Crimson Rivers \ Багровые Реки

Доркас ждет на станции, когда они возвращаются, потому что она единственная верит, что они не мертвы. Потому что Марлин пообещала, что вернется, и Доркас отказывается сдвинуться с места, пока это не случится. Это смелая вера. Отчаянная, скажут одни. Жалкая и ничтожная, подумают другие. Доркас все равно. Она попросту не принимает никакого иного исхода, и, если ей суждено стоять на одном месте вечно, до самого последнего вздоха, так она и сделает. В конце концов это окупается. Она уже на ногах в тот миг, когда поезд вкатывается на станцию, уверенная, что в нем есть кто-то еще, кроме машиниста. И у нее перехватывает дыхание, когда двери с дребезгом распахиваются. Сразу же вспыхивает суматоха: Сириус, Лили и Римус высыпают наружу. Лили раздает приказы — громко, в лихорадке, края одежды опалены, а вяло обмякшее тело Джеймса уложено на жесткий щит. Помощи не ждет никто, каталки нет, и Лили не теряет ни секунды, просто срывается с места и мчится к лазарету, Сириус и Римус бегут с ней, неся Джеймса между собой. Кингсли стрелой проносится мимо, даже не останавливаясь, чтобы заговорить с ней. Доркас глядит им вслед с широко распахнутыми глазами. Выглядели они, прямо скажем, как из вышедшие из пекла: в синяках и ожогах, воняли омерзительно, словно все еще торчат в той самой канализации, откуда выбрались; от них исходила лихорадочная взвинченность, говорящая, что все они до сих пор застряли в режиме выживания. А Джеймс… Доркас увидела его всего на миг, по правде, но выглядел он чертовски плохо. Не мертв, однако, по крайней мере пока, иначе они не неслись бы так отчаянно за медицинской помощью. Доркас засчитывает это как победу, потому что больше у нее сейчас ничего нет. Он жив, и он здесь. Они все здесь. Все добрались обратно. Она знает это. Она знает, потому что, когда оборачивается, то видит, как Марлин, смертельно уставшая, выбирается из вагона. Выглядит она чертовски вымотанной. Вся в засохшей крови, со своими поверхностными синяками; видно, что дралась она до черта ожесточенно. И все же взгляд у нее ясный. Острый. Почти спокойный. У Доркас перехватывает дыхание при одном лишь виде ее, и что-то внутри взрывается торжеством, ликует: «я знала, что ты вернешься ко мне, я ждала тебя, и я была права». Она знала, потому что опаздывает всегда она, а Марлин всегда приходит точно вовремя. Ее удерживает на месте всего секунда — всего одна, пока все ее чертово естество радуется возвращению Марлин, — а потом она двигается. Бежит. Ей ни до чего дела нет, кроме как немедленно добраться до Марлин. Та, похоже, не в силах прибавить шагу, но идет ей навстречу и тянется к ней в тот же миг, как Доркас оказывается рядом. И вот Доркас прижимает ее к себе. Обхватывает руками с прерывистым вздохом, притягивает ближе и дрожит от того, что снова держит ее. Она хочет быть нежной и будто разучилась, — держит слишком крепко, сжимает слишком сильно. Не важно. Марлин тоже с ней груба. Как и от остальных, от Марлин несет чертовски мерзко, и Доркас все равно. Они, видно, сделали в поезде все, что могли, чтобы отмыться, но запах держится, и Доркас не заботит и это; ей было бы все равно, даже будь Марлин все еще с ног до головы в дерьме и моче. Ей в самом деле наплевать, потому что Марлин снова у нее в руках, наконец-то, живая и невредимая. Марлин держит ее так, будто собирается сжать до небытия, и Доркас это обожает. Ей кажется, что она тюбик, из которого Марлин пытается выдавить все до капли, не оставив ничего, выжимая сам воздух из легких, пока она висит на грани между тем, чтобы дышать и больше никогда не вдохнуть, удерживаемая на этой границе и не желающая уходить. Это мучительно хорошо, словно осязаемое воплощение того, как важно им иметь друг друга, чтобы держаться. Как только хватка Марлин чуть-чуть слабеет, Доркас откидывается ровно настолько, чтобы дрожащими ладонями обрамить ее лицо, вглядывается в ее глаза и шепчет: — Я знала. Я знала, что ты вернешься. — Я ведь обещала, не так ли? — говорит Марлин, уголки губ едва заметно поднимаются, на лице по-прежнему печать усталости. — И как еще мне быть уверенной, что у меня будет шанс вернуть тебе твое кольцо хотя бы еще раз? — Ах вот оно что? — выдавливает Доркас, смеясь дрожащим смехом. — Тогда оставь его для моего спокойствия. Пока оно у тебя, я буду знать, что ты доберешься обратно ко мне. Марлин тихо гудит, глаза медленно смыкаются, на губах все та же усталая, крошечная улыбка. — Пожалуй, так и сделаю. Хотя, признаюсь, буду скучать по тому, как ты ухитряешься снова надеть кольцо мне на палец. Доркас склоняется ближе, прижимает лоб к ее лбу, закрывает глаза и просто дышит. — Трижды я надевала тебе это кольцо. Сибилла говорит, что лучшие и худшие вещи случаются трижды, Марлин. Остановимся на этом. Хватит, да? — Да, — шепчет Марлин. — Хватит. — Я люблю тебя, — выдыхает Доркас, пальцами касаясь ее щек как воин, преклоняющийся перед войной. Марлин отвечает поцелуем. Ее руки ложатся на бедра Доркас, притягивают ближе, сжимают их вместе до боли. Доркас чувствует в этом поцелуе отголосок слов я тоже люблю тебя — в мягкости движений, в осторожности, в той нежности, что делает поцелуй почти невыносимо бережным. Он кажется первым, хоть он и не первый, — таким робким, медленным, как будто вот-вот закончится. И он действительно заканчивается, когда Доркас обнимает крепче, все крепче, пытаясь сложить Марлин внутрь себя, спрятать в груди, запереть там, чтобы никогда не отпускать. Потому что это было самое трудное, что ей довелось пережить; худшее, что она знала, именно потому, что ее не было рядом, а Марлин была в опасности, могла погибнуть, и единственное, что удерживало мир от краха, это безрассудная вера Доркас в то, что она жива. А если бы она ошиблась? — мелькает мысль. Она бы сожгла этот мир дотла. И все же ей повезло, что она не ошиблась. Но часть ее души все еще знает, что она могла. И потому она держит Марлин слишком крепко, целует так, будто та воздух, пока Марлин не шипит от боли и не морщится, а Доркас резко отодвигается. — Все в порядке. Я в порядке, — бормочет Марлин, морщась. — Просто, наверное, ребра отбила. Честно, все хорошо. — Черт, тебе нужно в лазарет, — говорит Доркас, чувствуя себя последней идиоткой. — Пойдем. — О, да чтоб меня, — фыркает Марлин, качая головой и изумленно усмехаясь. — Ты, должно быть, правда меня любишь, раз стоишь так близко, когда от меня так несет. И даже целуешь меня, Мидоус? Чудеса не перевелись. — Я же сказала, я люблю тебя всю, целиком, даже если от тебя несет канализацией, — тихо отвечает Доркас. Марлин довольно гудит, усмехается, но тут же вздрагивает от боли, когда двигается слишком резко. — Полегче. Осторожно. — Доркас, я обещаю, со мной все в порядке, — ворчит Марлин, но Доркас и слушать не хочет. Марлин закатывает глаза, устало выдыхает, когда Доркас обхватывает ее рукой, осторожно поддерживая на пути к лазарету. — Это все не важно. Лили осмотрела меня в поезде, сделала, что смогла, а сейчас все внимание будет на Джеймсе. Ему нужна помощь куда больше. — Он… он выглядел плохо, — глухо произносит Доркас, сглатывая ком в горле. Марлин молчит секунду, потом говорит — низко, глухо, с тяжестью в голосе, с тенями войны в глазах: — Был взрыв. Ну, вообще все задание пошло коту под хвост с самого начала, но под конец мы почти выбрались. Почти. Только вот контрольно-пропускной пункт перед Первым дистриктом… Помона говорила, что они обычно там не особенно придирчивы, но весь город был на осадном положении, и если на остальных блокпостах нас просто пропускали, то здесь решили быть дотошнее. — Вас раскрыли, — шепчет Доркас, чувствуя, как сердце проваливается. — Да, — отвечает Марлин ровно, почти безжизненно. — Помона рванула прямо через пост, но… случилась авария. Нас всех швырнуло, я помню крики, выстрелы, Кингсли кричал, чтобы мы бежали. Мы пытались. Но не успели отойти достаточно далеко, прежде чем грузовик взорвался. Я чувствовала запах бензина, они стреляли, а Помона… она была без сознания за рулем. Она… она не… Доркас медленно выдыхает, не позволяя лицу исказиться, как того требует боль. Заставляет себя застыть, потому что это война. И так бывает. — Она не выбралась? — Нет. Она была в грузовике, когда тот взорвался, — тихо говорит Марлин. Повисает тишина. — Она была хорошей, знаешь? Мне не особенно нравился ее подвал, но она… — Марлин умолкает, потом глубоко вздыхает. — В общем, мы ничего не могли сделать. Джеймс был ближе всех к машине, он остался, чтобы помочь остальным выбраться. Он так торопил нас, так кричал, чтобы мы бежали, и Кингсли орал то же самое впереди, так что мы просто… побежали. И Джеймс тоже. Только он принял на себя взрыв. Это было… я думала, он мертв. Я думала… — Он жив, — мягко напоминает Доркас. Марлин коротко кивает. — Знаю. Просто все было очень плохо. Сириус был в полнейшем раздрае, полз к нему, как сумасшедший, и это было… А потом Римус просто… он пошел за ним. Прямо под пули, в дым. Сириус и Лили кричали, осколки летели повсюду, все, черт возьми, болело, а потом Римус вернулся. Он сильный, да? Ну, то есть, он взвалил Джеймса на плечо и заорал нам, чтобы мы бежали, и мы побежали. Это было… это был чертов хаос. Мы даже не знали, что он жив, пока не добрались до поезда. Доркас может представить это до мельчайших деталей. Адреналин. Отчаянное желание выжить. Давление — беги, беги быстрее, чем когда-либо, зная, что, если тебя поймают, то ты умрешь. И часть ее яростно противится тому, что Марлин снова пришлось пройти через это. Она почти чувствует запах дыма, раскаленного металла, вкус гари во рту, осознание, что женщина, помогавшая им, погибла, стараясь изо всех сил. Она знает, как звучат крики и выстрелы, знает звук смерти, и до сих пор слышит его в ушах. — Джеймс поправится, — наконец говорит Доркас. — Задание пошло наперекосяк, но… все же оно выполнено. — Скажи это Помоне, — тихо отвечает Марлин. — Она знала, на что шла, Марлин, — произносит Доркас и сразу морщится, потому что слышит, как звучит. Словно Дамблдор. Эти слова — его слова. Слова лидера, который знает, что это правда: люди идут на риск умереть, надеясь, что не умрут, и все равно умирают. Марлин бросает на нее взгляд, хмурит брови. — Да, я знаю. Все знали. Но мы выбрались, а она — нет. Значит, миссия не была полностью успешной. — Прости, — хрипло говорит Доркас. — Знаю, звучит черство, но ты не можешь ожидать, что я не буду благодарна за то, что ты выжила. — Мир не крутится вокруг меня, Доркас. — Мой — крутится. — Это неправда, — тихо отвечает Марлин. — А как же Минерва? Доркас откашливается. — Я как-то держала пистолет у ее головы и была вполне готова выстрелить, если бы она встала между мной и тем, чтобы спасти тебя. Поверь, Марлин, это правда. — Она ведь тебе как… мать, — удивленно говорит Марлин, моргая. — Ну… может быть, отчасти, — бормочет Доркас, чувствуя, как к щекам приливает жар, нелепо смущаясь без причины. Марлин моргает еще раз. — Ты ведь никогда не говоришь о своих родителях. Только о Минерве и Поппи. — Есть вещи, которые лучше не трогать, — тихо отвечает Доркас, опуская взгляд. — Есть только Минерва и Поппи. И этого достаточно. — Ладно, — уступает Марлин, не настаивая. И зачем бы ей, сама ведь никогда не хочет говорить о своих родителях. Как бы им ни хотелось знать друг друга до конца, полностью, все равно есть то, что спрятано глубоко, в темных углах памяти, уложено в коробку с проржавевшим замком и толстым слоем пыли сверху. Коробку, которую можно открыть лишь тогда, когда вокруг спокойно. А сейчас — нет. И, возможно, не скоро будет. Доркас думает, что когда-нибудь, когда война закончится и они будут в безопасности, она усадит Марлин рядом и расскажет ей все о своих родителях. А потом выслушает Марлин, если та захочет поделиться о своих. Потому что в них обеих есть так много неизведанного, и им понадобится целая жизнь, чтобы открыть это все. Они будут сражаться за эту жизнь, за ту самую, которую заслужили, чтобы успеть увидеть друг друга целиком. — Но с этим придется поработать, — добавляет Марлин, морщась и прижимая руку к боку, когда они сворачивают к лазарету. — С тем, что твой мир вертится вокруг меня, я имею в виду. Это нездорово, понимаешь? Доркас, это слишком — возлагать все на одного человека. Я не могу быть всем. Тебе нужно больше, чем я. — Ты первый человек, которого я вообще когда-либо позволила себе по-настоящему нуждаться, — признается Доркас. — А я думала, что у меня с головой беда, — вздыхает Марлин и легонько хлопает ее по бедру. — Разберемся. ~•~ Лили сидит на краю койки в лазарете, уткнувшись лицом в ладони, сжимает глаза изо всех сил, пытаясь выжечь из памяти вспышку взрыва. Она видела это. Видела, как все вспыхнуло. Видела, как осколки полетели во все стороны. Видела, как тело Джеймса отбрасывает взрывной волной. Хуже всего, думает она, был запах горелой плоти. Она и не подозревала, что может существовать что-то страшнее вони канализации. Или хуже — того момента, когда они были заперты в металлическом кузове, задыхаясь от тяжелого запаха дерьма и мочи, которые все пытались смыть с себя, стараясь при этом не шуметь. Им не хватало воздуха, когда они ехали в Святыню, и никто не дышал, пока они выбирались из него. Лили думала, что нет ничего отвратительнее этого запаха. А потом грузовик взорвался, и Джеймс Поттер горел. Теперь этот запах прилип ко всем им — вместе с гарью, дымом. Ожоги уже начали заживать. Мазь действует быстро, но Лили знает, что этот запах она не выветрит никогда. Артур и Молли помогают Лили, Сириусу, Римусу, а потом и Марлин, когда та появляется с Доркас. Поппи занята Джеймсом. Лили сделала все, что могла, но у нее не было нужных инструментов — только, чтобы удержать его в живых. Им всем разрешили принять душ, смыть грязь, переодеться. Из лазарета вели душевые кабинки — просторное помещение, где они могли мыться одновременно, за занавесками, под шум струй. Тяжелый запах шампуня и мыла, к счастью, вытеснил вонь канализации и дыма. Кингсли умчался сразу, даже не дав себя осмотреть, — Поппи, конечно, не позволила бы ему сбежать, если бы не была так занята Джеймсом. Лили же была слишком вымотана, чтобы спорить, и позволила себя осмотреть, хотя мысли гудели, как пчелиный рой. Бег, крики, стрельба… На миг Лили будто снова оказалась в Шестом дистрикте посреди войны и хаоса. Это ощущалось... иначе. На этот раз она боялась. Может, и тогда боялась, просто не понимала. А теперь знала. И не могла не знать. Не могла избавиться от тошноты, от дрожи в руках, от ужаса, заполнившего все внутри. Она видела, как Римус исчезает в комнате, полной зеленого дыма, и не имело значения, что он потом чудом вернулся, таща за собой Сириуса. Страх поселился в ней тогда и не отпускал с той секунды. Он все еще там. Она вернулась, но страх вернулся с ней. И вдруг она осознает, что вот она, цена любви. Вот о чем говорил Дамблдор, когда сказал, что она будет полезна как та, кого не разрушает любовь. Потому что именно через любовь Лили теперь знает весь масштаб своего страха, и от этого ей хочется опустить оружие и никогда больше не выходить на поле боя. Хочется собрать всех, кого она любит, и тех, кого любят они, увезти куда-нибудь далеко, туда, где никто их не найдет, где им не придется участвовать во всем этом. Пусть мир вокруг горит дотла, только бы они были в безопасности. Только бы больше не знали, что такое страх. Лили заставляет себя медленно выдохнуть. Вжимает ладони в глаза, пытаясь унять дрожь. Она понимает, что это отходняк, адреналин уходит, и скоро станет яснее, легче. Но сейчас ей просто хочется свернуться клубком и заплакать. Они все были так близко к смерти. Слишком, чертовски близко. Проглотив ком в горле, Лили опускает руки и снова осматривает себя. Все в порядке. Раны промыты, перевязаны, заживают. Через несколько дней на теле не останется почти и следа, разве что пара мелких шрамов. И это кажется ей несправедливым. Потому что все останется внутри — в памяти, в снах, в глазах тех, кто был там. Теперь это связывает их всех невидимой нитью, общим воспоминанием, которое останется с ними навсегда. Одно из тех событий, думает Лили, что навеки привязывают людей друг к другу. То, что понимают только участники. Общая рана, общий ужас. Лили будет любить каждого из них всем, что у нее есть, и позволит себе любить, потому что они все были там, пытаясь спасти друг друга. Лили любит их всех. И боится за всех. Но сейчас она не может. Просто не может. Все внутри будто раздавлено под тяжестью этой любви и этого страха. Она устала. Ей нужно выбраться отсюда. Ей нужно выкурить сигарету. Как водится, новости об их возвращении уже разлетелись по всей базе Феникса. Люди суетятся, любопытствуют, шепчутся, и Лили старается не обращать внимания на взгляды и перешептывания, пробираясь к своей комнате. Она мельком думает, где Эффи и Монти, где Регулус. Ни один из них не появился в лазарете, хотя, казалось бы, должны были мчаться туда к Джеймсу и Сириусу. Может, они еще не знают. Может… — Лили! От радостного визга Бингли Лили резко останавливается, мгновенно поднимая голову. Он несется по коридору во весь опор прямо к ней, и Лили вдруг ощущает, как весь страх вытекает из нее, уступая место волне облегчения. — Бингли, — выдыхает она, не сдержав радостного вскрика в ответ, и в тот же миг распахивает руки, как раз вовремя, потому что он врезается в нее с такой силой, что у нее вырывается короткий стон. — Я знал, что ты не умерла! — заявляет Бингли, сжимая ее, уткнувшись головой в грудь. — Я говорил Мэри, говорил, что ты слишком крутая, чтобы умереть, я так и сказал! — Она думала, что я мертва? — Риддл сказал это по радио. Он отдал приказ убить вас всех. Но я знал, что он не сможет убить тебя. Лили шумно выдыхает, часто моргает и кладет ладони на плечи Бингли, мягко отстраняя его. Он смотрит на нее, сияя, и от этого у нее сжимается сердце. — Бингли, — говорит она тихо, — мне… мне очень жаль, что тебе пришлось это слышать. Жаль, если ты хоть на мгновение испугался. — Испугался, — признается Бингли, морща нос. — Но всего на секунду. Честно, только на секунду. — Нет, все в порядке, — медленно отвечает Лили, вдруг осознавая это. — Бояться это нормально. Позволь себе бояться, когда тебе страшно. Это просто значит, что тебе не все равно. И в этом нет ничего постыдного. — О, — тянет Бингли после паузы. — Ну, если так, то я, по правде говоря, был в ужасе все это время, даже, может, чуть поплакал и, пожалуй, чуть не обделался от страха, но… никому об этом не говори, ладно? — Наш секрет, — улыбается Лили, выдыхая слабо, почти смеясь. Она проводит рукой по его лбу, стараясь не тронуть волосы, он не любит, когда к ним прикасаются. Он держит их коротко остриженными, в аккуратных волнах, над которыми работает, часто расчесывает и спит в шапочке. — Послушай, я… Бингли, я не хочу тебя пугать, потому что ты мне дорог, но и не хочу, чтобы ты думал, будто я неуязвима. Не хочу, чтобы тебе пришлось представлять, что со мной может что-то случиться, но — может. Ты сказал, что Риддл не сможет меня убить, но… он может. Это страшно. Даже думать об этом больно. Но я хочу, чтобы ты знал, что бы ни случилось со мной или с кем-то другим, бояться и переживать это все равно правильно. Бингли смотрит на нее, сглатывает. Он так невыносимо юн, что у Лили будто трескается сердце. Он не заслужил этих страхов. Не заслужил потерю родителей и дома. Но вот она реальность. Лили тревожится, что вдруг он слишком привязывается к ней, видит в ней сильную и непоколебимую, и это само по себе не плохо, но если с ней что-то случится, то ему будет больно. А она никогда не хочет причинять ему боль, даже косвенно. В конце концов Бингли только шепчет: — Хорошо, — и снова обнимает ее, крепче, чем прежде. — Бингли! Где ты… — Ой-ой, — бормочет он. Лили поднимает взгляд и видит в конце коридора Мэри, замершую и глядящую прямо на них. — Ой-ой? Почему «ой-ой»? — Я… вроде как сбежал, — мямлит Бингли. — Мы были у себя в комнате, и она расстроилась, хотя притворялась, что все нормально. Думаю, ради меня. Ну… я рассердился и накричал на нее. — Понятно, — тихо говорит Лили. — Очень «ой-ой». Бингли медленно отпускает ее, бросает взгляд на Мэри и прикусывает губу. — Может, теперь, когда ты вернулась, она просто забудет об этом? — Сомневаюсь, — мягко отвечает Лили. — Но в любом случае тебе стоит извиниться. — Я знаю, — вздыхает Бингли, опуская плечи. — Я… — Бингли, — зовет Мэри, голос ее резкий, отрывистый, каблуки стучат по полу, когда она идет к ним. — В комнату. Сейчас. — Но… — Сейчас, Бингли. Лили мягко подталкивает его. — Иди. Здесь сейчас будет суматоха, лучше избежать лишнего. Я потом к тебе зайду, обещаю. — Ладно, — заявляет Бингли с обиженным фырканьем, поджав губы в явном недовольстве, но достаточно умный, чтобы понять, что спорить не время. По пути он останавливается, хватает Мэри за руку, что-то шепчет ей, а она отвечает легким щелчком по его лбу. Он хмуро трет место удара, а потом уходит, когда Мэри решительно указывает на их комнату. И вот Мэри идет к ней, а Лили, как дура, перебирает пальцами, едва удерживаясь, чтобы не протянуть руки к ней. В голове каша, от одного ее вида у нее рушится порядок мыслей, а нужно хоть как-то их собрать, чтобы сказать хоть что-то, достойное того облегчения, которое она чувствует, и того страха, который был и все еще есть, — страха, который существует потому, что она заботится. Потому что ей так чертовски важно. Лили решает начать с: — Мэри, я… Но дальше не успевает: ее рот еще приоткрыт, когда Мэри подходит вплотную, берет ее лицо в ладони и притягивает к себе, целуя. После этого у Лили не остается никаких мыслей. Она почти забыла, насколько хорош поцелуй, когда он не о сексе, не о том, что ведет к сексу. Не то чтобы до, во время или после секса поцелуи плохи, вовсе нет, но этот поцелуй не имеет к нему отношения. Он особый. И Лили почти уверена, что это лучший поцелуй в ее жизни. К тому же это поцелуй «я-думала-тебя-убили», а это, как выясняется, потрясающий вид поцелуев. Словно молния пробегает по ее позвоночнику, зажигая ее изнутри, заставляя дернуться и судорожно вдохнуть, утонуть в нем, потеряться, раствориться во всех клише сразу. Это чертовски мощный первый поцелуй, признает Лили, и она буквально чувствует, что уже испорчена для всего и всех, кроме этого, хотя, кажется, она давно уже испорчена. Это тот самый поцелуй, после которого она остается дрожащей, ранимой, а руки Мэри скользят в ее еще влажные волосы, язык мягко проводит по стыку ее губ, и Лили выгибается навстречу с такой нетерпеливой жадностью, что это было бы неловко, если бы дыхание Мэри не сбивалось у нее у рта, не вырывался тихий, почти стон поражения из ее горла. Да, Лили все еще умеет. Мэри продолжает целовать ее, сама гонится за поцелуем, когда он прерывается. Она чуть запыхалась, тянется к губам Лили снова, и та не может сдержать улыбку, отворачиваясь, чувствуя тепло до самых костей. Мэри моргает на нее, потом бормочет: — Черт. — Я вижу, о чем ты там думаешь, — дразнит Лили. — Замолчи, — отвечает Мэри, цокает языком и наклоняется, прижимая их лбы друг к другу. Ее руки мягко скользят с щек Лили вниз, к горлу, ласково. — Ладно. Да. Ты меня поймала. Лили смеется, вся на подъеме. — Поймала? — Оказалось, я не застрахована от твоего, гм, обаяния, — сухо признает Мэри. — Какая жалость, правда? Придется смириться, что я, как и все остальные. — Ты не как все, — шепчет Лили, трогая кончиком носа нос Мэри. Губы у нее покалывают. — Нет? — спрашивает Мэри. — Потому что, если ты хочешь сейчас забрать меня к себе, я буду более чем рада. — О, я бы с удовольствием, — говорит Лили, проводя руками вверх по ее бокам, довольно гудя, когда Мэри еще сильнее к ней прижимается. — Но думаю, мы не будем торопиться. — Медленно, — повторяет Мэри. — Медленно может быть приятно, — шепчет Лили. — Я давно не пробовала медленно. Давай медленно. Давай… встречаться. Или как там это называется, когда живешь в подпольном бункере посреди войны. Мэри отстраняется, изучая ее. — А я думала, ты говорила, что не готова… ни к чему. — Я еще сказала, что, наверное, все равно это сделаю. И вот, смотри, — мягко отвечает Лили, губы дрожат в улыбке. Мэри поднимает бровь. — Просто… я хотела быть здесь. Я ненавижу это место почти всегда, но все равно хотела быть здесь. Потому что вы с Бингли здесь. И я… Честно? Я могла погибнуть. Почти погибла. И меня это давно перестало пугать, но в этот раз напугало. Потому что у меня есть вещи, которые я хочу сделать. Люди, которых я хочу любить. Так что я бы хотела начать с этого. Может, это тебе подходит? Подходит? — Да, — выдыхает Мэри и целует ее снова. И теперь, никакого «может быть». ~•~ Для начала, Сириусу здесь не нравится. Он знает, что место считается безопасным, но тут слишком тесно, слишком много незнакомых людей. Он хотел остаться в лазарете, там, где Джеймс, но пришли люди и настояли, чтобы он и Римус ушли. Сириус и не собирался уходить, пока женщина по имени Поппи не вышла и не сказала, что Джеймс в стабильном состоянии. Сейчас он отдыхает, усыплен, чтобы тело могло лучше восстанавливаться — так объяснила Поппи. Она позволила Сириусу на него взглянуть, и это немного его успокоило, но он все равно не почувствует себя в порядке, пока Джеймс не очнется. Он чистый теперь, пахнет лучше, но выглядит не очень. Сириусу хотелось просто забраться к нему на кровать, прижаться, убедиться, что он дышит, но он боялся даже прикоснуться. И вот именно тогда пришли люди, мягко, но настойчиво уговаривая его и Римуса пойти с ними. Римус, похоже, тоже был этим недоволен. Он спорил, ворчал, что Сириусу тоже нужно отдохнуть, но Сириус не хотел оставлять его одного. Поэтому он согласился, с условием, что потом ему дадут увидеть Регулуса. Потому что Регулус здесь. Где-то в этом бункере он жив, дышит, и Сириусу нужно его увидеть. Что бы для этого ни понадобилось — он сделает. Он знает, как это устроено: сначала разговоры с «важными людьми», которым на самом деле плевать, что все, чего он хочет, это обнять тех, кого любит. И вот он идет по бесконечным коридорам, в сопровождении, под чужими взглядами, которые ему совсем не нравятся. Люди оборачиваются, явно узнают его. Сириус держится ближе к Римусу, их руки время от времени касаются — непривычно, даже странно, но приятно. Быть рядом с Римусом на людях, это новое ощущение. Сириус не знает, что с ним делать. Ему хочется взять Римуса за руку, переплести пальцы, но он не решается. — Сириус! — Цисси? — вырывается у него, и он едва не спотыкается, разворачиваясь на голос кузины. Он не знает, чего ожидал, но точно не того, что Нарцисса помчится по коридору прямо к нему, и бросится в объятия. О многом говорит то, что Сириус первым делом готовится к атаке. Он мгновенно напрягается, подготавливаясь принять удар и уже прикидывает, как ответит. Но Нарцисса влетает в него, всхлипывает, и обнимает. Сириус замирает, как деревянный, часто моргает, ошарашенный и растерянный, потому что не уверен, обнимала ли она его когда-нибудь вообще. Если и обнимала, то он не помнит. В их семье вообще не принято прикасаться, не то, что обнимать. — Черт побери, — выдыхает Нарцисса и так же резко отстраняется, как и кинулась к нему. Ее руки взлетают к его плечам, глаза широко раскрыты. — Мы думали… — Регулус, — перебивает ее Сириус, почти захлебываясь, хватая ее за запястья, вглядываясь в глаза. — Где Регулус? — Никто не знает. Мы все разошлись искать его, — отвечает она быстро. — После трансляции он просто… исчез. Аберфорт сказал, что догадывается, куда тот пошел, и умчался за ним, так что… — Трансляции? Какой трансляции? Подожди, Аберфорт? — Ты не знаешь, да? О, Сириус, Регулус думает, что ты мертв. Ты и Джеймс, и все, кто пошел на задание, чтобы вас спасти. Сириус чувствует, как тело леденеет. — Что? — Черт, — шипит Римус. — Мне нужно… — Простите, — раздается мягкий голос, и Сириус резко оборачивается. По коридору к ним идет пожилой мужчина, удивительно похожий на Аберфорта, те же глаза, но взгляд добрее. — Простите, что прерываю встречу, но я должен попросить вас, Сириус, и вас, мистер Люпин, пройти со мной. Дело крайне срочное. — А вы кто? — рявкает Сириус, сузив глаза. — У меня есть ответы, которые вы ищете, Сириус. Или, по крайней мере, большинство из них, включая то, где находится ваш брат, — говорит мужчина. Он делает широкий жест рукой. — Пойдемте. Я объясню все, что смогу. — Иди, — шепчет Нарцисса, сжимая его руки. — Мне нужно найти Энди и Дору, сказать им, что с тобой все в порядке. — Энди и Дора здесь? — выдыхает Сириус. Нарцисса кивает. — Здесь. Потом, Сириус. У нас будет настоящее семейное воссоединение, обещаю. Просто… я должна сообщить им, что ты жив. Сириус отпускает ее, потому что действительно хочет, чтобы Андромеда, Тед и Нимфадора знали, что он жив, даже если пока не может их увидеть. Он делает шаг назад и вместе с Римусом идет за мужчиной. Идти приходится недалеко — всего до двери из нестыкованных досок, явно некогда сломанной и кое-как починенной. К двери прикручен дверной молоток в виде горгульи. Сириус бросает взгляд на Римуса — тот хмурится, сверлит спину мужчины злым взглядом, сжатая челюсть ходит. Так. Римусу этот тип явно не нравится. Принято к сведению. Если он сделал Римусу что-то плохое, то Сириус его убьет. Без вопросов. В ту же секунду, если Римус только скажет. Хотя Римус, конечно, не скажет. И, в сущности, Римусу не нужно, чтобы кто-то убивал за него. Сириус уже видел, как он это делает сам на пути из Азкабана. Это потрясло его до глубины души: видеть, как Римус ломает человеку шею или избивает кого-то до полусмерти, пока тот не захлебывается собственной кровью и зубами. Римус… жесток. Очень жесток. В нем нет холодного расчета, нет точности. Он не утончен, не методичен, в его ярости все сырое, первобытное. Он не пользуется техникой, он просто обрушивает силу, подавляя любого, кто окажется на пути. Это варварски, грубо, бескомпромиссно. Не так изящно, как у самого Сириуса. Если Сириус — меч, выкованный и заточенный, то Римус — необработанная сталь, острый, рваный край клинка. В этом нет красоты, но Сириус, наблюдая его тогда, был заворожен не меньше, чем потрясен. Долгое время Римус был в крови, и это вовсе не заставило Сириуса хотеть его меньше. Наоборот, только сильнее. И все же. — Прошу, — мягко произносит мужчина, обходит стол и жестом указывает на стулья напротив. — Садитесь. Сириус и Римус садятся. — Где мой брат? — сразу требует Сириус. — Аберфорт пошел за ним, — отвечает мужчина. — Вы скоро его увидите. Поверьте, Сириус, я не собираюсь держать вас вдали от брата. Но есть кое-что, о чем я должен поговорить с вами обоими. — Кто вы? И откуда вы знаете мэра Аберфорта? — Ах, простите мою грубость, — произносит мужчина, чуть улыбаясь. — В спешке я забыл представиться. Меня зовут Альбус Дамблдор. Сириус моргает. — Подождите, как… — Да, — подтверждает Альбус. — Аберфорт мой младший брат. — Так вы лидер, — говорит Сириус. — Всего этого… сопротивления, я имею в виду. Вы тут главный, да? Альбус тихо гудит, кивнув. — Да. Я основатель Ордена Феникса. Хочу, чтобы вы знали, Сириус, что здесь вы в полной безопасности. Многие твои друзья и родные уже здесь, как и все, что осталось от твоего дома. Боюсь, Риддл распылил биологическое оружие в Шестом дистрикте, и лишь малая часть людей смогла добраться до убежища. Мне жаль быть вестником таких тяжелых новостей, но именно это подводит нас к разговору, который нам предстоит. — Мой дом, — с хрипом выдавливает Сириус. — Его… больше нет? Римус тянется и накрывает его руку своей. Он знал. Должен был знать, хотя бы что-то, хоть немного, но говорить им было некогда — все бегство, погони, хаос… И все же Сириуса пронзает волна шока. Это ведь его дом. Что, теперь он не сможет туда вернуться? Никогда? Теперь многое становится ясно — почему здесь Эффи, Монти и Аберфорт, а с ними Андромеда, Тед и Дора. А что насчет Мэри и Бингли? Что с Краучем, другом Регулуса? А торговцы с рынка, дети, что бегали по школьному двору, все, кого он знал с детства? — Дистрикт пуст, — тихо говорит Альбус. — К сожалению, как я уже сказал, Риддл применил там биологическое оружие. Сейчас он непригоден для жизни. Но я не думаю, что это навсегда. Уверен, со временем, после войны, те, кто захочет туда вернуться, смогут сделать это безопасно. И, полагаю, мистер Люпин сыграет в этом ключевую роль. — Что? — сухо произносит Римус. Альбус складывает руки на столе и наклоняется вперед. — Кингсли рассказал мне все о миссии, пока вы были в лазарете. Вы оба сегодня прошли через ужасные испытания, чтобы добраться до свободы, и мне искренне жаль, что вам пришлось это пережить. Но надежду можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к свету. И сегодня я увидел этот свет в вас. — Причем тут биологическое оружие? — резко спрашивает Сириус. — Насколько мне известно, вы оба к нему невосприимчивы. Сириус бросает взгляд на Римуса. Тот сжимает губы в тонкую линию, хмурит брови. Сириусу хочется протянуть руку, разгладить морщину, снять с него это напряжение, прижать его голову к своему плечу и держать там, защищая от всего мира. — Зеленый туман, — медленно говорит Сириус, снова глядя на Альбуса, губы опускаются вниз. — Он был на арене. Это и было биологическое оружие? — Да. — И некоторые люди просто… естественно к нему устойчивы? Вы хотите сказать, что я бежал как идиот зря? На лице Альбуса мелькает легкое, почти незаметное задорство, но он сдержанно качает головой. — Нет, вовсе нет. Биологическое оружие было создано на основе яда Крестражного Шершня, и устойчивость к нему не возникает сама по себе — ее пришлось синтезировать. И я полагаю, мистер Люпин, что вы стали одним из ключевых компонентов для создания этой формулы. Мне не хотелось бы тревожить болезненные воспоминания, но скажите, припоминаете ли вы, чтобы раньше сталкивались с этим туманом? Сириус снова смотрит на Римуса и сердце уходит в пятки, когда видит выражение его лица, даже до того, как тот осторожно признается: — Э… да. Это было до Ежеквартального Мемориала. Они вкололи мне что-то, а потом заставили дышать туманом. Я… — он бросает короткий взгляд на Сириуса и тут же отворачивается. — Я… почти умер. — Если позволите, — мягко говорит Альбус, — а у вас, Сириус, был похожий случай в Азкабане? — Нет, — коротко отвечает Сириус. — Вы уверены? — Да. Римус открывает рот, морщится и сразу закрывает. Сириус поворачивается к нему, прищурившись. Римус кусает губу. — Просто… ты уверен? — Я же сказал, уверен, — раздраженно бросает Сириус. — Я… я не говорю, что нет, — Римус запинается, тяжело вздыхает, выпрямляется и встречает его взгляд, будто заставляя себя сказать то, что должен. — Но есть хоть малейший шанс, что ты мог… забыть? Сириус смотрит на него, ноздри раздуваются. — Римус, не оскорбляй мой интеллект. Меня пытали всего дважды за все время в Азкабане, благодаря Джеймсу. Так Риддл им манипулировал: давал ему власть следить, чтобы меня не трогали, и позволял навещать. И вдумайся, с чего, черт возьми, Риддлу делать меня невосприимчивым к собственному оружию? Римус открывает рот, закрывает, снова открывает. — Ладно, это… справедливо. Он бы и правда не стал. Тогда как ты невосприимчив? — Мы уверены, что я вообще невосприимчив? — хмурится Сириус. — Я… не знаю, все как в тумане. Я… действительно контактировал с этим газом? — Да, — тихо отвечает Римус, снова морщась, погружаясь в мысли. — Подожди, но это же… нелогично. Они собирались убить тебя этим туманом, значит, не знали, что ты устойчив. Я и сам не знал, что я устойчив. — Погоди, что… просто скажите, что случилось. Я… — Сириус бросает быстрый взгляд на Альбуса, который слушает их с каменным спокойствием. Сириус не любит говорить о своих провалах в памяти, особенно при чужих, которым не доверяет. — Меня вырубило от пыток. Когда я… ну, пришел в себя, мы уже были вне комнаты. — Ты был заперт внутри, — объясняет Римус. — Один из охранников вышел и активировал туман пультом. Я убил его и побежал внутрь, чтобы… — Что ты сделал?! — взрывается Сириус, глаза чуть не вылезают из орбит. Римус моргает. — Что? — Римус! Ты сам сказал, что не знал, что невосприимчив! То есть ты просто взял и побежал туда?! — Ты был там. — Черт тебя дери, Римус, — шепчет Сириус, глядя на него ошарашенно. — Ты мог погибнуть. Ты… — Ну, я ведь не дышал, когда вошел. Задержал дыхание. Я видел, как этот туман действует на Играх. Он поражает только при вдохе, верно? — Римус смотрит на Альбуса, тот чуть кивает. — Вот, именно. Я не собирался его вдыхать. Мне просто нужно было попасть внутрь и вытащить тебя. Но потом… я все-таки вдохнул. — Что? Почему? — с ужасом спрашивает Сириус. — Я… — Римус сглатывает, смотрит на него, почти неуверенно. Делает глубокий вдох и выдыхает. — Ты был привязан к стулу. И ты… не понял, что это я. — Нет, — выдыхает Сириус, застывая. — Сириус… — Синяк. У тебя был синяк от удара. Он до сих пор не прошел. — Сириус, — осторожно произносит Римус, — я сражался с тех пор, как мы туда попали. Было очевидно, что я немного пострадаю. Все нормально, я… — Но ты дрался со мной, — глухо говорит Сириус, глядя прямо в глаза. — Или, нет… я дрался с тобой. Я оставил этот синяк. Верно? Римус явно хочет солгать просто потому, что так было бы легче, но не может. Он не способен предать то доверие, которое Сириус к нему имеет, веря, что тот не станет лгать о том, что происходит между ними, когда память подводит. Римус тяжело сглатывает, опускает взгляд и шепчет… — Это не твоя вина. Ты не знал… Слишком поздно. Этого уже достаточно. Сириус отдергивается, взгляд падает вниз, он вырывает руку, в животе поднимается тошнота. Он говорил Римусу, что никогда не причинит ему вреда. Обещал. И все равно сделал. Потому что именно это он и делает — несет разрушение в линиях своих ладоней и оставляет его на всем, к чему прикасается. Сириусу мерзко. Он чувствует себя отвратительно. Он не должен был никогда к нему прикасаться. Никогда. Как же он был эгоистичен, когда позволил себе хоть раз, хоть на миг, коснуться его. А что, если бы Римус не был невосприимчив? Он бы умер. Сириус, скорее всего, выбил из него воздух, заставив вдохнуть, и, если бы Римус не был устойчив, это убило бы его. Сириус мог его убить. — Я понимаю, что ситуация крайне тяжелая, — произносит Альбус, прерывая тяжелое молчание. — Мне искренне жаль, что вам обоим приходится это переживать. Если бы это не было необходимо ради спасения жизней, я бы не стал заставлять вас возвращаться к этим воспоминаниям. Но я должен спросить, Сириус: не помните ли вы симптомы выработки иммунитета? Мистер Люпин, вы, уверен, испытывали их: слабость, сыпь, головные боли, тошнота. — Откуда вы это знаете? — хмурится Римус. — Вы же говорили, что не знаете, как создавали иммунитет. Альбус вздыхает. — Мы действительно не знаем. Нам неизвестна формула, но у меня есть тайный осведомитель, которому сделали иммунизацию, и он сообщил мне о симптомах. Это верно? — Да, — бормочет Римус. У Сириуса бешено колотится сердце. — Эм… да, у меня тоже это было, но клянусь, мне никто не делал никаких уколов. — Можете рассказать, что происходило до того, как начались симптомы? — спрашивает Альбус. — Ну… в основном меня держали в камере, часто били током. А потом ко мне пришел Риддл. В тот день все и началось, именно тогда. Он пытал меня, да, но, клянусь, Риддл никогда бы не стал меня иммунизировать. — Я вам верю, Сириус. Что произошло во время визита Риддла? — Эм… — Сириус кривится. — Он притащил Крестражного Шершня, чтобы запугать, думаю. Но тот так и остался в банке. Были угрозы, немного унижения, я укусил его, он ударил меня, и на этом все. Ничего особенного. Альбус смотрит поверх очков. — Вы его укусили. — Он меня взбесил, — бурчит Сириус. — Симптомы начались после встречи с Риддлом или после пыток в тот день? — уточняет Альбус. Сириус морщит лоб, сосредотачиваясь. — Ну, зуд начался после того, как он ушел. Я думал, это просто потому, что он ублюдок, и от него хочется отмыться. Подождите, вы что, хотите сказать, что он как-то ввел мне иммунизацию? Это же бред. Он бы так не поступил. — Он прав, — кивает Римус. — Риддл собирался убить Сириуса именно этим способом. С какой стати давать ему иммунитет? — Думаю, он и не давал, по крайней мере, не намеренно, — задумчиво произносит Альбус, откинувшись в кресле. — Сириус, позвольте спросить, когда вы его укусили, вы, случайно, не проглотили его кровь? — А, ну да, я прокусил ему запястье, — отвечает Сириус с удовлетворением. — Это его дико разозлило. Но при чем тут… — он замирает, моргает. — Подождите. Риддл же сам невосприимчив. Конечно, невосприимчив, он ведь был иммунизирован. Значит, это… в его… — Крови, — выдыхает Римус. — Это в нашей крови. Глаза Альбуса мягко поблескивают. — Похоже, что так. Это и есть моя рабочая теория. Иммунитет, вероятно, передается через кровь. Очевидно, Риддл об этом не знает. — Его взгляд останавливается на Римусе, он слегка склоняет голову. — Похоже, все это время deus ex machina уже была у меня под рукой. — Вам нужна моя помощь, — тихо говорит Римус. — Да, — подтверждает Альбус. — Мы все еще не знаем, как создать иммунитет искусственно, но, имея образцы вашей крови, можем начать искать формулу. А пока вы могли бы сдавать кровь добровольцам, чтобы… Сириус резко напрягается. — Нет. Нет, ни за что. К черту это. Он… вы не можете просто превратить его в подопытного и тыкать в него иголками, как в чучело. Этого не будет. — Сириус, — начинает Римус. — Нет, — выплевывает Сириус, вскакивая так резко, что стул грохочет о пол. Он упирается взглядом в Альбуса. — Ты думаешь, я не знаю, как это работает? Думаешь, я не распознаю манипуляцию, когда ее вижу? Ты уже сказал, что это “спасет жизни”, потому что знаешь, как это на него подействует. Он будет чувствовать ответственность. А если этого окажется недостаточно, насколько далеко ты пойдешь, а? Он здесь в безопасности, но, если он не согласится, ты пригрозишь выгнать его? Или подвергнешь пыткам? А если кровь не сработает, и понадобится нечто большее? Если для этого придется причинить ему боль, ты сделаешь это? — Сириус, уверяю вас, я не желаю мистеру Люпину зла. — Отлично. Потому что ты не прикоснешься к нему. Он тебе не слуга и уж точно не твоя собственность. Используй меня. Я сделаю все, что нужно. Только оставь его в покое. Альбус медленно качает головой. — Боюсь, это невозможно. Мы изучаем вопрос уже некоторое время, и, насколько я понимаю, иммунитет нельзя передать от того, кто не был иммунизирован. Только прямой источник надежен, и я не могу рисковать. — Ну, значит, тебе конец, — холодно бросает Сириус. — Боюсь, это решать мистеру Люпину, — спокойно отвечает Альбус, не отводя взгляда. — Не вам. — Он не твой, — рычит Сириус. — Ты его не получишь. — Сириус. Сириус, — говорит Римус, голос резкий, и Сириус мгновенно поворачивается к нему. — Он прав, Сириус. Это мое решение. Не твое, и не его. Мое. Сириус будто оседает, опускается обратно на стул, глядя на Римуса широко раскрытыми глазами. — Римус… — Я сдам образцы крови, — твердо произносит Римус, повернувшись к Альбусу, — и пожертвую столько, сколько разрешит Лили. Не больше. Но при одном условии. — Каком именно? — спрашивает Альбус. Римус поднимает подбородок. — Это моя кровь. Я решаю, кто получит иммунизацию первым. А потом… потом делайте с остатками что хотите, или с тем, что я дам дальше. — Прекрасно, — соглашается Альбус сразу же. — Знайте, с вашей помощью мы сможем вернуть себе дистрикты, спасти бесчисленные жизни и наконец направить войну против Риддла. Вы, мистер Люпин, станете тем, кто поможет нам выиграть эту войну. Мир будет вам всем обязан. — Мне не нужно “все”, — тихо говорит Римус, переводя взгляд на Сириуса. Лицо его смягчается. — Мне хватит чего-то одного. Сириус сжимает челюсть и снова встает, руки сжаты в кулаки. — Где мой брат? Я хочу видеть брата. — Аберфорт, вероятно, уже сопровождает его в лазарет, — отвечает Альбус. — Можете идти туда. Мистер Люпин, я попрошу вас остаться, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Сириус выходит, не дожидаясь ответа Римуса, и с грохотом захлопывает за собой дверь. ~•~ Аберфорт не таскал за собой лестницу уже много лет и чувствует себя откровенным идиотом, делая это сейчас, но, по крайней мере, ему приятно ощущать ветер, шевелящий волосы и бороду. Мальчишка мог бы выбрать и получше время для своего «великого побега» — скажем, днем. Хоть солнце бы увидел. Быть снаружи заставляет Аберфорта тосковать по дому. Он всегда тоскует по дому так же, как, наверное, и мальчишка. Не удивительно, что тот после всего случившегося выбрался наружу. Регулус всегда ищет деревья, когда ему плохо. И действительно, Аберфорт замечает Регулуса именно там, где и ожидал. Он никогда не видел, чтобы Регулус забирался на дерево Арианы, хотя тот пытался, но видел, как он взбирался на живую изгородь на арене. Это было для него чем-то важным, и теперь, кажется, эта привычка осталась с ним. Убедившись, что его брат и любимый человек, возможно, мертвы, Регулус выбрался… и залез. Вздохнув, Аберфорт ставит лестницу к ветке, на которой сидит парень. Лестница глухо стукается. Регулус никак не реагирует. Он сидит, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом. Аберфорт кряхтит, берется за лестницу и начинает медленно подниматься. Он слишком стар для всей этой чертовщины. Неожиданно первым говорит Регулус, когда Аберфорт достигает вершины. Голос у него пустой, лицо, когда он его поднимает, еще пустее. — Мне плевать, что я нарушил правила. Мне плевать, что у Риддла могут быть его проклятые планолеты, ищущие бункер. Если вы пришли, чтобы снять меня с дерева, придется меня убить. — Не понадобится, — сухо отзывается Аберфорт. Он подозревает, что мальчишка едва не свалится с ветки сам, как только узнает, кто ждет его внизу. — Отлично. Ну, я все равно ничего не добился. Как вы и говорили. Вы пришли, чтобы утереть мне нос, что были правы, а я — нет? — сквозь зубы бросает Регулус. — Потому что, если да, то я вас прибью. — Мальчик, я не за этим, — ворчит Аберфорт. — Даже будь я прав, не стал бы. Но я ошибался. Тебе нужно спуститься. Остальные вернулись. Регулус смотрит на него. Аберфорт видит, как руки мальчишки дрожат, стиснутые на коленях. Он сидел тут несколько часов, на улице февраль, холодно. Он дрожит, но, кажется, не замечает, слишком занятый, глядя на Аберфорта так, словно боится надеяться. — Остальные… Кого вы имеете в виду? — Всех, — хрипло отвечает Аберфорт. — Все, кто ушел на задание, вернулись. С ними Джеймс и твой брат. Они здесь, Регулус. Регулус едва не падает с дерева, дергается, резко вдыхает, и тело начинает заваливаться. Аберфорт тут же выбрасывает руку и хватает его за грудки, тяжело вздыхая, когда Регулус вскрикивает и вцепляется в его запястье мертвой хваткой, глаза полны страха. Он кажется таким маленьким. Это до боли напоминает Аберфорту Ариану, и он хмурится, подтягивая Регулуса обратно, чтобы тот мог удержаться. — О, черт, — выдыхает Регулус, вцепившись в ветку, вдруг будто впервые понимая, на какой высоте находится, озираясь с отчаянием. — Черт, черт, черт. Что я вообще тут делаю? Мне нужно спуститься. Мне нужно спуститься прямо сейчас. — Спокойно, не рви на себе волосы, — бурчит Аберфорт. — Мне нужно спуститься! — взрывается Регулус. Аберфорт начинает спускаться. — Не надо на меня орать. Я же не говорил тебе лезть на дерево, когда ты боишься высоты. Теперь прекрати всю эту панику и воспользуйся, черт возьми, лестницей. Как только Аберфорт оказывается на земле, Регулус слетает по лестнице быстрее, чем Аберфорт видел кого-либо в жизни — смесь желания скорее оказаться внизу и скорее попасть внутрь. Аберфорт делает шаг, чтобы снять лестницу. — А ну-ка, куда это ты собрался? — рявкает он, когда Регулус разворачивается, явно собираясь бежать. — Тебя назад пустят без вопросов только если ты со мной. Давай-ка, помоги мне с этой штуковиной. Регулус смотрит на него с явным недоверием. — Но… — Я старый человек. Поторапливайся, или можем простоять тут до утра, если тебе так больше нравится, — говорит Аберфорт. — О, ради всего святого, — раздраженно огрызается Регулус, сверкая глазами, но все же подходит, выхватывает у него лестницу и резко выдыхает, кивая в сторону Феникса. — Можно уже идти? — Да ради бога, — отвечает Аберфорт, не скрывая усмешки. Регулус, кажется, вовсе не знаком с понятием терпения, и доказывает это, идя впереди все время, пока они возвращаются к бункеру. Стоит им войти внутрь, как Регулус небрежно бросает лестницу и тут же устремляется вперед, но его останавливают те самые люди, которых он успел вырубить на пути наружу. Приходится Аберфорту вмешаться, чтобы парня не упрятали немедленно в изолятор (в который раз) за нарушение правил и за то, что он уложил с десяток человек только ради того, чтобы выбраться наружу. По правде говоря, Аберфорт считает чудом, что мальчишка никого не убил. Скорее всего, он просто слишком сосредоточился на цели добраться до поверхности, а убийство заняло бы больше времени и усилий. Возможно, именно это и спасло тем людям жизнь. Так или иначе, теперь Аберфорту приходится сопровождать Регулуса в лазарет. Как брат Альбуса, он имеет допуск куда угодно и может делать почти все, что пожелает. Альбус, конечно, не чужд фаворитизма, но даже если бы не был, никто не решился бы перейти ему дорогу, оскорбив его брата. Формально у Аберфорта тут высокая должность. Альбус доверяет ему все — любую информацию, любой секрет, советуется с ним. Аберфорт и не хотел быть частью всего этого, но выбора ему, как всегда, не оставили. Войдя в лазарет, Регулус сразу начинает искать взглядом кого-то. Из-за занавеса выходит женщина — Аберфорт полагает, ее зовут Молли. Она моргает, узнав его. — О, Боже, — тихо говорит она, глядя на Регулуса с чем-то похожим на жалость. — Думаю, вы пришли к Джеймсу. Боюсь, он еще не очнулся, но он здесь, прямо за занавесом. Регулус делает шаг вперед, отдергивает занавес, и мгновенно застывает. Из его горла вырывается сдавленный звук, тяжелый, рвущийся откуда-то изнутри, и даже у Аберфорта что-то екает в груди. Ужасное, тяжелое зрелище. Джеймс лежит изуродованный ожогами, обмотанный бинтами, с обожженной кожей, покрытой мазью. Заживление таких ран дело неприятное, хотя, к счастью, быстрое. К завтрашнему дню, вероятно, ему уже станет лучше, но сейчас он выглядит ужасно. Похоже, на теле нет ни одного места, до которого можно было бы дотронуться, не причинив боли. Регулус делает неуверенный шаг вперед, хватается за перила в изножье кровати. Похоже, он задыхается, когда шепчет: — Что… что с ним случилось? — Взрыв, — мягко объясняет Молли, голос полон сочувствия. Глаза ее становятся еще печальнее, когда Регулус сдавленно всхлипывает. — Он принял на себя всю силу взрыва, но все будет хорошо. К завтрашнему дню он уже станет выглядеть лучше. Еще несколько дней, и будет как новенький. Регулус резко выдыхает и продолжает идти вокруг кровати, шатаясь. Голова опущена, но Аберфорт видит, как боль и отчаяние искажают его лицо. Все выражение рушится, когда он, наконец, доходит до изголовья, и дрожащими пальцами осторожно проводит по волосам Джеймса, так бережно, что Аберфорт чувствует себя посторонним, нарушающим чужое горе. Он отводит взгляд, но это не спасает от звука. Регулус плачет. Нет, рыдает. Сдержанно, приглушенно, как будто из последних сил старается не выдать себя, но от этого звук лишь сильнее давит на грудь. Может, Аберфорт и мягкотелый старик, но он не может не видеть в нем просто мальчика. Совсем юного. Он помнит, как впервые прозвучало имя Регулуса, и как Сириус вызвался вместо него. Помнит, как у него перехватило дыхание, потому что он знал. Знал, что стал свидетелем зарождающейся трагедии. Что эти двое — дети, которым уже не суждено оставаться детьми. Что их навсегда скрутит боль, вросшая в саму их память. Он знал это, потому что прожил то же самое. — Где его очки? — хрипло спрашивает Регулус, и Аберфорт снова смотрит на него — тот дрожит весь, будто вот-вот рассыплется. — Почему у него нет очков? Молли беспомощно разводит руками, на лице — боль. — Я не знаю. У него… их не было, ни очков, ни линз. Сказали, что теперь они ему не нужны. Мне очень жаль. — Нужны, — выдыхает Регулус, голос рвется на клочки. — Они ему нужны. Ему нужны его очки. — Из него вырывается новый, ужасный, душераздирающий звук, и он уже не может стоять. Колени подламываются, и он падает прямо рядом с кроватью, осторожно берет руку Джеймса обеими руками и прижимает к лицу. — Они его. Пожалуйста. Ему нужны они. Ему нужны его очки. Молли не отвечает, и правильно делает. Сейчас никакие слова не дойдут. Регулус просто плачет, и ничего нельзя с этим поделать. — Отойди, — хрипло приказывает Аберфорт, махнув рукой на Молли. Та вскидывает брови, но послушно отступает. Аберфорт тянется и резко дергает занавес, закрывая его. Если уж на то пошло, мальчик хотя бы заслуживает право сломаться в покое. Минимум, что они могут ему дать, это чертова тишина. Но даже закрытый занавес не способен заглушить этот душераздирающий, звериный звук рыданий. ~•~ Это Андромеда находит Юфимию, чтобы сообщить, что поиски Регулуса можно прекращать, за ним отправился Аберфорт, а еще… Сириус и Джеймс вернулись. Юфимия уверена, что ни она, ни Флимонт еще никогда не бегали так быстро. Все это болезненно напоминает тот раз, после вторжения на арену, когда они мчались по коридорам, сжимая друг другу руки, с одной-единственной надеждой, что вот-вот вновь обнимут своих мальчиков. Часть Юфимии умерла, когда она смотрела трансляцию Регулуса — тот момент, когда Риддл отдал приказ убить всех. Единственное, что не позволило ей просто лечь и больше никогда не подняться, это известие о том, что Регулус пропал. Она почувствовала такой первобытный ужас, смешанный с эгоистичной, возможно, ужасной мыслью: он — все, что у нее осталось от сыновей, и она не выдержит, если потеряет и его. А теперь все перевернулось. Юфимия сбивается с дыхания, сворачивая за угол, и захлебывается воздухом, когда взгляд натыкается на Сириуса. Она резко останавливается, слыша, как Флимонт издает глухой звук — не то всхлип, не то стон человека на грани слез. Она бы не удивилась, если бы он уже плакал. Она сама плачет, слезы мгновенно катятся по лицу. — Сириус, — выдыхает Юфимия, и он вскидывает голову, глаза расширяются, когда он видит ее. Они оба бросаются вперед одновременно. И сталкиваются тоже одновременно. Сириус смеется — хрипло, радостно, с тем самым восторгом, что звенит в груди и отрывает Юфимию от земли. Нет, не метафорически, он действительно поднимает ее, обвивая руками, закручивает, и она уже смеется вместе с ним, сквозь слезы. Флимонт налетает на них так сильно, что чуть не сбивает обоих с ног, заключая их в объятия. Он тоже смеется и плачет одновременно. Сжимает их с такой силой, что у всех троих перехватывает дыхание. Их руки путаются, перебегают одна через другую, жадно касаются, держат, ощущают тепло, жизнь, любовь. Семья. Вот что это — семья. — Милый мой. Родной мальчик, — Юфимия берет лицо Сириуса в ладони, и он смотрит на нее так, как всегда смотрел, словно на свою героиню. Она тянется, притягивает его к себе за голову и целует в лоб, крепко, горячо. Флимонт кладет руку ему на плечи, уткнувшись лбом в одно из них, и тяжело дышит, шмыгая носом. Большой мужчина с большой душой плачет навзрыд, не стесняясь ни своих слез, ни своей любви. — Все хорошо, — говорит Сириус. — Со мной все хорошо. — Мы так волновались, — признается Юфимия, потому что именно так говорят детям. Особенно тем, кто не привык к мысли, что родители могут волноваться по-настоящему. — Мы ужасно волновались, Сириус. — Я тоже, — говорит он. — За вас обоих. За всех. Вы не представляете, какое это было облегчение — узнать, что вы в безопасности. — Мы так тебя любим, — срывающимся голосом произносит Флимонт, поднимая голову и глядя на него сквозь слезы, но с улыбкой. — И я вас, — отвечает Сириус просто, легко, с той свободой, до которой шел долгие годы. Он не отпускает их, и они тоже не спешат отпустить. — Я… слышал о том, что случилось дома. Рад, что вы выбрались. И Энди, и Тед, и Дора тоже. Юфимия замирает, сердце болезненно сжимается. Она глотает воздух и осторожно гладит его по спутанным влажным волосам. — Тед… он не… Улыбка Сириуса гаснет. — Нет. Нет, он… — Мне очень жаль, — шепчет Юфимия. — Сириус, прости. — О, нет… Дора. Энди… — Сириус зажимает глаза, морщится, опуская голову. Флимонт и Юфимия как могут успокаивают его, пока он снова не поднимает взгляд. — Они… как они держатся? Флимонт выдавливает слабую улыбку. — Тяжело. Мы все горюем. Потеряли многих. Но для Андромеды и Доры очень важно, что рядом есть Нарцисса — ей они многим обязаны. А для Доры еще и Регулус стал большой опорой. Тяжело, да. Но мы держимся. Мы все держимся друг за друга. — А как насчет Мэри? — с отчаянием спрашивает Сириус. — Бингли? — Они здесь, — заверяет его Юфимия. — Потеряли всю остальную семью, но живы, в безопасности. Мальчишка Регулуса, этот Барти, он тоже выжил. Родителей своих потерял, но Регулус помог ему с этим справиться. Они, кажется, поддерживают друг друга. Сириус кивает. — А… Регулус? Он… — Тяжело, — признается Юфимия, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. — Мы с Флимонтом за ним приглядывали. И Римус тоже. Хороший мальчик, этот Римус. Хотя, если честно, сам держится на последнем издыхании. Такой чистый, светлый человек. Я передала ему то письмо, как ты просил. — Правда? — Конечно, милый. Разумеется. — Ладно, — Сириус выдыхает, плечи немного опускаются, но напряжение вскоре возвращается. — Подождите… вы видели Джеймса? Он сейчас в лазарете. Регулус, по идее, тоже там. Я… ну, слегка заблудился по дороге. — Да, место огромное, правда? — Флимонт разворачивается, чтобы повести его, Юфимия идет рядом. — Мы здесь уже несколько недель и все еще то и дело теряемся. Ты сказал, что Джеймс в лазарете. Он сильно ранен? Сириус бросает на них взгляд, от которого у Юфимии неприятно сжимается живот. — Это… да, довольно серьезно. То есть он жив, и все будет хорошо, к завтрашнему дню, говорят, почти все заживет. Но… сейчас он выглядит очень плохо. Я просто хочу, чтобы вы были готовы. На это тяжело смотреть. Юфимия сглатывает. — Что случилось? — Взрыв, — шепчет Сириус. — Грузовик… взорвался. Он был рядом, и он… — он обрывается, заметив выражение их лиц, потом неловко прочищает горло и добавляет: — Но он жив, и поправится. Все будет хорошо, Эффи, Монти, клянусь. Обещаю, с ним все будет в порядке. Не каждый день ребенок утешает родителей, и далеко не всегда это уместно, но сейчас Юфимия благодарна ему до глубины души. За доброту, за то, что, несмотря на все, он думает не о себе, а о них. Она склоняет голову, прижимаясь к его плечу, просто наслаждаясь тем, что он рядом. Живой. Теплый. Достижимый. Остаток пути до лазарета они идут молча. Между ними воцаряется тишина — не глухая, а тихая, уютная, переплетенная с тяжестью пережитого. Быть снова вместе это счастье. Но сердце все равно болит за то, что уже было, и за Джеймса. Когда они, наконец, доходят до дверей лазарета, Сириус останавливается и закрывает глаза, глубоко вдыхая. Затем отходит на шаг, выпрямляется, расправляет плечи. — Сириус? — тихо спрашивает Юфимия. — Регулус там, — отвечает он, и голос у него срывается. Он морщится, сжимает челюсть, пальцы нервно дергаются. Юфимия сразу понимает. Она видела это раньше не раз. Это его ритуал. Он всегда так делает перед тем, как увидеть младшего брата. Собирается, словно надевает броню, встает в роль защитника — того, кто должен быть сильным, кто оберегает Регулуса, несмотря ни на собственную боль, ни на страх. Сам себе навязал эту роль, и от этого Юфимии больно. Ведь ей кажется, что Регулус порой мечтал бы, чтобы все было наоборот. Но иначе они не умеют. Так было всегда. Сириус старший брат, и не только. Это ноша, которую он несет почти инстинктивно, с самого детства. И Регулус не хочет возлагать на него этот груз, но снять его не может — слишком любит. Любит Сириуса как брата, как мать, как отца, как друга, как врага, как отражение самого себя. И Сириус точно так же. Это тяжесть, которую они делят поровну. И только вместе смогут поднять. — Передохни немного, — мягко говорит Юфимия, протягивая руку и касаясь ладонью его щеки. — Все в порядке, Сириус. Мы войдем, посмотрим на них с Джеймсом, а ты можешь немного прийти в себя. Просто дыши, милый. — Спасибо, — шепчет Сириус. Юфимия снова обнимает его, и Флимонт тоже, а потом они вместе заходят внутрь. В лазарете довольно пусто, все-таки уже вечер. Марлин лежит на кровати, спит, а Доркас сидит рядом, держит ее за руку… и тоже спит. Юфимия понимает это, когда Артур выходит из-за занавеса, ненадолго открыв их вид, и тут же бережно задвигает полотно обратно. Кингсли сидит в стороне, и Поппи что-то ему выговаривает вполголоса — судя по ее виду, она совершенно не довольна тем, что он с самого начала не остался в лазарете. Больше Юфимия никого не видит, и взгляд ее бегает по комнате в нетерпеливых поисках… — Пришли к Джеймсу? — доброжелательно спрашивает Артур. Он машет им рукой, приглашая идти за ним. — Пойдемте. Только предупреждаю, выглядит он неважно, но, уверяю вас, сейчас он уже восстанавливается, и к завтрашнему дню станет намного лучше. — Спасибо, Артур, — говорит Юфимия. — А Регулус уже здесь? — спрашивает Флимонт, тоже все еще переживающий. Он так ужасно привязан к Регулусу. Артур кивает. — Аберфорт привел его немного раньше и ушел. С тех пор Регулус ни на шаг не отходил от Джеймса. — Он мягко улыбается, отводя занавес. — Проходите. Можете остаться хоть на всю ночь. Словно бы Юфимия могла сделать что-то другое. Она улыбается и кивает, обменявшись взглядом с Флимонтом, и, когда Артур уходит помогать Молли, осторожно раздвигает занавес, чтобы они могли пройти внутрь. Первое, что она видит, это Регулус, сидящий в кресле у кровати. Он держит руку Джеймса между своими ладонями, прижимая его пальцы к губам. Его взгляд прикован к Джеймсу, не мигающий, сосредоточенный, и Юфимия прослеживает его направление. Ох. Ох, бедный ребенок. Слезы мгновенно наполняют глаза, и единственное, что мешает ей всхлипнуть, это то, что она заранее готовилась к худшему. И хотя могло быть и хуже, от этого не становится легче. Ее сын лежит в кровати, весь перемотанный бинтами, с ожогами по телу. Он просто выглядит… больным. Даже во сне. Лицо расслаблено, почти спокойно, вопреки всему. Флимонт резко втягивает воздух, его пальцы находят ее руку и крепко сжимают. На звук Регулус вскидывает голову. Глядит на них, и глаза у него такие грустные. До боли. Он больше не плачет, но видно, что недавно плакал. — С ним все хорошо, — говорит Регулус, тихо, с едва заметной дрожью в голосе. — Он… он поправится. Сказали, к завтрашнему дню станет лучше. Такие моменты напоминают Юфимии, каким нежным, внимательным человеком он может быть. Весь израненный изнутри, и все равно пытается утешить других. Его страхи, высказанные на арене, что они с Джеймсом полные противоположности, что не подходят друг другу, ничем не оправданы. На самом деле, они куда ближе, чем кажутся, несмотря на различия. Это редкое, прекрасное сочетание. Юфимия знает это, ведь ей самой повезло найти нечто подобное во Флимонте. — Мы знаем, — тихо говорит Флимонт. — Нам уже сказали. Юфимия и Флимонт подходят ближе. С другой стороны кровати она замечает, что вторая рука Джеймса забинтована — наверное, тоже обожжена, — но выше запястья кожа чистая. Она легко касается пальцами этого теплого участка, и в тот миг все внутри нее будто отпускает, смягчается, когда она чувствует под кожей ровное биение пульса. Флимонт осторожно придвигается к изголовью, ладонью обхватывает голову Джеймса, наклоняется и целует его в висок, а потом остается так — лбом ко лбу, просто дышит рядом с ним. — Вы видели Сириуса? — спрашивает Регулус с надеждой. — Он здесь, — тихо отвечает Юфимия. Она уже открывает рот, но замирает, услышав вдалеке, как распахиваются двери. Улыбка появляется сама собой. — Ах, думаю, это он. Иди, встреться с ним. Мы останемся с Джеймсом, пока вы не вернетесь. Регулус кивает. Он знает, как и она, что никто из них не уйдет отсюда, пока Джеймс не проснется. Он направляется к занавесу, но, прежде чем отодвинуть его, оглядывается. И, как всегда, с мягкостью в голосе говорит: — Спасибо вам. — Тебе не за что благодарить, — отвечает Флимонт, не отрываясь от сына. — Мы любим тебя, Регулус. — Я знаю, — говорит тот. И только это. Но этих слов хватает. Он раньше никогда не принимал их любовь, а теперь принимает. Он смотрит на них, на Джеймса еще миг, и выходит, не добавив больше ни слова. Юфимия закрывает глаза и синхронизирует дыхание со стуком пульса под своими пальцами. ~•~ Только Сириусу под силу заставить Регулуса отойти от постели Джеймса. В груди у него тесно, будто что-то давит изнутри — невыносимое, жгучее желание увидеть брата. Убедиться, что он здесь. Что он жив. И вот он — здесь. Стоит Регулусу лишь повернуться от занавеса, а Сириус уже напротив, через комнату, и просто смотрит на него. На мгновение Регулусу кажется, будто он снова ребенок — маленький мальчик, переполненный восторгом от одного только вида Сириуса, как когда-то, когда брат казался ему самым великим существом на свете, почти взрослым, почти мудрым, хотя между ними всего-то неполные два года. До того, как Регулус нашел солнце в Джеймсе, Сириус был самым ярким светом в его жизни, его путеводной звездой. Ради него он пошел бы куда угодно, хоть на край света, и, наверное, пошел бы и сейчас. Особенно сейчас. И потому шагнуть к нему легко. Регулус хочет бежать, но он уже не ребенок. Тогда он был настороженным, а теперь стал осторожным во всем, особенно в том, чего боится потерять. А это Сириус, стоящий перед ним, на расстоянии вытянутой руки, и это страшно. Страшно, что стоит сделать лишнее движение, и все рассыплется, как мираж. Сириус не улыбается. Его лицо неподвижно, и, когда Регулус медленно подходит ближе, он видит красное пятно, поднимающееся по его челюсти. Еще шаг, и он различает блеск слез на глазах Сириуса. Сердце Регулуса будто становится слишком большим для груди, пульсирует болью, сжимается с каждым шагом, приближая их. — Сириус? — хрипло выдыхает он. — Реджи, — отвечает Сириус. Голос срывается, глухой, надломленный. Лицо его дергается, а потом рушится целиком. Он делает судорожный вдох, и идет к нему, спотыкаясь, навстречу. Регулус не успевает даже осознать, как Сириус падает ему в объятия, словно устал держать себя и наконец позволил себе упасть туда, где безопасно. Он вцепляется в него, плачет, тяжело, судорожно, сжимая ткань на спине Регулуса, прижимая лицо к его плечу. И Регулус узнает это состояние. Оно отзывается в нем, потому что обычно он по другую сторону. Это он всегда ищет в Сириусе опору, сворачивается к нему, ломается в его руках, зная, что Сириус соберет его осколки, даже если не сможет сложить их обратно. Сириус сильный, старший, тот, кто никогда не падает, кто всегда подставляет плечо. Сириус никогда раньше так не делал. И сначала Регулус пугается по-настоящему. Думает, что что-то ужасное случилось, что надо помочь, починить, исправить. Но потом Сириус просто обмякает в его руках, будто наконец разрешает себе быть слабым, и до Регулуса доходит с тихим теплом и болью в груди: впервые, возможно, за всю жизнь, Сириус пришел к нему — к нему — за утешением и безопасностью. Он никогда не видел брата таким беззащитным. И потому осторожно обнимает его крепче, принимает на себя его тяжесть, просто держит. Потому что знает, каково это — нуждаться в ком-то. И знает, каково это, когда кто-то рядом. Сириус сам научил его этому. И теперь Регулус может отплатить тем же. Он думал, что это он упадет в руки Сириуса и будет ломаться в самой надежной гавани. Но, выходит, он тоже может быть сильным. Может стать защитой. Может быть безопасностью. Младший брат, но все же может. Сириус показал ему как. — Все хорошо, — шепчет Регулус, чувствуя, как что-то трескается и срастается в груди одновременно, когда осознает, что Сириус держится за него, как будто больше ничего не нужно. — Все хорошо, Сириус. Все в порядке. Я с тобой. Ты здесь, и я здесь. Мы вместе, помнишь? — Я… я так… — Сириус захлебывается рыданием у него на плече, цепляясь крепче. — Прости. Я хотел быть… не хотел бояться, но я боялся. Все это время, я так чертовски боялся. Регулус сглатывает, с трудом удерживая ком в горле. Ему хочется — как же хочется — найти слова, чтобы успокоить Сириуса. Но он не умеет находить слова. Он сам боялся все это время. И потому говорит просто: — Да. Я тоже. — Прости, — бормочет Сириус снова, уже в который раз. — Ты не… Я не понимаю, зачем ты извиняешься, — тихо произносит Регулус. — Это я выбрался. Я… Сириус, мне жаль, что ты — нет. Я хотел… я пытался заставить их вернуться. Я просто хотел… Сириус издает недовольный звук, отстраняется и хмурится. — Эй, не надо. Не вздумай думать, будто я мог бы злиться из-за того, что выбрался ты, а не я. Реджи, я всегда ставил тебя выше себя. Ты — прежде меня, всегда, понял? У Регулуса перехватывает дыхание. Он знает, что это неправильно, что должен сказать Сириусу, что тому не нужно так поступать, что нельзя так… Но слова застревают, потому что он слишком скучал. Даже по этой части Сириуса, той, что всегда ранила. По той, где он источник всего, что у Сириуса когда-либо шло не так; имя, которое назвали и за которое брат добровольно пошел; тот, кого выбрали первым, оставив его позади; причина, по которой Сириус учился не бояться, и причина, по которой все равно оказывался в местах, где страшно. Регулус скучал даже по этому, и сейчас чувствует, как его наполняет любовь, безусловная, взаимная, болезненная. Сложная, запутанная вещь — сломанная и зависимая, — и он хочет держать ее осторожно, как что-то хрупкое, и никогда больше не отпускать. — Я хотел, чтобы ты был здесь, — сдавленно говорит он. — Мы ведь договорились, что оба заслуживаем выбраться. Мы… — Технически, я и выбрался, — слабо усмехается Сириус, а потом, услышав возмущенный звук Регулуса, щелкает языком. — Ладно, ладно, я понял, о чем ты. Честно, я тоже хотел быть здесь. Иди-ка сюда, дай посмотрю на тебя. — Он хватает Регулуса за лицо, сжимает ему щеки и крутит голову, разглядывая внимательно. Регулус позволяет ему делать все, что угодно. — Держишься? — Мхм. — Выглядишь паршиво. — Просто беру пример с тебя, — бурчит Регулус. Сириус замирает, глядя на него. — Это… это сейчас была шутка? — А это было смешно? — спрашивает Регулус. — Нет, — отвечает Сириус, и вдруг начинает смеяться, нервно, захлебываясь, и смеется, и смеется, пока смех не обрывается, превращаясь в тихий плач. Регулус издает сдавленный звук, в груди снова поднимается волна тревоги, все внутри кричит: исправь, исправь. Руки поднимаются сами собой, и Сириус снова падает в них, как и прежде. — Я… я не… прости, — бормочет Регулус, сердце колотится так сильно, что больно. — Я не хотел. Ты выглядишь… отлично. Сириус смеется сквозь слезы, слова глухо тонут у плеча Регулуса. — Мелкий гаденыш, как же я скучал. Боже, я так по тебе скучал. — Что мне делать? — шепчет Регулус, потому что старается, но не уверен, что все делает правильно. А кто еще подскажет, как утешать, если не тот, кто умеет это лучше всех? — Сириус, скажи, что мне делать. — Просто будь здесь, — хрипло просит Сириус, почти жалобно. — Просто будь со мной, ладно, Реджи? Больше ничего не нужно. — Хорошо, — тихо отвечает Регулус. Он может это. Да и не хочет ничего другого. — Все в порядке. Я здесь. Сириус держится за него долго, плачет, и в этих рыданиях есть не боль, а очищение, утешение. А Регулус просто остается рядом, делает все, что в его силах, как когда-то Сириус делал для него. Они в порядке, потому что они есть друг у друга. Вот они — держатся за этот миг: два утешенных, два утешающих, два брата. Навсегда братья.