Похоже, вы добрались туда, куда мы стремились, и по пути нашли Джеймса? — На самом деле они уже были здесь, когда мы пришли, — вмешивается Лили. — Лили, — шепчет Сириус, — ты… Римус… — Нет, — мягко отвечает Лили, игнорируя ноющую боль в груди, потому что Римус жив. Жив и точка. — Его здесь нет, но он… мы найдем его, Сириус. Ладно? Обязательно. Сириус издает звук, похожий на всхлип, но вслух говорит только: — Да, я знаю, что найдем. — А Эммелина? — спрашивает Марлин. — Родольфус? — Эммелина была с вами? — требует Алиса, подаваясь вперед и впившись взглядом в рацию. — И Родольфус? — добавляет Пандора, не отрываясь от пульта, но в голосе надежда. Марлин тяжело вздыхает: — Были с нами, но мы потеряли друг друга. — Джеймс, ты видел Регулуса? — спрашивает Сириус; голос натянут, и сердце Лили сжимается. Джеймс сглатывает: — Видел. Мы были с ним. Я, Пандора, Алиса и Барти. Барти сильно досталось, Сириус, это было очень плохо. Регулус ушел от нас, утащил его, чтобы помочь. Я не… нас гнало это чудовище… штука… мы не смогли… я не смог… — Но он был жив? — резко перебивает Сириус. — Когда ты его видел, он был жив, да? — Да, — отвечает Джеймс, не раздумывая. Лили расправляет плечи: — Именно. Все, кого мы «потеряли», были живы в тот момент. Пока не узнаем иное, то держимся этого. Они там, и они живы, насколько нам известно. Это правда, пока не станет по-другому. Ладно? — Меня устраивает, — говорит Марлин, — но чем скорее мы найдем всех, тем спокойнее мне будет. Нам с Сириусом опасно двигаться через этот сектор, но… — Нет, подожди, мы как раз этим занимаемся, — обрывает Доркас и кивает Пандоре, которая сразу же принимается за пульт. — Сейчас отключим все ловушки и выходим. Я знаю, где вы. Возвращайтесь туда, где мы с Лили потеряли вас, и пройдите четыре квартала на север, там мы вас подхватим и пойдем к замку напрямую. — Сделаем, — отвечает Марлин. — Но рацию мы взять не можем, кажется, она умирает. Вы нас найдете? — Да, я знаю, куда идти, — обещает Доркас. — Ждите нас там. Двадцать минут, максимум. — Ладно, выходим, — объявляет Марлин. Голос у нее светлеет, теплеет: — Только не опаздывай. — Ничто не помешает мне добраться до тебя, Марлин, — ласково отвечает Доркас. — Я, черт побери, прекращу эту войну, если надо, чтобы вернуться к тебе. Марлин смеется, сбивчиво: — Знаю, сумасшедшая. Я… о, черт, как же я тебя люблю. Доркас улыбается: — И я тебя люблю. — Будьте осторожны, — кричит Сириус. — Мы будем ждать! Лили, Джеймс, Пандора и Алиса наперебой желают им удачи, все на подъеме, кто-то из любимых жив и в безопасности. Затем рация щелкает в последний раз. И вовремя, потому что сразу после этого Пандора радостно вздыхает. — Можно выходить! — объявляет Пандора, возбужденно нажимая последнюю кнопку и с удовлетворением наблюдая, как красные круги на карте вокруг замка Риддла гаснут разом. — Готово. Все конструкции уничтожены. Вперед. Алиса и Доркас бросаются к двери, Пандора следом, но Джеймс задерживается и удерживает Лили за руку, глядя просительно, почти по-щенячьи. Он переводит взгляд — Лили следует за ним — на осевшую фигуру Сандри. — Лили, — шепчет Джеймс, — мы не можем его вот так бросить. — Эй, живее! — зовет Доркас, придерживая дверь, пока Алиса и Пандора уже выскальзывают в коридор. Лили глубоко выдыхает: — Идите, мы следом. Догоним! Доркас коротко кивает и бежит, дверь захлопывается. Лили и Джеймс действуют быстро, опускаются к Сандри, и Джеймс становится послушным ассистентом, пока Лили латает его настолько, чтобы он наверняка выжил. Честно говоря, Лили благодарна Джеймсу за упрямство, иначе это бы сидело комом на совести. Все плывет, все смазывается, все мутнеет. Как только Сандри стабилен, им с Джеймсом пора идти. Они спускаются на лифте, поездка проходит в тишине. Лили смотрит на свои ботинки, в кровавых брызгах, и снова повторяет себе, что уверена, что Римус жив. Жив. Лучшее и худшее приходит тройками, верно? Они вываливаются из лифта и входят в лобби, Джеймс резко хватает воздух и едва не спотыкается, вскрикивая. Лили вскидывает голову, и ее тут же сковывает паника: Пандору, Алису и Доркас запихивают в фургон, на головы накинуты коричневые мешки. В одно мгновение Лили и Джеймс бросаются вперед, перелетают через лобби. Они не успевают добежать и до половины, фургон срывается с места. Когда они выскакивают на улицу, машина уже у конца квартала и уходит за угол. — Блядь! — взрывается Джеймс, вцепляясь пальцами в волосы; на лице чистое отчаяние. Он стонет и проводит ладонями по лицу, слова тонут в них, захлебываются: — Спасаешь одного и теряешь троих. Спасаешь одиннадцать и теряешь одного. Толкни мальчишку и он погибнет. Держишь топор и придется замахнуться. Пытаешься сделать правильно и все идет наперекосяк. Почему? Почему? Почему всегда так? Почему это всегда, черт возьми, так? Лили стоит рядом, потерянная так же, как он. Оглушенная. Приклеенная к месту. Безнадежная. Беспомощная. Ответов у нее нет. Почему так? Она не знает. Может, не знает никто. Худшее — это незнание. Оно давит со всех сторон. Все плывет, все смазывается, все мутнеет. ~•~ Регулус и не подозревал, что способен паниковать сильнее, чем сейчас, но по стене, к которой он прислонил Барти, ложатся тени, и нет-нет-нет, только не сейчас, не время для драки. Барти истекает кровью. Его рука оторвана. Он в шоке и невнятно зовет мать. Как только Регулус оборачивается, готовый убивать все, что бы это ни было, женщина — явно из Святыни — поднимает руки и говорит: — Все в порядке, мы поможем. Дай нам помочь. Мы с вами. Святыня пуста. Это, надо признать, выбивает Регулуса из колеи. — Что? — хрипит он. Ему никто не отвечает, но двое бросаются вперед, уже копаются в сумках и принимаются за дело. Регулус мечется рядом, на взводе, но похоже, они и правда его спасают. — Не все Святые согласны со своим Мастером, — говорит женщина. Она подходит ближе и улыбается. — Я Велда. Регулус вглядывается в нее. Секунду он не может вспомнить, а потом память всплывает, будто из другой жизни: он впервые в ванне после первой арены, а Римус пересказывает пустяковую сплетню из Святыни. Велда. Неужели та самая? — Случайно не имеешь лучшего друга по имени Киндон, который поцеловал твою жену? — спрашивает Регулус. — Кинсом, — поправляет мужчина у ног Барти, — и я был пьян, в мое оправдание. Мне когда-нибудь это простят? — Нет, — отчеканивает Велда. — Никогда. — Я Аслана, — говорит другая женщина, поднимая голову и улыбаясь Регулусу. — Бывшая жена Велды, нынешняя жена Кинсома и, если все будет по-моему, то будущая жена их обоих, когда все закончится. — Как видишь, — щебечет Кинсом, — мы оставили разногласия ради общего дела. — На стороне сопротивления, чтобы было ясно, — поспешно добавляет Аслана и снова склоняется над Барти. Регулус сейчас думает только о том, как расскажет об этом Римусу. Мысль бредовая, он опустошен от шока: как такое вообще возможно. Святые помогают. Он знал, что некоторые из Святыни работают против Риддла, но видеть, это совсем другое. — Мы подбираем раненых и уводим их в безопасные места, и Святых, и людей сопротивления, — объясняет Велда, вероятно, заметив недоверие Регулуса. — Мастер Риддл эвакуировал целый сектор Святыни вокруг своего замка, но многие протестующие остались. Мы не знали, какие ловушки он расставил, зато заранее подготовили убежища по всему городу. Мы отведем твоего друга туда. Барти, верно? Известный анархист, вломился на арену. Мы очень им восхищаемся. — Он не выживет без нормальной помощи, — добавляет Кинсом, вскакивает и помогает Аслане поднять Барти. — Надо идти сейчас же. — Пойдем, — говорит Велда. — Это недалеко. Регулус сглатывает, взгляд мечется между обмякшим телом Барти и дальним концом улицы. Барти уже без сознания, защитить себя не может, но Джеймс… Регулусу надо к Джеймсу. Оставлять Барти незнакомцам, да еще и Святым, ему совсем не хочется. Это требует колоссального доверия, не жизнью своей, а жизнью того, чью потерю он не вынесет. Барти слишком неизменен, чтобы умереть; мир не сложится, если Барти умрет. Регулус отчего-то уверен, что в любом мире Барти переживет его. И в этом тоже. Пожалуйста, и в этом тоже. — Я не могу идти с вами, — срывается у Регулуса. — Джеймс все еще там. — Ах, — мягко откликается Аслана. — Конечно, тебе нужно найти жениха. Мы позаботимся о твоем друге. Регулусу она нравится. — Спасибо. Если с ним что-то случится, и я имею в виду что угодно… — Ничего не случится, — уверяет его Велда, и это последние слова, произнесенные за пять секунд до того, как на улицу с визгом выскакивает фургон, и авроры, рассыпавшись, открывают огонь. Времени нет. Никакого предупреждения. Ничего. Велда падает. И Кинсом. И Аслана. Мертвые, вот так, вот так быстро. Барти тоже задевает, и Регулус на четвереньках ползет к нему, отчаянно пытаясь понять, жив ли. Он не успевает: авроры налетают, оттаскивают его прочь, а он рвется, пинается, бешено рычит. Один из авроров поднимает Барти, натягивает ему на голову коричневый мешок и это последнее, что видит Регулус, прежде чем мешок надевают и на него. Его швыряют в фургон и связывают, а вот Барти, похоже, не сочли нужным связывать — он без сознания, и машина уже несется дальше. Тела Святых, пытавшихся помочь, остаются лежать на месте. Мешок душит, а дышать и так тяжело, когда тебя накрывает паника. Регулус лежит на боку, руки стянуты за спиной, и чувствует, как к его ногам прижаты ноги Барти. Его трясет, он ежится ближе, сердце грохочет. — Барти? — сипло зовет Регулус. Он и сам не знает, зачем, ведь он точно знает, что Барти не в сознании. И все же почему-то зовет. — Барти? Голос ломается, потому что Барти всегда отвечает. В этом его постоянство. Ответ у него может и не быть решением, но он понимает, что Регулусу важно слышать его, даже если это не тот ответ. Сейчас Барти не ответит. Регулус закрывает глаза, пытается выровнять дыхание, ерзает, пока виском не упирается в грудь Барти. Он на той стороне, где руки нет, и, сворачиваясь калачиком, старается быть предельно осторожным, борясь с подступающей тошнотой от запаха разодранной плоти, металлической, едкой крови и ломаной кости. Ему бы намазать под нос бальзамом Ашер, да не дотянуться. Он может только лежать. И он лежит, трясется вместе с фургоном, кладет голову на грудь Барти и ловит ухом его сердце, прижимается сильнее, пытаясь ощутить стук сквозь ткань мешка. Какой из двух ощущений реальнее, он не скажет, но он держится за этот ритм, даже чувствуя, как он замедляется, и отказывается думать, что это значит. Он думает о ночах, когда под мерный стук сердца Барти повторял себе утверждения. С каждым ударом напоминал себе о данном обещании. О том, что будет жить. О том, ради чего он держался. О том, что когда он раскрылся и расцвел, он понял цену собственной жизни, и то, что достоин жить. Он не скажет, что стал зависеть от чужого пульса, но признает, что привычка успокаивала настолько, что внутри что-то ломается пополам, когда этот знакомый стук замирает. Постоянство Барти рушится, мир теряет смысл, и все равно продолжает крутиться. Фургон едет, унося Регулуса. Война не останавливается, а Барти до конца не добирается. Потому что, оставшийся без помощи, он впадает в шок и умирает на полу фургона, пока Регулус лежит рядом, свернувшись у его уже холодной груди.