Crimson Rivers \ Багровые Реки

Дистрикт Одиннадцать был первым, кто пал. И пал он быстро. Очень быстро. Все произошло так: — Ну, — медленно говорит Доркас, — это было просто. — Ага, — бормочет Марлин. Доркас кашляет. — Думаешь, везде будет так же легко? Ну не может же быть, правда? — Да, мне кажется, остальные дистрикты не сдадутся за первые пятнадцать минут, — сухо отвечает Марлин. — Верно. — Доркас качает головой и оглядывает комнату, полную сдавшихся авроров. Они буквально положили оружие на пол, потому что, как выяснилось, их растянули по постам до предела, условия службы дерьмовые, и они давно решили, что, если придут повстанцы, лучше просто сдаться. Хоть немного отдохнуть — таково было общее мнение. Все еще трудно поверить, но дистрикт Одиннадцать непрерывно бунтовал с тех пор, как Марлин дала то интервью перед Играми, а Риддл ответил на это такой жестокой дисциплиной, что авроры, особенно здесь, были до смерти вымотаны. Так что они просто… сдались. — Ну, и что теперь? — бормочет Марлин. — Минерва, что теперь? — спрашивает Доркас. Минерва стоит, осматривается, и выглядит такой же потерянной, как и они. Оказывается, война, не доставшаяся тяжелой ценой, это просто неловко. ~•~ Следующими падают дистрикты Пять, Девять и Десять. Алиса — в Пятом, Эммелина — в Девятом, Амос — в Десятом. Только один не возвращается. Регулус не был особенно близок с Амосом, но Барти был его другом. Впрочем, Барти и Амос хотя бы раз спали вместе, и их связь не ограничивалась этим. Регулус знает, что Барти действительно нравился Амос, по-настоящему, как друг. Барти может переспать с кем угодн, с тем, кто ему хоть немного симпатичен или с кем просто весело, но любовь и близость его никогда не интересовали. Хотя это никогда не произносится вслух, Регулус знает, что он единственный человек, которого Барти когда-либо любил. И даже эта любовь странная. Барти никогда не хотел отношений, и не хочет до сих пор. Он не осуждает саму идею привязанности, просто однажды признался Регулусу, что это не для него. Прошли годы, и ничего не изменилось. Все, что вмещается в его понятие верности это дружба. И долгое время это касалось только Регулуса. Но теперь уже не только. Теперь есть Родольфус, Ашер, Рабастан. Барти ладит с Алекто, обожает Пандору, как и все, и связан крепкой дружбой с Мэри, Сибиллой и Лили — теми, с кем он был на своей первой миссии, когда небо горело. Амос был тогда рядом. Амоса больше нет. Сибилла плачет, уткнувшись в плечо Кингсли. Мэри гладит Лили по спине, ее руки дрожат, голос срывается, когда она шепчет: — Он должен был быть в порядке. Он всегда был в порядке. Рабастан держит Ашер за руку, та склоняет голову. Родольфус закрывает глаза, словно если не смотреть, то потерь не будет. Словно пытается не дать горю коснуться остальных. Барти поднимается и уходит. — Рег, — говорит Джеймс, когда Регулус тоже встает. — Нет, просто… — Регулус качает головой, вырывая ладонь. — Мы вернемся. Мне нужно побыть с ним, Джеймс. Может, это жестоко уйти вот так, но… такова жизнь. Было время, когда единственным человеком, которого Регулус хотел любить, и позволял себе любить, был Барти. И, как у Барти, это была любовь без названия, не дружба, но и не роман. Что-то между, зыбкое, но настоящее. В том, как они важны друг для друга, есть что-то до боли человеческое. Регулус находит Барти в заброшенном коридоре. Тот сидит на полу, молчит. Регулус садится рядом. Он не знает, что сказать. Никогда не знает. Барти произносит: — Он был единственным, кто умел находить меня, когда тебя рядом не было. Регулус отвечает: — Мне жаль, Барти. А то, что не говорит никто, звучит в тишине громче слов: Это война. Что ты ожидал? ~•~ Следующими пали дистрикты Восемь, Семь и Четыре. В Восьмом дистрикте планолет Феникса падает прямо посреди жилого квартала, что заканчивается тридцатью погибшими. Среди них дети, авроры, члены Ордена. Сибилла не была пилотом, но Лили оказывается рядом, когда она узнает об этом. Она видит, как в глазах Сибиллы впервые загорается настоящий, хищный страх. За столом двенадцать человек: Сириус, Джеймс, Регулус, Мэри, Родольфус, Рабастан, Ашер, Доркас, Сибилла, Лили, Кингсли и Корделия. Все смотрят на Сибиллу — военного пилота в ожидании приказа. Никто не выглядит таким опустошенным, как Кингсли и Лили. Разве что сама Сибилла. Когда Эммелина подходит к столу, Сибилла резко вскакивает, пробормотав что-то о суеверии, будто тот, кто встанет первым из-за стола, где сидят тринадцать человек, умрет первым. А она не хочет умирать. Она хочет летать. Вернуться на землю живой. В Седьмом дистрикте пятнадцать человек погибают от биологического оружия, которое Риддл использует без тени сомнения. Никто не понимает, как это случилось и почему, ведь все остальные во всех дистриктах оказались невосприимчивы. Но эти пятнадцать нет. Лили наблюдает, как Римус ходит взад-вперед, не в силах остановиться, как винит себя, терзаясь мыслью, что именно он, носитель иммунитета, должен был предотвратить это. Что если иммунитет дал сбой, значит, виноват он. Они так и не узнают, почему те пятнадцать оказались уязвимыми. Никогда не узнают. Иногда в жизни остаются загадки, на которые нет ответа. Лили не находится в Четвертом дистрикте, но видит, как поднимается в небо планолет Феникса. Видит, как он уходит в бой. Подробности она узнает позже: тот планолет вместе с экипажем уничтожает три планолета Святыни, прежде чем сам падает. Сибилла пилот. И Лили оказывается рядом, когда Кингсли возвращается. Его глаза жесткие, горящие. Он не плачет, пока не видит Лили. Пока она не тянется к нему неуверенно, осторожно. Пока он не отталкивает ее руки и не падает в объятия Алисы. Лили говорит, что ей жаль, потому что это правда. Потому что боль невыносима. Потому что Сибилла ее подруга. Была подругой. Она должна быть здесь, но ее нет, и Лили чертовски жаль. И тогда Кингсли все же плачет. Плачет, цепляясь за Алису, повторяя: — Я знал. Я знал. Я знал, что так будет. А Лили хочет повернуть время назад, исправить ошибку, из-за которой он оказался прав. Но она не может. Он отворачивается, и она лишь шепчет: — Прости. Прости, это я. Это я все испортила. И все остаются там. Молча. Вместе. Оплакивая. Не произнося ни разу: «Это война, что ты ожидал?» Только потом, спустя долгое время, Лили вспоминает тот обеденный стол. Двенадцать человек, которых посчитали, и еще одного, о котором забыли. Спящего младенца на руках у матери — маленького Максимуса, спрятанного от войны, мирного и живого. Тринадцать, все-таки. И первой поднялась Сибилла. ~•~ Следующими пали дистрикты Три и Два. В Третьем бойцы Феникса сталкиваются с ожесточенным сопротивлением: слишком многие из местных сражаются на стороне авроров. Не все, но достаточно, чтобы битва стала по-настоящему тяжелой. И все же победа достается им. Если, конечно, не считать, что половина дистрикта погибла или оказалась в заключении по приказу Альбуса, до конца войны. Эти люди, промытые Святыней и Играми, просто хотели защитить свой дом, свою жизнь, такой, какой знали ее. И теперь столько мертвых, столько пленных. Кто вообще теперь «хорошие»? А кто — «плохие»? Что значит быть «на стороне света», если ты совершаешь то же самое, против чего сражаешься? Выполняешь приказы. Позволяешь собой управлять. Участвуешь в бойне. Алекто возвращается с братом, Амикусом, и не только с ним — с его женой и двумя детьми, своим племянником и племянницей. Амикуса и Ксену помещают в одиночную камеру, потому что они сражались за свой дом, за Святыню. Алекто пришлось сражаться против него, и, возможно, именно поэтому он позволил схватить себя и свою семью. Он громко и уверенно заявляет, что не согласен с их стороной, возмущен и ему противно, что его сестра стала анархисткой добровольно, осознанно. Он никогда не участвовал в Играх, ему не пришлось, и потому он не понимает. Деньги, которые Алекто заработала победой, долгие годы содержали его семью. Сириус узнает обо всем этом, когда Алекто приходит к Андромеде с просьбой присмотреть за племянниками, пока война не закончится, а Амикуса и Ксену не освободят и не признают достойными доверия. Сейчас Альбус решил, что им нельзя на волю. — Энди, — говорит Нарцисса, глядя на сестру. Андромеда вздыхает, протягивает руки к детям — маленьким Бургунди и Белфасту — и обещает познакомить их с Дорой. Обещание дружбы заставляет их сделать шаг навстречу. Алекто роняет голову на плечо Нарциссы, выдыхает и хрипло говорит: — Спасибо. — Не стоит, — мягко отвечает Нарцисса, проводя пальцами по ее волосам и, встретившись взглядом с Сириусом, добавляет: — Семья часто бывает тяжелой ношей. Поверь, я знаю. Сириус едва заметно улыбается. Он вспоминает, как Цисси обняла его, когда он вернулся; как между Цисси и Энди все равно остается легкий холод, когда они разговаривают с Регулусом; как Беллатриса пыталась убить самого ненавистного кузена, и умерла от руки того, кого любила больше всех. Он думает обо всем, что осталось от семьи Блэков, и о том, что, какими бы изломанными они ни были, но они все еще здесь. И думает: о, это чертова семейка. В дистрикте Два — Сириус. Он не один. С ним Регулус, Эффи, Монти, Римус, Лили и Джеймс. И еще многие, ведь битва за дистрикт Два станет самой масштабной. Родольфус и Рабастан тоже возвращаются домой, отказавшись остаться позади. Вот как это происходит: Во Втором дистрикте расположен целый тренировочный центр, набитый аврорами. Ни один другой дистрикт не может похвастаться таким. Это значит, что сражаться придется с чертовым количеством противников, и это даже без учета местных, которые тоже встали на сторону тех, кого они называют анархистами. К этому моменту Риддл уже перебросил часть авроров в Святыню, готовясь к обороне. Орден теперь контролирует транспорт — поезд, и единственный дистрикт, откуда можно попасть в Святыню не на поезде, — Первый. Это означает, что в Святыне уже собрались все авроры, которых Риддл успел вызвать, и ни один новый не сможет туда добраться. А те, кто остался в дистриктах, тоже застряли — подкреплений больше не будет. Конечно, планолеты Святыни поднимаются в воздух, но их встречают планолеты Феникса, и это война в небе, которую обе стороны проигрывают. Все планолеты Феникса падают, но уносят с собой множество Святых. Иными словами, Риддл делает ставку на тактическое отступление. Но это вовсе не значит, что война им проиграна. Его главное биологическое оружие уничтожено, и это серьезный удар, но, скорее всего, теперь он только крепче вцепится в свои позиции. Настоящая битва будет за Святыню. На фоне нее дистрикт Два покажется мелочью. По дороге во Второй дистрикт Джеймс садится рядом с Монти и показывает ему скобу на ноге. Сириус, Филиус и еще несколько человек вместе придумали, как помочь бойцам с ограничениями, кому-то, как Джеймсу, сделали поддерживающий фиксатор, чтобы нога не подгибалась. Боль он не убирает, но хотя бы позволяет держаться на ногах. Плюс новая трость: складная, легкая, и, если оставить ее стоять, она не падает, а одним сжатием рукояти складывается сама. Для Сириуса это слуховые аппараты, и, по его мнению, чертовски крутые. Они фильтруют звуки, приглушая высокочастотные, вроде криков, из-за которых его чаще всего выбивает. И выглядят, честно говоря, потрясающе: гладкий изгиб серебристого металла вдоль уха, будто украшение в волосах. Сириус днями ходил в них, выманивая у Римуса комплименты, и Римус с удовольствием их выдавал. Для Регулуса это перчатки из нержавеющего материала. Так кровь не впитается, не останется пятен. Ему еще выдали тюбик с составом, который придумала Ашер: мазь, которую нужно нанести на края ноздрей и кончик носа, чтобы не чувствовать запах крови, впрочем, вообще ничего не чувствовать. Регулусу это не нравится: лишиться одного чувства неприятно, но лучше так, чем блевать при каждом виде крови. Сириус еще предложил выдать ему зонт «на случай, если пойдет дождь», и после этого Регулус не разговаривал с ним два дня. Очевидно, предложение воспринял всерьез. Пока Джеймс занят разговором с отцом, Сириус усаживается рядом с Регулусом и не может найти себе места. Не может усидеть. Глядит, как Римус разговаривает с Лили через проход, как губы его двигаются, как шрам на щеке меняет форму с каждой эмоцией. И глядит так пристально, что не сразу замечает, что у него на глазах слезы. Оглядывается, Родольфус и Рабастан, сидящие напротив, ничего не заметили, остальные тоже увлечены разговорами. Сириус быстро смахивает слезы, радуясь, что никто не увидел, и тут… — Ты что, устраиваешь полноценный срыв? Ты такой драматичный, — тихо бормочет Регулус. Сириус резко оборачивается, пораженный. Этот мелкий ублюдок. — Ах, вот как? Правда, Реджи? Напомнить тебе, как ты ревел, когда решил, что я погиб на арене, и ты… — Я не… — Эй, Родольфус, подтверди, как старший брат старшему брату, — выкрикивает Сириус и морщится, когда Регулус больно пихает его локтем в бок. — Ты же видел, да? Он реально тогда рыдал! Родольфус хмыкает: — Еще как. Душераздирающее зрелище. Регулус бросает взгляд на Рабастана и качает головой: — Этого не было. — Верю тебе, дружище, — говорит Рабастан, кивая на брата. — Он все время врет, так что да, я на твоей стороне. — Когда это я вру? — возмущается Родольфус. — Назови хоть один раз! — Ты сказал, что не крал мою подушку пару месяцев назад. А я знаю, что это был ты. Знаю. — Это был не я! Говорю тебе, Бас, не я! — А кто тогда? — Эм… ну, ладно, я не знаю, но… Рабастан делает выразительный жест рукой в сторону брата: — Видишь? Лжец. — Вижу, — невозмутимо подтверждает Регулус, глядя прямо перед собой. Сириус смотрит на него в профиль, пока тот не замечает взгляд и не отводит глаза быстро, виновато. Потому что, конечно, он и есть тот самый мелкий, хитрый, бессовестный вор подушек. Сириус качает головой, прикрывает рот рукой, скрывая улыбку. Рабастан и Родольфус продолжают спорить, и Сириус не вмешивается, потому что знает правду. И знает, что виноват его брат. Джеймс тоже смотрит на Регулуса с широкой улыбкой — ослепленный, как дурак. Регулус украл ту подушку именно для него, и Сириус узнал об этом от самого Джеймса в одном из тех редких, светлых моментов первых дней после их прибытия в Феникс. Тогда Джеймс был почти смущен тем, как Регулус его опекает, говорил, что чувствует себя избалованным. Что, впрочем, чистая правда. Сейчас Джеймс избалован и все в этом виноваты понемногу, но Регулус особенно. Все, чего Джеймс хочет, Джеймс получает. — И вообще, я не устраивал срыв, — бормочет Сириус, перекрывая шум растущего спора между братьями напротив, потому что, честно говоря, у братьев никогда не бывает нормальных ссор. — Но ты плакал, — тихо отвечает Регулус. — Иногда плакать можно, — спокойно говорит Сириус. — Хм. Почти слышу, как мать с отцом визжат, что нельзя, — замечает Регулус. — О, ты и правда слышишь? Прямо из ада? — поднимает брови Сириус. Регулус хмыкает, и Сириус слегка толкает его плечом. Напротив Родольфус уже держит Рабастана в захвате. — Нет, серьезно. Все хорошо. Мы в порядке. Все будет в порядке. Мы справимся. — Я и ты, — говорит Регулус. — Я и ты, — подтверждает Сириус. — И я, — заявляет Эффи с довольным видом, плюхаясь прямо между ними и раздвигая братьев, чтобы обнять обоих за плечи и прижать к себе. Сириус сияет, а Регулус героически терпит объятия. Через секунду Эффи резко говорит: — Мальчики, прекратите. Родольфус и Рабастан мгновенно отпускают друг друга и выпрямляются, а Джеймс и Монти давятся смехом. Лили и Римус, напротив, оборачиваются, с тем самым выражением на лицах — упрямым, дерзким, будто само слово «остановитесь» пробуждает желание сделать наоборот. — Есть, мадам, — говорит Родольфус. — Простите, мадам, — добавляет Рабастан. Эффи довольно кивает и устраивается поудобнее. — Ну что, кто хочет услышать, как я заставила главного распорядителя своих Игр обмочиться от страха? Все смотрят на нее, потому что да — все хотят услышать. Сириус уже слышал эту историю и обожает ее, но с радостью слушает снова. Хороший способ скоротать время. Так и проходит дорога. А потом они прибывают. И пусть дистрикт Два не сравнится с грядущей битвой в Святыне, он все равно чертовски ужасен. Сириус никогда прежде не сражался рядом со всеми, кого любит. Да, они тренировались, да, все уже знают, что такое бой. Но одно дело тренировки, и совсем другое — оказаться всем вместе в самом сердце войны. Первым, из-за кого он теряет самообладание, оказывается Джеймс. Потому что именно Джеймс теряет его первым. Никто этого не ждет, и меньше всего он сам. Первая же вспышка, и Джеймс падает на землю, задыхаясь, парализованный ужасом. Остальные сражаются, не замечая, а Сириус единственный, кто бросается к нему, в панике, уверенный, что Джеймс ранен. Но Джеймс не ранен. — Что? — выдыхает Сириус. — Джеймс, что случилось? Что… — Я думал… я… я… — Джеймс лежит на земле, глаза широко раскрыты, грудь ходит ходуном. Он лихорадочно ощупывает себя, весь дрожит. — Я услышал взрыв и… я… — Ах, — Сириус мгновенно понимает. Джеймс до смерти перепуган, и неудивительно. Он уже горел когда-то, а вокруг снова пламя. — Ладно. Черт. — Огонь, — сипло выдавливает Джеймс, вцепившись в рубашку Сириуса. — Это… жара, она такая сильная, такая… — Эй, смотри на меня. Джеймс, смотри на меня, — говорит Сириус, беря его за подбородок и заставляя встретить взгляд. — Дыши со мной. Вдох… выдох. Джеймс дышит. Медленно, все ровнее, хотя дрожь не уходит. — Я… прости. Я… — Тебе не за что извиняться, — твердо говорит Сириус и снимает слуховые аппараты. Мягкие вкладыши на конце он осторожно отделяет и протягивает Джеймсу. — Вот, они заглушат взрывы. — Сириус, я не могу взять… — Можешь. Хватит глупостей. Они у меня все равно работают, просто будет немного громче, и это нормально. Бери. — Спасибо, — шепчет Джеймс, принимая их. — С жаром… — Сириус запинается, подбирая слова. — Просто не подходи близко к огню. И не смотри на него. Хорошо? Джеймс, ты справишься? — Да, — быстро отвечает Джеймс, сглатывая. Сириус изучает его лицо, потом мягко говорит: — Если не сможешь — это нормально. Здесь нет слабости. Ты… — Я смогу, — перебивает Джеймс, выпрямляясь, сжимая челюсть и глубоко вдыхая. — Я не уйду. Я справлюсь. Обещаю. — Джеймс,— тихо произносит Сириус. — Я обещаю, все будет хорошо, — быстро говорит Джеймс, выдыхая резко, почти болезненно. — Только… не говори никому, ладно? Никому. Все будет хорошо. Просто помоги мне подняться. — Хорошо, Джеймс, — мягко говорит Сириус, помогает ему подняться, и они возвращаются в бой. Странная штука — инстинкт выживания, правда? Джеймс знает свои пределы, даже те, о которых только что узнал, и знает, как выжить. Он подстраивается под них, работает с ними. Иногда это все, что можно сделать. Бой продолжается. Правда в том, что находиться рядом с теми, кого любишь, в такие моменты это не облегчение. Скорее наоборот, это только тяжелее. Война не про отвлечения; в пекле хаоса трудно думать хоть о чем-то, кроме собственного выживания, а рядом люди, которых ты отчаянно не хочешь потерять. И находиться вместе там, где потерять их проще всего, это катастрофа, которая просто ждет момента. Сириус справляется с этим плохо. Стоит ему потерять Римуса из виду, и миссия перестает существовать. Сражение с аврорами больше не имеет значения. Имеет значение только одно — найти Римуса. И когда он не может, то паника накрывает мгновенно, яростно, так, что он моргает раз, потом еще, и вдруг оказывается в другом месте, горло сорвано от крика, от того, как он орет имя Римуса, так громко, что, кажется, это слышит весь мир. Представь, ты идешь на войну, и время от времени будто пропадаешь. Вокруг хаос, и в тебе тот же хаос, разрушающий рассудок. Ты здесь, и тебя нет. И ты не помнишь. Не помнишь и не помнишь, и не помнишь и не… Было бы неплохо, правда, если бы существовало какое-то волшебное решение? Чтобы Римус просто появлялся перед ним, каждый раз, когда Сириусу нужно его видеть. Чтобы война хотя бы на секунду замерла, давая Сириусу дотянуться до него и вернуть себе воздух. Но этого не происходит. Происходит то, что Сириус моргает, и вдруг оказывается рядом с Рабастаном. И никто даже не замечает, что его не было здесь все это время. Вокруг крики, выстрелы. Через улицу Сириус видит Джеймса, Регулуса и Монти, укрывшихся за стеной, а еще, как Лили, Эффи, Родольфуса и Римуса тащат внутрь здания. В тренировочный центр, где полно авроров. — Нам нужно внутрь! — кричит Рабастан, прячась за большим мусорным баком рядом с Сириусом, глядя, как его брата утаскивают. Вскрик застревает у него в горле. Он рвется вперед, прямо под пули, выкрикивая: — Родольфус! Сириус хватает его за руку и резко отшвыривает обратно за укрытие, прижимая к металлу и силой удерживая. Хорошо. Сириус здесь. Он здесь. Крики и выстрелы звучат приглушенно, но земля дрожит. Сириус ощущает ее дрожь — он здесь, он чувствует. Здесь. Все в порядке. — Нет, — резко говорит Сириус, когда Рабастан снова пытается вырваться. — Слушай, если ты сейчас ринешься туда один, тебя убьют. Мы должны идти вместе, а значит, нужно перебежать улицу, а значит, мне нужно дать сигнал Джеймсу, что нам нужна помощь. Пока этого не будет, ты никуда не двинешься. Ясно? — А если бы это был Регулус? — шипит Рабастан, оборачиваясь с гневом. — Он мой брат! Я должен… — Ты должен сидеть тихо, — резко обрывает Сириус. — Подумай, что будет с Родольфусом, если ты погибнешь, а? Поверь мне, это разорвет ему, блядь, сердце. Рабастан переминается с ноги на ногу, будто стоять на месте это худшее, что можно придумать. — Тогда... тогда нужно что-то делать! Мы должны попасть к ним! — Знаю, — выдыхает Сириус. — Просто дай мне секунду. Мне нужен Джеймс. Он оглядывается, и ловит взгляд Джеймса через улицу. Они смотрят друг на друга сквозь грохот и пламя, и Сириус почему-то точно знает, что они дышат в унисон, одинаково, вместе. Сириус поднимает оружие. Джеймс склоняет голову. Сириус делает взмах рукой, указывая направление, и дважды стучит по боку контейнера. Лицо Джеймса озаряется пониманием, он кивает. Честное слово, в игре в крокодила они бы были непобедимы. Через минуту Джеймс, Регулус и Монти уже открывают огонь, пока Сириус и Рабастан бросаются вперед, надеясь, что их не заденет. Рабастан спотыкается, падает, но Сириус подхватывает его на ходу, рывком ставит на ноги и тащит дальше, пока они не врезаются в стену рядом с остальными. — Ты безумен, как Беллатриса, — выдыхает Рабастан, хватая воздух. — Приятное сравнение, — бурчит Сириус, не глядя, проверяя остальных. — Все живы? — Мы в порядке, — говорит Джеймс, голос напряжен, но он держится. — Остальных увели внутрь. Нам нужно туда, но без поддержки мы… — Я прикрою, а вы идите, — решительно говорит Рабастан, поворачиваясь к улице. — Кто-то должен остаться, иначе никто не прорвется через дверь. Пусть это буду я. Никто не возражает, потому что никто не хочет остаться, когда внутри те, кого они любят. — Просто... пожалуйста, — добавляет Рабастан. — Вы должны найти Родольфуса. Должны. — Мы постараемся, — тихо отвечает Регулус. — Вытащите его, — сипло говорит Рабастан, поднимая оружие и опускаясь на колено, занимая позицию. — Просто вытащите. Это все, что важно. Сохраните ему жизнь. — Нам нужно разделиться, — говорит Сириус. — Двое идут спереди, двое сзади. На мгновение все замирают, переглядываются, никто не хочет расходиться. Наконец Монти прочищает горло: — Ну, я забираю Регулуса. Мы обойдем с тыла. Регулус выглядит неожиданно польщенным. — Только осторожно, — говорят Сириус и Джеймс одновременно. Регулус закатывает глаза, а Монти усмехается. Плечом к плечу, они исчезают за углом, шепчась и посмеиваясь. Джеймс и Сириус переглядываются устало, но с теплом. Пробраться внутрь оказывается несложно, вот только там их уже ждут. Сопротивление яростное. Сириус не раз тренировался с Джеймсом, особенно в последнее время, но никогда прежде им не приходилось сражаться вместе, по-настоящему. И, честно говоря, это ощущается так, будто Сириус и Джеймс слились в одно существо — большое, свирепое и опасное. Это не просто умение двигаться в унисон, это будто они едины. Идеальные продолжения друг друга. Как будто читают мысли раньше, чем они рождаются. И да, война не должна быть веселой, но сражаться рядом с Джеймсом весело. Это захватывает. Это живое электричество под кожей. Сириус убивает быстро — один-два удара, и все, противник мертв. Без суеты, без показухи, без игр. Обычно он выигрывает бой еще до того, как тот начинается. Джеймс не столь эффективен, но у него длиннее размах и удивительная способность делать несколько вещей сразу. Он может застрелить одного аврора, одновременно огревая другого тростью, и при этом выглядит так, будто это ничего не стоит. — Ты, знаешь ли, чертовски хорош с ней, — замечает Сириус, кивая на трость, когда Джеймс, только что ударивший ею аврора так, что у того вылетели зубы, ставит ее обратно на пол. — Только никому не говори, — шепчет Джеймс, словно это тайна, — но размахивать ей чертовски приятно. — Понятно, — усмехается Сириус. — Напомни мне не попадаться тебе под горячую руку. Джеймс хмурится: — У меня не горячая рука. Сириус бросает взгляд вниз, на тела у их ног — половина из них, между прочим, на совести Джеймса, — потом поднимает глаза и вопросительно поднимает брови. Джеймс кашляет: — Ну ладно. Нет такой руки, которая может тебе причинить вред. Так лучше? — Меня устраивает, — ухмыляется Сириус, явно довольный ответом. — Хочешь попробовать? — предлагает Джеймс, протягивая ему трость. Пауза. Сириус тянется и берет ее. И оказывается, что действительно чертовски приятно ею размахивать. Правда, получается у него хуже, чем у Джеймса, потому что он не умеет одновременно стрелять и махать тростью. Раньше он об этом не задумывался, но теперь ясно, что оружие Джеймса никогда не было топором из его первых Игр. Он даже в руки их не возьмет. А вот трость — это совсем другое. Она явно стала его оружием, приносит ему то же чувство уверенности и покоя, что кинжалы Регулусу. Это логично, ведь оружие Джеймса двойственно по своей сути: создано, чтобы помогать, но способно убить, если нужно. Очень похоже на него самого. Когда они добираются до комнаты, где держат пленников, Сириус уже возвращает трость хозяину. Они ждут встречи с Монти, и тут же, черт, Регулуса нет. — Где Регулус? — спрашивает Сириус, сердце сжимается от ужаса, когда он видит, что Монти один. — Смотрите, — шепчет Монти, подзывая их к двери, чтобы они заглянули в маленькое окно. За стеклом — Эффи, Римус, Лили и Родольфус, которых толкают авроры, руки связаны за спиной, они вырываются, не подчиняются. Но Монти смотрит не на них. — Регулус… Он не успевает договорить: изнутри раздаются выстрелы. Глухо, но отчетливо. Источник не виден, просто авроры один за другим валятся на пол. Монти не раздумывает и бросается внутрь. Сириус и Джеймс следуют за ним. Внутри бой — отчаянный, беспорядочный. Но они не одни. Эффи бьет своего аврора головой и продолжает сражаться с руками, связанными за спиной, пока Монти не добирается до нее и не перерезает путы. Она благодарит его с ангельской улыбкой, и через секунду ломает шею другому врагу. Без всякого предупреждения сверху раздается грохот, и Регулус падает из вентиляционного люка прямо на аврора, державшего Родольфуса на мушке. Тот успевает выжить буквально чудом, потому что Регулус, конечно же, хитрый ублюдок. Тем временем Джеймс и Сириус пробиваются к Лили и Римусу, но, по сути, зря: те уже стоят спина к спине, развязали друг друга без слов и продолжают бой — впечатляющее зрелище, надо признать. Стоит Сириусу увидеть путь к Римусу, он бросается к нему. Добегает как раз в тот момент, когда Римус отшвыривает очередного аврора и яростно рычит: — Тупая тварь, — взглядом, от которого плавится металл, костяшки на руках разбиты в кровь. У Сириуса от этого почти подгибаются колени. — Эй, привет, ты в порядке? — выдыхает Сириус, хватая Римуса за лицо, проверяя, нет ли ран. — Все хорошо? Ты не ранен? Ты… — Я в порядке, — быстро отвечает Римус, тяжело дыша, лицо раскраснелось. — Правда, милый, все в порядке. Сириус никогда не чувствовал такого облегчения как сейчас. Чистый адреналин заставляет его руки дрожать, но он возвращается в бой, на полном ходу сталкиваясь с Регулусом и Лили. — Кстати, умно придумано, — говорит он, запыхавшись, швыряя противника в стену. Регулус как раз выдергивает ногу из глотки другого, но все-таки поднимает взгляд и хмурится. — С вентиляцией. Умно. Регулус моргает, потом едва заметно улыбается и пожимает плечом: — Никто не думает смотреть вверх. — Все нормально? — спрашивает Сириус. — Да. А ты? — отвечает Регулус, и, увидев его кивок, чуть расслабляется. — Где Джеймс? — Он… — Сириус оборачивается, и замирает, видя, как Джеймс сражается рядом со своими родителями. Не то, чтобы большинство семей проводили время таким образом, думает он, но Поттеры ведь не такие, как все, правда? Сириус не знал семьи ярче. Вместе они сияют, как пламя. Даже Монти, обычно далекий от конфронтаций, становится другим, когда в опасности те, кого он любит. — Как видишь, с ним все отлично. Сириус снова бросается в бой. Через какое-то время в здание врываются новые бойцы Феникса, а значит, казармы взяты, значит, дистрикт Два падает. Это хорошо. Битва долгая, но все же победная. — Где Рабастан? — первое, что спрашивает Родольфус, когда все наконец могут остановиться и перевести дух. — Я не видел, чтобы он заходил, — говорит Регулус, хмурясь. — Они взяли улицу снаружи, значит, он должен быть здесь. Рабастана здесь нет. Его нет ни в одной комнате, ни на одном этаже. Он не стоит снаружи, не помогает разоружать авроров или выживших из дистрикта. Его нет среди тех, кто возвращается на базу за медицинской помощью. А значит, как бы страшно это ни было, следующая точка поиска среди мертвых. Но Рабастана нет и там. Ни одно из тел, собранных или еще не найденных, не принадлежит ему. Родольфус этого не выдерживает. — И где, черт побери, ты его оставил? — срывается он, почти на грани, плечи напряжены, глаза бешеные. В этом взгляде есть что-то, что Сириус узнает. Так, наверное, он сам выглядел в тот день, когда видел, как его младший брат падает в багровую реку, и думал, что потерял его навсегда. Этот взгляд. Сириус знает его. — Нет причины, по которой он должен быть здесь, — говорит Регулус, пока они возвращаются к тому месту, где видели Рабастана в последний раз, присевшего у стены, чтобы прикрыть их и дать шанс пробиться внутрь, к брату. — Он бы ушел, он бы зашел внутрь, если бы… Сириус резко останавливается. Память забавная штука, не так ли? У него с ней отношения сложные, и сегодня он уже многое забыл, но кое-что помнит отчетливо, что Рабастан падал. Посреди перестрелки, под огнем, Рабастан упал. Никто не хочет оставаться, когда внутри те, кого ты любишь. Ни один человек не хочет этого. Рабастан тоже не хотел поначалу. Так почему же передумал? Между тем, как он рвался спасти брата, и тем, как потребовал от них обещание спасти его вместо него, что-то изменилось. Он упал. Вот что. — Подожди, — выдыхает Сириус. — Родольфус, не… Слишком поздно. Они уже там. Все вместе, переступая через горящие обломки, поворачивают за угол, и находят Рабастана именно там, где оставили. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев, пустой взгляд устремлен на здание, в которое увели брата, будто он все еще ждет, когда тот выйдет. — Бас, — шепчет Родольфус. Делает шаг. Еще один. Издает сдавленный звук. — Бас? Рабастан? Ответа нет. Родольфус опускается рядом, роняя пистолет, осторожно поворачивает тело к себе. На животе пятно засохшей крови от пулевого ранения. Кровь больше не течет. Она вся вытекла. Из груди Родольфуса вырывается низкий, тошнотворный звук. — О, Бас… нет, нет, нет, — шепчет он, снова и снова, сгибаясь над телом, бережно обнимая его за голову, прижимая к своему плечу. Сириус не может отвести взгляда. Он дрожит, застыв, наблюдая то, чего не забудет никогда, и что всю жизнь будет хотеть забыть. Он смотрит и понимает, что он был прав. Это действительно разбило Родольфусу сердце. Самое страшное для Сириуса то, что Рабастан, скорее всего, так и не увидел, как брат выбрался живым. А самое страшное для Родольфуса, что его младший брат умер. ~•~ Следующим пал дистрикт Двенадцать. Вот как это было: Лили дома. Шесть лет прошло, и она дома. Шесть лет, и она снова пересекает железнодорожные пути рядом с Римусом. Шесть лет, и многое изменилось, но они здесь, вместе, будто ничего не менялось вовсе, будто есть вещи, которые не способны измениться никогда. Странно, но в этом есть утешение. Неутешительно другое, почти никого из тех, кого Лили хотела бы видеть рядом, здесь нет. Остался только Римус. Остальные в других местах. Сириус, например, устроил скандал такой силы, что успокоить его смог только Римус. Ни Джеймс, ни Регулус, ни Эффи, ни Монти, ни Марлин, ни Мэри, ни Пандора — никто. Только Римус. Потому что Дамблдор решает, кто и куда идет, кто допущен к какой операции. И он решил, что в Двенадцатый отправятся лишь Лили и Римус. Остальные нужны в других точках. Естественно, Сириус был в ярости, и только когда Римус его успокоил, он перестал грозиться задушить Дамблдора собственной бородой. Впрочем, здесь достаточно бойцов, но из близких Лили только Римус. И, может быть, в этом есть логика. Может, даже правильно, что других нет. Она не хочет, чтобы друзья были в опасности. Не хочет. Но все равно, она хочет, чтобы они были рядом. Чтобы не было так пусто. Так страшно. Потому что люди продолжают умирать, и горе, кажется, душит их всех. И все же она здесь. Все еще сражается. Время тянется мучительно медленно, и Лили старается не сидеть без дела — помогает, где может, разбирает и снова складывает свой рюкзак, заряжает и перезаряжает оружие. И думает о Бингли, о Мэри. Да, Лили дома. Но дом ждет ее и где-то еще. Это странно, осознавать, как далеко она зашла, как много думала, что потеряла, и сколько на самом деле обрела. У нее теперь есть семья. Настоящая. Так много любви — в ней самой и вокруг нее. Так много, что страшно. Но теперь, после всего, она благодарна даже этому страху. Лили в последнее время много думает о потере. Амос мертв, и они всеми силами стараются помнить его таким, каким он был — деловым, остроумным, немного вспыльчивым, но всегда надежным, когда кому-то нужен был человек, на которого можно положиться. Сибилла мертва, и Лили не может думать о ней слишком долго, не чувствуя, как в горле снова сжимается от вины; не может думать о том, как Кингсли больше не смотрит на нее, не говорит с ней, не хочет иметь с ней ничего общего. Рабастан мертв, и Родольфус замолчал, будто не осталось слов, если брат больше не услышит их. Ашер не выходит из своей лаборатории, не плачет, но все время выглядит так, словно еще один вздох, и она сломается. Так много мертвых. И никто не знает, как заполнить пустоты, которые они оставили после себя. Это чувство как зияющая дыра внутри. Пустое, гулкое, безысходное. Но они стараются. Те, кто остался, стараются, потому что война все еще идет, и выбора у них нет. Нельзя останавливаться, нельзя замедлиться, нельзя обойти стороной кошмар, в который превратилась жизнь. Все боятся, и потому лишь крепче держатся за тех, кто еще здесь, кто еще жив. Все до ужаса напуганы, и все это — любовь. Самые жестокие, разрушительные стороны любви, и все же любовь. И несмотря на все это, Лили надеется впустить в свою жизнь еще больше страха. Всем сердцем она молится, чтобы Петунья и их родители были здесь, и, если это так, то Лили сделает все, что потребуется, чтобы спасти их. Ее сердце подпрыгивает, когда, наконец, приходит время идти. — Готова? — тихо спрашивает Римус, подходя рядом с ней и двигаясь вслед за толпой, направляющейся к люку. — Настолько, насколько вообще можно быть готовой, — выдыхает Лили. В руках у них оружие, но она все равно хочет держать его за руку. Римус легко толкает ее плечом. — Как только перейдем пути, разделяемся и идем через старый заброшенный парк. Помнишь, тот, где… — Где мы поцеловались, — Лили смеется и обменивается с ним улыбкой. — Как я могла забыть один из худших моментов своей жизни? — Ну хоть я незабываемый. — У тебя язык незабываемый. Слишком много им пользуешься. — Во-первых, это был мой первый поцелуй. Во-вторых, я сильно улучшил технику. В-третьих, не важно, улучшил я или нет, потому что Сириус язык мой ценит, в отличие от тебя. Лили фыркает. — Сириусу в тебе нравится все. Я на сто процентов уверена, что он с радостью подавился бы твоим языком и потом еще поблагодарил, как будто это подарок. — А ты откуда знаешь, что не подавился? — Главное, что ты счастлив, — усмехается она. Римус хохочет, поправляя автомат, и хватается за лестницу, чтобы подняться. Лили идет следом, принимает его протянутую руку наверху. А потом, когда все собираются, они идут. Основная битва развернется у казарм авроров — нужно перехватить преимущество до того, как они успеют рассредоточиться. Конечно, не все авроры будут там, главные по дистриктам живут отдельно, а еще есть патрули. Лили чувствует, что услышит выстрелы задолго до того, как они доберутся до конца дистрикта, где стоят их дома. Так и выходит. Они успевают дойти до парка, отделиться от основной группы, прежде чем раздается первая очередь и крики. И, как всегда, за этим следует хаос. Римус и Лили бегут. Несутся домой, будто всегда спешили туда, будто если побегут достаточно быстро, то смогут повернуть время вспять, вернуться туда, где мир еще не рухнул. Через парк, через забор, по узкому переулку, и вот они выбегают на старую, знакомую улицу. Прямо перед ними патруль авроров. Пятеро. Лили поднимает оружие и открывает огонь. Когда начинается ближний бой, наступает звездный час Римуса. Он всегда был похож на оружие сам — грубое, тяжелое, прямолинейное. Он всегда бросался в бой, даже когда знал, что не должен. В детстве он бил кулаками стены и плевал в лицо аврорам, которые тащили его на порку. Чаще чувствовал вкус крови, чем чего-то сладкого, и потому это стало его любимым вкусом. Теперь он другой. Спокойнее. Рассудительнее. Но тело все еще помнит шрамы, и память хранит тот вкус. Есть вещи, которые не забываются, и Римус помнит вкус хаоса. И рядом с ним Лили. Такая не похожая на себя прежнюю, но не менее притянутая к хаосу, чем он. Они погружаются в него вместе — летят пули, следом кулаки. Римус ломает аврору горло, Лили разбивает череп другому прикладом, пока тот не перестает двигаться. В бой вступают семеро. Уходят двое. Люди заполняют улицы, и зов хаоса звучит громко, как песня. Одни бегут к нему, другие — прочь. Кое-кого Лили узнает. Венис — тот самый мальчишка, которому было четырнадцать, когда она видела его в последний раз, теперь двадцать, и он кричит мужу, чтобы тот держался рядом. Мистер Сандерс бежит, держа за руку двенадцатилетнего сына, знакомого Лили, и маленькую дочь, с которой она не успела познакомиться, а жены рядом нет. Джемма, бывшая девушка Лили, несется навстречу выстрелам с молотком в руке, готовая разнести все к черту, и Лили даже не злится на измену — наоборот, она чертовски ею гордится. — Римус, — выдыхает Лили, потому что улица расходится в две стороны: одна ведет к ее дому, другая — к его. — Иди, — говорит Римус, встречаясь с ней взглядом. Этого достаточно. Лили прижимается к нему, целует его в щеку — быстро, горячо, как в прощании, которое должно закончиться возвращением, — отпускает его и сама бросается вперед. Когда они бегут, то бегут в разные стороны, как и в первый раз, но теперь Лили уверена, что они снова найдут дорогу друг к другу. Невероятно, но так всегда и выходит. — Эй! Эй, да ты анархистка! Ты… Аврор не успевает договорить — Лили сбивает его с ног, прижимает к земле, вжимает дуло пистолета под подбородок и спускает курок. Кровь, мозг, кости — все это остается позади, когда она вскакивает и бежит дальше. Может быть, Лили действительно анархистка. А может, просто женщина, защищающая себя и всех, кого любит, сражающаяся за мир, где стоит жить. На войне границы стираются, особенно когда ты несешь смерть и не останавливаешься, чтобы оплакать тех, кого убила. В такие моменты она становится менее человечной, с кровью на руках и оружием вместо спутников. Она убийца, и всегда будет убийцей для всех тех, кого убила. Мир сделал ее той, кем она является, и все же границы размываются. Потому что эти авроры… У большинства нет возлюбленных, им это запрещено первые двадцать лет службы. У них нет семьи, кроме родителей и братьев с сестрами, которых они сами оставили, присягнув Святыне. Но разве все так просто? Взять хотя бы Лайелла, отца Римуса. Тридцать лет службы Святыне, самому Риддлу. Двадцать из них — в одиночестве. Если бы война началась десятилетия назад, Лайелл лежал бы на улице с пробитым черепом, и Римуса не было бы вовсе. Но имеет ли это значение? Ценность человеческой жизни не измеряется количеством связей. Одинокий человек достоин жить не меньше любого другого. Каждый имеет право на жизнь, и все же вот она, вот они все, отбирающие жизни, забирающие, забирающие, забирающие. Отнимающие то, что не принадлежит им. Да, границы размываются. Война и сама идея «правой стороны» звучит глупо. Это все убийство. Бойня. Насилие. Неправильность. И пусть авроры сами выбрали этот путь, они такие же пленники, как и все остальные. Некоторые умрут. Некоторые выживут. Так у всех сторон. Такова суть войны. Когда два лагеря сталкиваются, а смерть находится на расстоянии вытянутой руки, все теряет очертания. Крики сливаются. Выстрелы звучат одинаково, кто бы ни стрелял. Все кровоточат, все чувствуют боль, все здесь, пока не исчезают. Все смазывается, стирается, растворяется. И вдруг, все становится предельно четким. Лили замирает на улице, тяжело дышит. Стоит в конце каменистой дорожки, по которой ходила столько лет, пинает камешки и видит под ними вмятую землю. Помнит, как смеялась, когда Петунья сердилась и заставляла сложить их обратно. «У всего есть свое место», — говорила Петунья, и следила, чтобы каждый камень лежал, где должен. Камни все еще на месте. А дома — нет. Дома Лили больше нет. Фундамент с самого начала был непрочным, но она не думала, что он рухнет. А он рухнул. Стены и крыша обвалились, превратившись в груду гнилых досок и щебня. Разрушенный, заброшенный, забытый. Никто не был здесь годами. Никто не жил здесь годами. Если бы Лили нужно было угадать, она сказала бы — шесть лет. ~•~ У Римуса опыт в Двенадцатом дистрикте оказывается совсем другим. Вот как это происходит: Римус видит дверь цвета морской пены — дверь своего детства — и видит, как она открывается. И на одно мгновение, наивно, дезориентированно, он думает, что сейчас выйдет мама и позовет его к ужину. Нет. Конечно, нет. Но это отец. Его отец. Лайелл Люпин, живой, стоящий на пороге шесть лет спустя — постаревший, изможденный, но живой. — Папа! Папа! — кричит Римус, бросаясь вперед быстрее, чем когда-либо, чувствуя, как в груди поднимается что-то такое светлое и отчаянное, что от этого трудно дышать. Это его отец. Его отец. Его отец. Он чувствует себя ребенком, настолько сильно он нуждается в нем сейчас. И, может, он действительно ребенок в этот миг, потому что плачет навзрыд, от облегчения и боли одновременно, как только взгляд Лайелла находит его. Лицо отца сразу меняется, ломается. Римус видит, как тот беззвучно произносит его имя, потрясенный, не в силах вымолвить ни слова. Лайелл видел его мальчишкой, спотыкающимся о собственные ноги, смеющимся между родителей, которые держали его за руки и раскачивали, чтобы он смеялся громче. Видел подростком, спотыкающимся о собственные ноги, стонущим, опираясь на Лили, которая удерживала его, стараясь не задеть спину, изрезанную кнутом. Видел взрослым, спотыкающимся о собственные ноги, бегущим к нему, со слезами на глазах, после шести лет вынужденной разлуки. И каждый раз, каждый чертов раз, Лайелл ловил его, когда тот падал. Всю жизнь Римуса отец делал именно это — ловил. Они ссорились из-за этого бесконечно, особенно после смерти Хоуп, потому что в Римусе было что-то, что отчаянно хотело падать и не быть пойманным. И он упал. Получил свое желание. В тот единственный раз, когда Лайелла рядом не оказалось, Римус рухнул так, что долго не знал, как подняться. Но он научился, и он благодарен, что научился. Потому что, если бы отец продолжал его ловить, он бы так и не понял, как встать самому. И все же главное, чему он научился, это то, что он хочет быть пойманным снова. И теперь его поймали. Без колебаний, без промедления, Лайелл снова ловит его. Римус спотыкается о собственные ноги и падает прямо в объятия отца, и будто что-то в нем взрывается, переполняя изнутри. Он уже плачет, когда достигает его, но, оказавшись там, плачет обо всем сразу — обо всем, о чем никогда раньше не плакал. Он плачет о том дне, когда стал слугой. Плачет о боли, о страхе, о пытках. Плачет о том, как убил Сивого, как убил Люциуса, обо всех, кого убил без сожаления. И именно здесь, в объятиях отца, он находит это сожаление, и, может быть, стыд, потому что на миг, в этой хрупкой безопасности, кажется, что война кончилась. — Римус, Римус, Римус, — шепчет Лайелл, давясь его именем, будто оно душит его, и сам тоже плачет. — Прости. Папа, прости меня. Я… — Нет, нет, не надо… Римус утыкается лицом в его плечо, горит изнутри от того, как больно, от того, сколько этой боли в нем. Он будто пытается вырвать ее из себя, выбросить, оттолкнуть прочь и, наконец, вдохнуть. — Я не хотел. Я никогда не хотел, чтобы так вышло. Прости. Ты был прав, папа. Ты был прав, прости, я… — Тише, сын, — успокаивает Лайелл, сжимая кулак у него на спине, крепко прижимая его к себе, чуть раскачивая. Второй рукой он обнимает его за голову, пальцы грубо вцепляются в волосы от того, как сильно он любит. — Не смей извиняться за то, кто ты есть. Даже не думай. Я так горжусь тобой, Римус. Так горжусь. Римус почти уверен, что сейчас его вырвет, настолько сильно он плачет. Слезы не кончаются, текут беспрерывно, как неисправный кран, что годами копил давление и, наконец, лопнул под напором. Он держался слишком долго, позволял себе сломаться лишь на мгновения, но теперь все рушится окончательно. Внутренний мальчишка, который так злился на отца, все это время хотел одного, чтобы тот гордился им. Только этого. Одно дело, прочитать это в письме. Совсем другое, услышать из уст того, кто сказал. Эти слова расплетают его до основания, пока он словно уменьшается, исчезает, и рождается заново. Вокруг все еще идет война, но после всех слез и облегчения, прокатившегося по венам, Римус чувствует себя десятифутовым и, к черту, пуленепробиваемым. Он отстраняется от Лайелла, смотрит на него, заплаканный, сбивчиво дыша, и все, что может думать: это мой отец. Это мой отец. Это мой отец. — Ладно, — говорит Римус, голос дрожит. — Ладно. Да. Это… да. Хорошо. — Я люблю тебя, — твердо произносит Лайелл, и Римус изо всех сил старается не расплакаться снова. Лайелл прочищает горло, берет сына за подбородок, качает головой и легонько похлопывает по щеке. — Это тоже надо было сказать. Я давно не имел возможности. — Я тоже, папа, — хрипло отвечает Римус. — И… слушай, я был бы рад поговорить, вспомнить все, но нам нужно идти. Нужно вывести тебя отсюда, в безопасное место. И я знаю, ты не пойдешь просто так… — Римус, — перебивает Лайелл, — куда мы идем? — О. — Римус моргает. — Ты… подожди, вот так просто? — Вот так просто, — отвечает Лайелл. — Веди, сын. Римус, не ожидавший, что все окажется так легко, на секунду теряется. Открывает рот, закрывает, прочищает горло, чешет висок. — Ладно. Да. Только… чтобы ты знал, мне, возможно, придется убивать людей. Может быть. Наверное. Просто чтобы… — У тебя есть лишний пистолет? — спрашивает Лайелл. — Эм, да? — Дай мне. — Папа… — Римус, я был аврором больше тридцати лет. Умел стрелять еще до твоего рождения. Дай мне оружие. — Знаешь, — бормочет Римус, — это справедливо. Лайелл кивает с одобрением, берет пистолет, проверяет предохранитель, привычным движением снимает его. Затем поднимает взгляд на Римуса, улыбается — морщинки у глаз, знакомый озорной блеск, тот самый, что Римус видит в зеркале. — Как я и сказал, сын, веди. ~•~ Последним пал Первый дистрикт. Вот как это было: Нарцисса идет туда, и Сириус с Регулусом первыми требуют отправить их тоже. Альбус разрешает только Регулусу, и Сириус устраивает бурю — орет, бесится, и только усилия Эффи, Монти и Джеймса помогают хоть немного его успокоить. Всю миссию он ведет себя отвратительно — дерганый, злой и до смерти напуганный. Единственная, кто понимает его по-настоящему, это Андромеда. Она, как и он, боится до одури. Тем временем Нарцисса исчезает примерно через пять минут после начала сражения. Просто — вжух — и все. Ее нигде нет, и Регулус остается драться рядом с парой незнакомцев из Феникса, хотя слово незнакомцы условное: он знает их имена, видел их не раз за последние месяцы. Эти «незнакомцы» — все — погибают. — Подождите, подождите, это Регулус Блэк, — говорит один из авроров, приставив ему пистолет к голове. — Он в списке Риддла. — В каком еще списке? — спрашивает другой. — Ты хоть раз читал объявления, Тим? Черт возьми, список анархистов, которых Риддл приказал схватить и доставить к нему, — раздраженно отвечает первый. Все поворачиваются к Регулусу. Регулус приподнимает бровь. Ничего не говорит, и их тишина, кажется, пугает их больше, чем любые слова. Он убивал людей, он не знает, сколько именно, и, возможно, так даже лучше. — Ладно, поднимите его, — говорит тот, что не Тим. — Предупреждаю, Тим, — резко бросает Регулус, — если ты меня тронешь, ты умрешь. Тим не слушает. Через пять минут Регулус ломает руку Тима, пинает не-Тима в столб, а затем швыряет другого не-Тима в бок автомобиля так сильно, что стекло трещит и вдавливается внутрь вместе с осколками. Тим, стоя на коленях, орет от боли, пальцы его вывернуты под неестественным углом, и Регулус уже собирается свернуть ему шею, когда новый не-Тим вылетает из ниоткуда и сбивает его с ног. Завязывается драка. Регулус то ли чуть не отрывает кому-то ухо, то ли все же отрывает, неважно. Когда все заканчивается, он выпрямляется и видит вокруг себя россыпь тел не-Тимов, а самого Тима мертвым у ног Нарциссы. Вот, кто наконец-то соизволил вернуться. Ну, Регулус ведь предупреждал Тима, что тот умрет. Никто никогда его не слушает. Может, стоило бы, потому что он начинает думать, что у него дар пророка. — Я в порядке, — говорит Регулус, потому что Нарцисса смотрит на него, оценивая взглядом каждую царапину. — Мне все равно, в порядке ты или нет, — холодно отвечает она, стряхивая кровь с пальцев. Ну да. Он ведь для нее мертв. И все же Регулус слишком хорошо знает, каково это — продолжать любить мертвых, даже когда их давно нет. Нарцисса говорит, что ей все равно, но больше она его не бросает. Они остаются вместе. Они сражаются вместе. Они возвращаются вместе. ~•~ Когда все дистрикты взяты, никакого празднования не устраивают. Слишком много потерь, чтобы называть это победой. Вместо этого всех собирают в Большом зале, чтобы почтить память павших, еще до последнего сражения в Святыне. Одни только цифры повергают в ужас. Погибли не только Амос, Сибилла и Рабастан. Проходит время, прежде чем удается собрать все имена и подсчеты — информации так много, что трудно уследить за тем, что происходит за пределами твоего участка. Эдгар Боунс не вернулся, оставив после себя сестру Амелию — ей теперь придется не только скорбеть, но и занять его место. Маджести тоже не выжил. У него было немного друзей, он держался особняком, но все же был кем-то. Был человеком — загадочным, одиноким, но живым, с мыслями, надеждами и мечтами. И теперь его нет. Так много людей ушли, вот так просто, в первой половине войны, даже не дожив до конца. С этим трудно смириться, с этим грузом горя, который все должны просто отложить, чтобы быть готовыми к финальной битве. Но что еще им остается? Чего они ожидали? Все знали, что это случится. Все знали, что война доберется до самых корней человеческих связей и выпотрошит их, как тыкву на Хэллоуин. Столько семян выдрано и растоптано — семян дружбы, любви, семьи. Все они были посеяны, но сгнили на разных стадиях, оставив после себя только боль роста или, хуже того, пустоту вместо роста. Война жестока. Она как раковая опухоль. Конец света всегда приходит с войной, разве нет? Наверное, потому, что война — это не просто война. Она выходит за пределы пуль, крови и тел. Она приходит, как наводнение, как болезнь, и забирает всех, кого коснется. Даже живые не могут от нее избавиться, они принадлежат ей так же, как мертвые. Когда война касается человека, она клеймит его до последнего вздоха. В этом мире большинство людей носят это клеймо куда дольше, чем впервые вступают на поле боя. И то, чего они пока не знают, но вскоре поймут, что губит не первое сражение. А последнее. Либо они умирают в нем, либо живут достаточно долго, чтобы вступить в следующее. А что приходит после последнего? Никто не знает. Они еще не там — они здесь. Все здесь, застрявшие в последствии первого. Это тяжелое, пропитанное скорбью последствие. Не победа. Нет торжества. Есть только память о тех, кто ушел, и, может быть, сама эта память, это уже достаточная причина продолжать сражаться. Если не ради себя, то ради тех, кто больше не может. Битва не останавливается, пока падают люди; она продолжается в их честь. Кто-то видит в этом смысл, кто-то — нет. Кто-то полон гнева, кто-то страха, кто-то так изранен, что не видит смысла ни в чем, и тем более в войне. Кто-то сдается. Кто-то, наоборот, бьется яростнее. Но горюют все, и каждый. И, какими бы разными ни были живые, одно остается неизменным в тех, кто ушел. Мир стал чуть более пустым без них.