Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймс сидит на облаке — мягком, как сахарная вата, легком и пушистом. И он там не один. Рядом мама, папа, лучший друг и ангел. Прекрасный, прекрасный ангел. Джеймс тянется к нему, потому что ангел ослепительно красив. — Джеймс? — шепчет ангел. — Какой ты красивый, — говорит Джеймс. — Это просто действие лекарств, — отвечает кто-то, вторгшийся на его облако. Джеймс этого человека не знает, но голос у него добрый, с ноткой веселого любопытства. Джеймс решает, что он может остаться. — Джеймс, милый, как ты себя чувствуешь? — спрашивает мама. — Да посмотрите на него, — объявляет лучший друг. — Он, очевидно, чувствует себя чертовски великолепно. — О! — выдыхает Джеймс в чистом восторге, обнаружив, что может, действительно может прикоснуться к ангелу. Он зачарованно проводит пальцами по линии его челюсти. Подушечки пальцев словно искрятся ультрафиолетовым светом, а где-то внутри, в озере, плещущемся у него в животе, кто-то запускает камешки по глади. Это лучший день в его жизни. — Да, с ним все в порядке, — фыркает отец. — Я умер? — спрашивает Джеймс с искренним недоумением. Ангел хмурится, и Джеймс решает, что тот недоволен. — Нет, Джеймс, ты не умер. — О, — говорит Джеймс. — Тогда ты… в гостях? — В гостях?.. — переспрашивает ангел, нахмурив брови. Джеймс моргает. — Ну… на Земле, наверное? Это, впрочем, немного сбивает с толку. Откуда приходят ангелы? Из рая, говорят. Но где этот рай — отдельный мир? где-то в небе? Или, может, далеко в космосе? В глубине души Джеймс уверен: ангелы со звезд. И этот ангел тоже звезда. — Я не совсем понимаю, — бормочет ангел. — Я не в гостях на Земле, Джеймс. Я… живу здесь. — Это хорошо, — искренне говорит Джеймс. — Очень хорошо. Оставайся здесь навсегда. — Он обдолбан, — замечает лучший друг. — Совсем в отлете. Естественно, он несет чушь. — Я самый умный человек на этом облаке, — заявляет Джеймс и нежно тыкает ангела в нос. Улыбается. — Ну, может, кроме тебя. У тебя ведь, наверное, все знания, что только существуют. Красивый и умный. Такой красивый, такой умный. Ангел заливается чудесным румянцем. — Я бы хотел совершить богохульство, — объявляет Джеймс, решив, что раз уж начал, отступать поздно. Что ангел сделает? Покарает его? Нет. Почему-то Джеймс уверен, что этот ангел не сможет. Он колебался бы. — Джеймс, мы сейчас начнем снимать повязки, ладно? — говорит тот самый кто-то, кого он не знает, но кому позволено быть на его облаке, потому что он хороший. — А облака бывают на Земле? — раздумывает Джеймс. И вдруг вскрикивает, когда этот хороший кто-то начинает сдирать с него странную кожу. Наверное, все-таки не такой уж он и хороший. — Нет! Это моя кожа! — Джеймс, — мягко говорят ему, — это повязки. Это не твоя кожа. — Вы сдираете с меня кожу. — Обещаю, что нет. Ты чувствуешь боль? — Нет, но это моя кожа. Верните ее и убирайтесь с моего облака. Мне кажется, вы уже не такие хорошие, как раньше. — Джеймс, — говорит мама успокаивающе, — все в порядке. Твоя, эм, кожа должна уйти. Под ней есть другая, лучше. Джеймс смотрит на маму с недоверием: — Это моя кожа. Лучший друг смеется. Джеймс хотел бы рассмеяться вместе с ним, они ведь всегда смеются вместе, но не понимает, что здесь смешного. Он ощущает, что никто на его облаке не потрясен происходящим в должной мере. Неужели им все равно на его кожу? Он смотрит на ангела с отчаянной надеждой, может быть, тот встанет на его сторону. — Это не будет больно, — говорит ангел. — Им нужно это сделать, и ты позволишь. Просто расслабься. Джеймсу не нравится, что ангел не поддержал его, и он хмурится. Но, поскольку ангел есть ангел, спорить с ним, это все равно что спорить с небом. Он тяжело вздыхает и позволяет им снимать «кожу». Ангел был прав, боли нет. И вскоре Джеймс даже забывает, что это происходит, потому что снова поднимает руку, чтобы коснуться ангела. Ангел не возражает. — Ты божественен, — выдыхает Джеймс в благоговении, потому что ангел буквально божественен, и ему позволено прикасаться. Вот это да. Губы ангела чуть поднимаются в улыбке, и лицо его становится мягким, светлым, довольным. Джеймсу кажется, что он вот-вот очарует ангела. Это ведь богохульство, да? Ну и пусть. Ради такого стоило бы и в ад заглянуть. — Ну что, Джеймс, — говорит тот, кого он не знает, но кто, возможно, все-таки заслужил место на его облаке, — все готово. Видишь, не так уж страшно. Теперь можешь отдыхать и валяться целый день. — Когда лекарства перестанут действовать? — спрашивает отец. — Через пару часов. Он, скорее всего, будет то спать, то просыпаться до этого времени. — А, понятно. — Жаль, — говорит лучший друг. — Это просто прекрасно. — Прекрасно, — соглашается Джеймс, потому что лучший друг всегда прав. Он осторожно проводит пальцами по переносице ангела. — Да, просто прекрасно. Люди на облаке смеются, и Джеймсу нравится этот звук. Он звенит у него в голове, словно колокольчики на ветру, нежно, мистически. Только ангел не смеется. Ангел смотрит на него с теплом, но без улыбки. Джеймс хочет, чтобы ангел смеялся. Наверняка смех ангела звучит как небесная музыка. — Я должен рассказать тебе шутку, — говорит Джеймс. Ангел моргает, приподнимает бровь. — Хочу, чтобы ты рассмеялся. — Джеймс… — Что сказал большой цветок маленькому цветку? Ангел переводит взгляд на лучшего друга; тот едва сдерживает смех. Потом снова смотрит на Джеймса и снисходительно спрашивает: — Не знаю. Что сказал большой цветок маленькому цветку? — Привет, бутончик, — говорит Джеймс, и мама смеется, и отец смеется, и лучший друг смеется. А ангел — нет. Ангел лишь берет его за руку и мягко прижимает улыбку к его пальцам. Улыбку к его костяшкам. Нежную. Губы ангела. Сладкие. Джеймсу хочется приложиться к ним губами, скользнуть пальцами внутрь, но он вдруг грустит, ангел ведь так и не рассмеялся. — Ты должен был смеяться, — говорит Джеймс тихо. — Это же цветочная шутка. Она была смешная. А ты ведь любишь цветы. — М-м, — произносит ангел, закрывая глаза. Он все еще улыбается и держит его руку в ладонях. — Повезет в следующий раз. — Я буду стараться. — Знаю. Джеймс мечтательно вздыхает, откидывается затылком на подушку и смотрит на ангела снизу вверх, весь во власти обожания. Глаза ангела открываются, он смотрит на него сквозь переплетение пальцев, из-под своих красивых, красивых ресниц. Джеймс улыбается ангелу и решается на святотатство, или, как это правильно сказать? В общем, рискует погибнуть от руки небесного существа, и все равно медленно поднимает палец, расправляет его и проводит им по нижней губе ангела. Ангел не испепеляет его божественным светом и не превращает в прах. Он просто смотрит на него спокойно, внимательно, и позволяет. Джеймс продолжает смотреть на ангела, потому что ангел слишком красив, чтобы отводить взгляд. Но глаза становятся тяжелыми, и с каждым миганием облако все плотнее укутывает его, тянет вниз. Палец медленно замирает на губах ангела, и Джеймс хмурится, потому что не хочет уходить. Он хочет остаться с ним. Может, ангел останется, даже если он уйдет и потом вернется. О, Джеймс на это надеется. — Ты останешься, правда? — бормочет он. — Останусь, — обещает ангел. И Джеймс верит, потому что смотрит в его глаза и видит, что ангел говорит правду. Никакой хитрости, никакой лжи. Джеймс довольно улыбается. — Я тебя оставлю себе. И ангел наконец, наконец, наконец смеется, и этот смех будто наделен небесной магией, он разливается по груди Джеймса теплом. Смех звенит тихо, как колокольчик, как тонкий перезвон, и это последнее, что Джеймс слышит, прежде чем счастливо погружается в сон, где видит вязаную шапку, внутри которой звенит смех ангела. ~•~ Римус прокрадывается в лазарет, чтобы навестить Джеймса. Ну, «прокрадывается» слишком громкое слово. На деле он просто заходит, как есть, и с удивлением обнаруживает, что Джеймс вполне бодр и, кроме Регулуса, совершенно один. Тот спит, уронив голову набок, почти свесившись с кровати. Похоже, спит глубоко. А Джеймс просто… смотрит на него. С таким выражением до черта нежным. Полным обожания. Любви. Мягкости. Когда Джеймс поднимает глаза и замечает его, все лицо его озаряется улыбкой. Но через десять секунд, пока Римус так и не улыбается в ответ, улыбка гаснет. — О, — тихо говорит Джеймс. — Точно. Ты ведь… злишься на меня. — Где Сириус? — спрашивает Римус, оглядываясь, нахмурив брови. — И где твои родители? Джеймс прочищает горло. — Ах, ну, я их выгнал. Всех. Сказал, что им надо поесть, а то они сидят тут с самого вчерашнего дня. — И они послушались? — Было не без борьбы. Я почти расплакался, и это сработало. — Ах да, оружие последнего уровня, — фыркает Римус, качает головой и опускается в кресло рядом с Регулусом. Вздыхает, глядя на того. Тот спит так крепко, что даже рот приоткрыт. И все равно брови сведены, будто он продолжает сердиться даже во сне. — У меня тут уже были гости, — тихо говорит Джеймс. Когда Римус поднимает взгляд, тот опускает глаза. — Я знал, что ты тоже придешь. Римус долго смотрит на него, пока Джеймс не поднимает голову, и тогда спрашивает прямо: — Почему ты не сел в фургон? Джеймс кривится. Да, именно этого Римус и ожидал. Какая-то часть его уже все знала, и, возможно, поэтому он так и не спросил Доркас, потому что и не нужно было. Эффи сказала, что Джеймс выбрал остаться в Святыне, и это правда. Римус был там; он видел, как Джеймс принял это решение, осознанно, спокойно. И ему не нужно три попытки, чтобы понять, почему, но все же он хочет, чтобы Джеймс сказал это сам. — Если честно? — хрипло спрашивает Джеймс. Римус кивает. — Я был не в состоянии принимать решения, не такие. Когда умер Фрэнк… — он запинается, — будто тяжесть навалилась мне на грудь, и я не мог дышать. Я не мог с этим жить, Римус. Я все испортил, и случилось ужасное, и я… хотел сделать хоть что-то хорошее. Я думал… — он откидывает голову, выдыхая, глаза закрываются. — Глупость, конечно, но я думал, что смогу. Не только ради тебя и Регулуса, но и ради себя. Я правда думал, что сумею вытащить его, и тогда все станет хорошо. — Значит, ты знал, — ровно отвечает Римус, хотя внутри вспыхивает ярость, чистая, обжигающая. Джеймс открывает глаза, смотрит на него, глотает. — Ты знал, что Сириус не выбрался. Ты знал это, когда запер меня в фургоне. — Да, — шепчет Джеймс. — Знаешь, Джеймс, я… — Римус обрывает себя, и из него вырывается короткий, сухой смешок. — Знаешь, что бесит больше всего? Что я бы поступил точно так же. Слово в слово. Не сказал бы тебе, убедился бы, что ты спасся, и пошел бы за Сириусом. Понимаешь, что в этом самое ужасное? Что я понимаю, почему ты так сделал, но все равно зол, потому что ты лишил меня выбора. Ты решил за меня. — Римус, — хрипит Джеймс, — прости. Я… — А самое паршивое, — перебивает его Римус, — что это должен был быть именно ты. Никто другой. Не я, потому что Риддл бы просто убил меня и заставил Сириуса сделать то, что сделал ты. Ты был лучшим исходом из всех возможных, и вот, мы живы, целы, в безопасности… а я все равно так, чертовски, злюсь на тебя, Джеймс. — Я знаю, — выдыхает Джеймс, голос дрожит, будто он из последних сил сдерживает слезы. — Ты имеешь на это полное право. Это было неправильно. Я знаю, что ошибся. Я слишком много всего испортил, Римус. Тебе не нужно меня прощать, но я все равно… прошу прощения. Прости. Римус вздыхает, бросая взгляд на Регулуса. Хорошо, что тот спит, вот о чем думает Римус. Если бы он видел, как Джеймс на грани слез… он бы просто взбесился. И все же это мерзко, правда? Но сейчас Римус, как ни странно, больше не чувствует той злости. Может, ему просто нужно было услышать, как Джеймс говорит все это вслух. Признает. Извиняется. Может, нужно было высказать и свои мысли, чтобы почувствовать себя снова живым, настоящим человеком, тем, кто имеет право испытывать чувства и проживать их, а не прятать. Медленно, шаг за шагом, он проживает эти чувства. Дышит в такт с Регулусом, слушая тихое, ровное дыхание, позволяя ему убаюкивать, успокаивать. Думает о том, что Джеймс поступил так, как поступил бы он сам. Как поступил бы любой из них. Как Лили поступила бы ради него шесть лет назад. Как он сам поступил тогда ради нее. Джеймс едва не погиб. Почти, почти. Слишком близко. Он был в отчаянии, обезумел от горя, и все же пытался. Он всегда пытается, не так ли? Римус любит его по-своему, крепко, глубоко, как одного из немногих, с кем по-настоящему сблизился в Святыне. Столько всего они пережили вместе. Джеймс помог ему выбраться. Настоял на этом. Все эти мысли роятся в голове Римуса, пока не укладываются на место. Он снова вздыхает и встречает взгляд Джеймса — влажный, полный вины. — Знаешь, — говорит он мягко, — друзья иногда делают такие вещи. Из любви. Потому что заботятся. Ты не мог оставить меня, а я его. Я поступил бы точно так же. В сущности, я уже поступал ради Лили. То, что посадило меня в Святыню, в конце концов и вывело меня оттуда. Я понимаю, Джеймс. Тут нечего прощать. Но я все равно прощаю тебя. — Я правда люблю тебя, — искренне говорит Джеймс, брови сдвинуты. — Честно. — Знаю, — усмехается Римус устало. — Потому что Сириус тоже. Джеймс морщит лоб: — Ну, может быть, но Сириус тут, знаешь ли, ни при чем. Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Потому что ты мой друг, Римус. Один из самых близких. Честное слово. — Да, Джеймс, я знаю. Я тоже, — тихо отвечает Римус, уголки губ поднимаются. Его всегда согревала эта простая легкость, с которой Джеймс делится теплом. С самого начала он был таким. И, кажется, некоторые вещи не меняются никогда. — Римус? — мягко говорит Джеймс. — Да? — отзывается он. — Почему ты вернулся за мной? — Джеймс смотрит внимательно, взгляд его становится каким-то нежным. — Ты ведь мог погибнуть, возвращаясь за мной. Римус мог бы сказать, что это было из чувства вины. Или чтобы доказать что-то. Или просто потому, что так было правильно. Но в итоге он смотрит Джеймсу прямо в глаза и говорит правду: — Я не смог бы жить, зная, что оставил тебя. ~•~ Первое, что ощущает Регулус, это легкое прикосновение, мягкое, как дуновение воздуха, скользящее по линии его носа. Настолько нежное, что, не начни он медленно пробуждаться, он бы, пожалуй, даже не почувствовал его. И все же, как бы странно это ни звучало, Регулус знает, что это Джеймс. Узнает его даже по самому кончику пальца. Только Джеймс может прикасаться так, с любопытством и благоговением одновременно. И подушечки его пальцев особенные, узнаваемые, с их собственным изгибом и теплом, которые Регулус, возможно, даже выучил наизусть. Буквально. Он догадывается, что Джеймс все еще под действием лекарств. В этом состоянии Джеймс приходит в восторг буквально от всего, что его окружает, и почти не осознает происходящее. Но одно он знает наверняка, что он без ума от Регулуса. Особенно от возможности прикасаться к нему при каждом удобном случае. И, если честно, Регулусу это нелепо, глупо, до стыда приятно. В лазарете необычайно тихо. Он вовсе не собирался засыпать, но в последние дни почти не спал, а если и удавалось, то сон был беспокойным. И прошлой ночью он не смог сомкнуть глаз, пока не убедился, что Джеймс действительно пошел на поправку. Еще не до конца выздоровел, конечно, но его состояние заметно улучшилось за ночь и утро. Наверное, именно тогда Регулус, наконец, позволил себе уснуть. Или, возможно, Джеймс сам спал, а Регулус просто слишком долго смотрел на его лицо, пока веки не стали слишком тяжелыми, и он попросту не смог их держать открытыми. Кто знает. Все расплывчато и смутно. Только одно ясно, что снов не было. Ни хороших, ни плохих. Перед этим он успел поговорить с Сириусом о миссии, о Римусе. Сириус рассказал все: как Римус пришел за ним, потом вернулся за Джеймсом, отказавшись бросить кого бы то ни было. Сейчас Сириус крайне недоволен Римусом, что, по мнению Регулуса, глупо. Но он слишком благодарен судьбе за то, что брат жив, чтобы спорить с ним, не сейчас. На самом деле, все, чего хочет Регулус, это просто насладиться тем, что они все здесь. Живы. Целы. Рядом. Забавно, если вспомнить, каким он был всего год назад, но ему хочется прикасаться к каждому, чтобы убедиться, что все они настоящие. Что все это не сон. Он даже ставил стул поближе к креслу Сириуса, чтобы их локти обязательно соприкасались. Это его брат. Немного потрепанный, настороженный, уязвимый как никогда, но все же брат. Что бы там ни было между Сириусом и Римусом, Регулус уверен, что они разберутся. Все они прошли через ад, и теперь им позволено немного покоя. Немного тепла. Он хочет, чтобы они все, наконец, отдохнули. И сам хочет того же. В какой-то момент Сириус, Эффи и Монти, должно быть, ушли. Это кажется странным, Регулус не может понять, почему кто-то из них покинул пост у постели Джеймса. Брови его хмурятся, беспокойство и привычная настороженность вытягивают его из дремоты. Лицо морщится, и Джеймс тут же проводит пальцем по его лбу, разглаживая складку между бровей. Глаза Регулуса медленно открываются, он моргает, подавляя зевок, пока мир постепенно обретает четкость. Он не помнит, как оказался, склонившись над кроватью Джеймса, но именно так просыпается — возле его бедра, с одной рукой, лежащей на его ноге, и другой, переплетенной с рукой Джеймса. Лицо его повернуто к нему, и первое, что он видит, это Джеймс, глядящий вниз с мягкой, спокойной улыбкой, совершенно трезвый и ясный. — А вот и он, наконец, проснулся, — шепчет Джеймс, поглаживая его по брови. Регулус резко выпрямляется, и больно ударяется локтем о металлический бортик кровати. — Черт! Ай! — Больно? — спрашивает Джеймс, наклоняясь вперед, чтобы обхватить его локоть ладонью, мягко растирая. — Это называется «смешная кость». Только не такая уж она смешная, когда в нее врезаешься, правда? — Ты… ты проснулся, — выдыхает Регулус, ошарашенный. — По-настоящему. — Угу, — подтверждает Джеймс, все так же спокойно. Регулус моргает, оглядывается по сторонам. — Где… — Я всех выгнал, — перебивает его Джеймс, уголки губ чуть подрагивают. — Официально меня еще не выписали, но я в порядке. Так что заставил всех уйти. Только тебя не позволил будить, ты спал так крепко, будто тебе это было жизненно необходимо. И, наверное, — он слегка улыбается, — я просто хотел немного побыть с тобой наедине. — Что? — выдыхает Регулус глупо, снова, просто глядя на Джеймса. Джеймс улыбается, взгляд у него теплый, очков нет. — Мы одни, любовь моя. Регулус не понимает, почему эти слова так действуют на него, но действуют. Джеймс здесь. Прямо здесь, рядом, смотрит на него, говорит с ним, улыбается, называет его «любовь моя». Живой, целый, пусть и не в лучшей форме, все еще на пути к выздоровлению, но живой. Он в порядке. И он здесь. Так близко, наконец, достаточно близко. Регулус не помнит, чтобы когда-либо двигался так быстро: он просто взбирается на кровать, без предупреждения, как есть. Джеймс даже не вздрагивает, будто ждал этого. Если не ожидал, то уж точно надеялся, потому что его руки раскрываются, а потом тянут Регулуса ближе, и тот лезет к нему, неловко, поспешно, спотыкаясь о собственные колени, лишь бы быть рядом. Где-то в глубине сознания мелькает мысль быть осторожным, не навредить Джеймсу, но она тут же исчезает, стоит тому обвить его руками, притягивая к себе, с отчаянной, беспомощной силой. Это вовсе не аккуратное, безмолвное воссоединение, где все становится на свои места. Нет. Это — столкновение, смятение, хаос. Локти, запутавшиеся пальцы, сбившееся дыхание. Джеймс издает какой-то сдавленный, рвущийся звук, будто человек, всплывающий из воды, вдыхает и тут же захлебывается. И он плачет, еще прежде, чем Регулус успевает по-настоящему его обнять. Это ужасно. Это все ужасно. И это самое прекрасное, что Регулус когда-либо чувствовал. — Тсс, тише, все хорошо, — сипло шепчет он, наконец, сумев обхватить Джеймса за плечи и прижать к себе. — Все хорошо, Джеймс. Все в порядке. — Он мягко тянет его к себе, уговаривает укрыться в его груди, остаться там, спрятаться, если нужно. Пусть здесь будет безопасно столько, сколько потребуется. Джеймс зарывается лицом в его грудь, плечи вздрагивают под руками Регулуса, по телу проходит дрожь. Слезы у него сухие, такие, что дерут горло и легкие, будто дышишь наждаком. Боль, которая не уходит, а горит, пока выходит наружу. — Я хотел… я пытался… чтобы все было… — Джеймс захлебывается, мотает головой, прижимаясь к нему крепче. Регулус ладонью обхватывает затылок, пальцы скользят в волосы, и он готов сам заплакать от облегчения, просто от того, что снова чувствует их под своей рукой. Джеймс вцепляется в него, сжимает спину, не отпускает. — Я не хотел, чтобы все было вот так, Рег… я… — Все хорошо, Джеймс, — тихо говорит Регулус, потому что это правда. Потому что Джеймсу не нужно делать вид, будто все в порядке, точно не ради него. Господи, да и сам Регулус никогда не умел, и он не позволит Джеймсу носить такую же маску. — Не знаю, почему я… — стонет Джеймс, обмякая у него на руках, будто вся сила в нем вдруг иссякла. Он шумно втягивает воздух. — Я… клянусь, я так счастлив тебя видеть, счастлив, что ты здесь, просто… — Я знаю, — шепчет Регулус, закрывая глаза и слегка покачивая его, позволяя этому движению убаюкивать обоих. — Я знаю. Все хорошо. Обещаю. — Я скучал по тебе, — тихо произносит Джеймс, слова глушатся тканью. Регулусу кажется, будто грудь у него треснула. Он почти чувствует, как трещины расходятся от самого центра — одна, другая, третья. По одной на каждое слово. «Я скучал по тебе». Боль обжигающая и нежная, потому что это правда. Никогда прежде они не были врозь так долго. Даже в те времена, когда не разговаривали, когда Регулус вел себя как дурак, убеждая себя, что ненавидит его. Даже тогда они все равно виделись каждый день, мельком, в коридоре, через плечо. Хоть на миг, но всегда. — Я здесь, — шепчет он в ответ. Джеймс глубоко выдыхает, теплое дыхание проходит сквозь ткань рубашки, обжигает кожу. Он медленно поднимает голову, глядя вверх, сгорбленный, уставший. Глаза распахнуты, влажные, покрасневшие, без очков, без линз. Настоящие. — Ты скучал по мне? — шепчет он. — Ни секунды, — врет Регулус, и Джеймс хрипло смеется, уже сквозь слезы, дрожащими руками обхватывает его лицо, смотрит снизу вверх, не стесняясь ни дрожащей губы, ни морщинки у подбородка, ни мокрых щек. — Врешь, — сипло говорит Джеймс. Регулус кивает и наклоняется, прижимая лоб ко лбу Джеймса. Глаза закрываются. Он вдыхает, и вдыхает, потом выдыхает тихое: — Да. Да, скучал. Каждую секунду. Я скучал по тебе каждую, чертову, секунду. Всегда, малыш. Всегда. Джеймс издает сдавленный звук и прячется лицом у него в шее. Вот так, сгорбившись, он кажется маленьким. И в объятиях Регулуса действительно становится таким, будто старается сложиться сам в себя, лишь бы весь уместиться. Регулус держит его так крепко, как только может, и ему вдруг хочется иметь больше рук, чтобы обнять сильнее, чтобы прижать ближе, чтобы ни на миг его не отпускать. — Я думал, ты будешь злиться на меня, — бормочет Джеймс, и глаза Регулуса распахиваются от чистого изумления. Он отстраняется, чтобы взглянуть на него, недоверчиво, почти с возмущением, и Джеймс сглатывает. — Потому что я… я решил остаться. Я… ты ведь понимаешь, да? Регулус, я знал, что ты был там, и все равно… я… — Джеймс, — перебивает он спокойно, глядя прямо ему в глаза, — разве я не сделал то же самое, когда пошел на арену, надеясь, что Сириус убьет меня и победит? Это ведь был мой изначальный план. И поверь, дело было не в том, чтобы уйти от тебя. Это было о том, что, как мне казалось, нужно тебе. И мне. И Сириусу. Просто… любить Сириуса. — Я так люблю его, — срывается Джеймс. Регулус кивает. — Знаю. И я больше не злюсь на тебя за это. — Я люблю и тебя тоже, — говорит Джеймс, яростно, будто защищаясь. — Я безумно влюблен в тебя. Часть причины, по которой я остался, была в тебе. Потому что он твой брат, и я просто… я видел тебя на арене, понимаешь, когда… — Джеймс обрывается, лицо его замирает, и Регулус сразу чувствует, как между ними встает все то, что произошло после — перемены, испытания, тени прошлого, то, что они видели друг о друге и чего не увидели. Джеймс выдыхает дрожащим голосом. — Твой боггарт. Он был… — Джеймс… — Это был я. — Джеймс, — слабо возражает Регулус. Джеймс дышит неровно, рвано, глаза безумно блестят. — Это неправда. Ни одно слово, сказанное тогда из моих уст, не было правдой, Рег. Я не смог бы потерять тебя. Никто, слышишь, никто не был бы счастливее без тебя. Если бы я тебя потерял, я бы искал тебя вечно. Ты не гниль, любовь моя, ты самое прекрасное, что есть в этом мире. Я никогда бы не… я бы не смог… — Джеймс, — перебивает Регулус, когда его дыхание сбивается, — тише, все хорошо. Я знаю. Я знаю, что это было не по-настоящему. Это не был ты. Не мог быть ты. Потому что ты хороший. А то было не добро. — Я… — Джеймс будто стонет. — Я не знаю, хороший ли я. Я пытаюсь, правда, но все, что я делаю, выходит неправильно. Все, что ни делаю, будто… — Будто у тебя ничего не получается? — тихо подсказывает Регулус, и плечи Джеймса дергаются в ответ, он кивает. Регулус вздыхает. — Добро пожаловать в мой мир. Я чувствую себя так почти всегда, как будто все, за что ни возьмусь, кончается провалом. И тогда даже пытаться становится страшно. Но я начинаю понимать, что это не только мое. Все люди ошибаются. Ты человек, Джеймс. Самый человеческий человек, какого я знаю. И один из лучших. На мой взгляд — лучший. — Это моя вина, что Фрэнк умер, — шепчет Джеймс, глаза его блестят. — Я не хотел. Клянусь, я не хотел. Я просто… хотел сделать правильно. Я пытался… — Не надо, — мягко говорит Регулус. — Я говорил с Родольфусом, и послушай, я знаю, к чему ты ведешь, ладно? Но нет. Все не так просто. Плохие вещи случаются, что бы мы ни делали. Это не делает тебя плохим. Ты не плохой человек, Джеймс. Джеймс опускается вперед, и из него вырывается ужасный, рвущий, почти звериный звук, будто из самой глубины. Он складывается вдвое и прижимается к Регулусу, стараясь стать меньше, спрятаться, уместиться в его объятиях. Регулус держит его крепко, глаза закрыты, лбом утыкается в волосы. Он чувствует, как слезы Джеймса постепенно иссякают. Как дыхание становится ровнее. Регулус чувствует, что он дышит. И благодарен за это, просто за то, что Джеймс дышит. Они сидят так долго, очень долго. И хоть место другое, ощущение то же самое, что тогда, после арены. Как будто они снова там, или как будто тот миг никогда не исчезал, он существует и тогда, и теперь, и всегда, повсюду, где они есть. Регулус тонет в этом мгновении, в этом тепле, и все остальное перестает иметь значение. Ничего больше не важно. Никогда больше не будет. Шорох занавески и тихий вздох заставляют Регулуса вздрогнуть, он резко оборачивается. Если бы взгляд мог убивать, Молли умерла бы десять раз подряд, и смерть ее была бы весьма мучительной. Она стоит на пороге, глаза расширены, щеки розовеют, вид смущенный, почти виноватый. — Вон отсюда, — рявкает Регулус. Джеймс легонько хлопает его по боку. — Полегче, — бурчит он и поднимает голову. — Привет, Молли. Не обращай внимания на него, он просто… ну, такой. Чем мы можем… то есть, чем я могу помочь? — На самом деле, помочь могу я, — говорит Молли, осторожно переступая порог и косясь на Регулуса, будто ждет, что тот кинется в любую секунду. Лучше бы не испытывала судьбу. — Хорошо, что я застала вас еще здесь. Я, эм… надеюсь, ты не против, но я подумала, что тебе это может пригодиться, и… — О, — тихо произносит Джеймс, когда видит, что она протягивает ему очки. Регулус замирает, следя за ними взглядом, они выглядят точно так же, как его старые. — Я… спасибо, Молли, правда, я просто… я не… — он сглатывает, будто смущен, даже стыдлив. Не может встретиться с Регулусом взглядом. — Я имею в виду, я очень ценю это, и твое внимание, просто… они… в Святыне мне исправили зрение. Без моего согласия. Я не просил. Они просто… сделали. — Стекла простые, Джеймс. Без диоптрий, — мягко говорит Молли. — Регулус сказал, что они для тебя важны, как часть тебя, и я… возможно, поторопила заказ, чтобы ты получил их побыстрее. Носить или нет, это твое решение. Но у тебя должен быть выбор. Взгляд Джеймса мгновенно поднимается к ней, и сердце Регулуса болезненно сжимается от того, как облегчение смывает с его лица напряжение. Он выглядит так, будто готов снова заплакать, и Регулус вспоминает. Вспоминает все. Тот момент, когда Джеймс сказал, что их нельзя изменить, не по-настоящему, но они все равно попытались. Без спроса. Без права. Изменили его тело, саму суть, и это мерзко, жестоко, невыносимо. В Регулусе закипает ярость настолько, что ему хочется вырвать глаза Риддлу, просто пальцами, просто посмотреть, как тому понравится. Гадина. Он бы воткнул большие пальцы прямо ему в глазницы и просто… просто… — Спасибо, — говорит Джеймс, вырывая Регулуса из потока кровавых мыслей. — Правда, Молли. Спасибо тебе. Молли передает очки с маленькой улыбкой, потом вздыхает и чуть пожимает плечами. — Я заметила, что Риддл старается отнять у всех нас то, что дорого. Но он не понимает самого простого, что важное остается важным, если мы сами позволим ему оставаться таким. Вы двое были… — она запинается, делает глубокий вдох, — вы двое были очень важны для Фабиана и Гидеона. Моих братьев. А теперь, через них, вы важны и для меня. Вот чего Риддл не понимает. Важное остается, если мы выбираем его сохранить. — Они были важны и для нас, — говорит Джеймс, искренне, как всегда. — И через них ты тоже. Мне… мне очень жаль, что с ними произошло, Молли. — Вы были там, — шепчет Молли, переплетая пальцы перед собой. Она теребит нитку на рукаве, переводит взгляд с одного на другого. — Когда… когда это случилось. Вы были рядом в их последние минуты. — Да, — подтверждает Регулус, чтобы Джеймсу не пришлось. Молли сглатывает. — Они страдали? — Нет, — лжет Регулус. Опять, чтобы Джеймсу не пришлось. Тот никогда не умел врать, а иногда ложь это милосердие. — Нет, Молли. Они не страдали. Это не то, что сказал бы человек, желающий подогреть в ком-то жажду мести. Если бы Регулус хотел, чтобы Молли бросилась в бой, чтобы мстить за братьев, он сказал бы правду, что их избили до смерти, что они умерли в муках. Но он видел Молли с Артуром, видел ту простую, теплую любовь, что у них есть. И знает, как легко все это можно уничтожить, если дать место ярости. Поэтому он врет. Врет ради ее покоя. Покой — это странная роскошь посреди войны, но кто-то ведь должен ее иметь. Если бы дело касалось его брата, он хотел бы знать правду. Хотел бы мести. Хотел бы заставить мир платить кровью. Но, и это горькая правда, месть не приносит покоя. Он учится это понимать. В отмщении нет исцеления, боль остается болью, и ты не становишься свободнее, чем был прежде. А Молли… она близка. Даже в горе она ближе к покою, чем кто-либо из них. И Регулус принимает, возможно, эгоистичное, но доброе решение не отнимать это у нее. Он видит это в блеске ее глаз, в том, как плечи ее опускаются, будто груз все еще с ней, но стал легче. Горе не исчезает. Оно остается навсегда, пока живешь ты, а тот, кого любил, — нет. От него нельзя освободиться, но можно жить с ним. И Регулус надеется, что где бы сейчас ни были Гидеон и Фабиан, они знают, что с ней все будет хорошо. Она справится. — Спасибо, — говорит Молли, голос хрипнет, она часто моргает и прочищает горло. На лице появляется влажная улыбка, она кивает. — Ладно, я пойду. Если вам когда-нибудь что-то понадобится… — И тебе, Молли, — мягко отвечает Джеймс. — Что угодно. Молли уходит, всхлипывая на ходу, а Регулус поворачивается и ловит взгляд Джеймса. Тот смотрит внимательно, будто пытается что-то в нем прочитать. Регулус едва удерживается, чтобы не поерзать. — Что? — бормочет он. Губы Джеймса искривляются в легкой улыбке. — Ничего. Просто… это было по-доброму с твоей стороны. — Может, и по-доброму, — отвечает Регулус, — но все равно нечестно. — Не думаю. Регулус усмехается коротко, безрадостно. — Конечно, ты так не думаешь. — Это еще что значит? — Ты всегда видишь в людях лучшее. Даже во мне. — А это не так уж трудно, — говорит Джеймс и улыбается шире, тепло, чуть перекошенно. — Такое невозможно не заметить. — Спорный вопрос, — отвечает Регулус, и Джеймс уже открывает рот, чтобы возразить, конечно же, возразить, потому что он всегда спорит, но Регулус качает головой и тянется рукой к его пальцам, где в ладони покоятся сложенные очки. Он мягко касается уголка оправы. — Итак, что ты выберешь? Джеймс опускает взгляд, нахмурившись, потом снова поднимает глаза. — Тебе нравятся мои очки. — Да, — признается Регулус. — Но, веришь или нет, ты мне нравишься еще больше, с ними или без. Не носи их ради меня, Джеймс. Если и наденешь, то ради себя. — Возможно, это глупо, но раньше они… помогали мне со временем, — тихо говорит Джеймс, и Регулус кивает: он помнит, как тот рассказывал. — Очки и трость помогают мне сориентироваться, но теперь все стало другим, слишком много всего произошло, и, если честно, это немного путает. — Значит, теперь они не помогают? — Может, с привычкой снова начнут. Но дело не только в этом. Я ведь носил их всю жизнь. Они были мне нужны, и теперь мне не по себе от того, что я больше не нуждаюсь в них. Но они… они помогают мне чувствовать, что я отделен от Святыни. Понимаешь? — Они всегда отбирали у тебя очки, — тихо говорит Регулус. — Да, — отвечает Джеймс. — А я хочу вернуть их. Хочу… хочу снова нуждаться в них. Но не смогу. Регулус медленно берет очки из его рук, осторожно раскрывает дужки и аккуратно надевает их Джеймсу. Они садятся точно так же, как прежде. Видеть его таким заставляет сердце Регулуса дрогнуть. Джеймс сглатывает, губы размыкаются в тяжелом выдохе. — Тебе лучше с ними? — спрашивает Регулус. — Да, — шепчет Джеймс. Регулус улыбается. — Значит, они тебе нужны. Джеймс смотрит на него с таким изумлением, с такой нежностью и благоговением, что Регулус, наверное, должен был догадаться, что произойдет дальше. Но почему-то все равно оказывается совершенно не готов, когда рука Джеймса скользит к его затылку, тянет вниз и он чувствует, как Джеймс его целует. Регулус не выходил из лазарета, а значит, зубы так и не почистил. Джеймс, скорее всего, тоже не успел. У обоих во рту вкус застоявшегося дыхания, но это не имеет значения. Они ведь целуются не взасос, просто губы к губам, мягко, осторожно, словно пробуют само прикосновение. Наверное, это самый спокойный поцелуй из всех, что между ними были. А ведь бывало и хуже — грязнее, горячее, с языком, безо всяких приличий. Но этот… этот другой. Этот — тот самый. Он наполняет Регулуса таким светом, таким безмерным теплом, что оно щекочет даже кончики пальцев. Джеймс ненадолго отстраняется, только чтобы снова поцеловать. Сначала губы, потом уголки рта, линию челюсти, щеку, куда только достает. Он осыпает его мягкими, быстрыми поцелуями, от которых Регулус не может не смеяться — теплый, счастливый, от волос до пят. А лицо горит, как огонь. — Джеймс, Джеймс, — выдыхает он сквозь смех, будто задыхаясь от собственной радости. — Подожди, дай сказать… просто… Джеймс, послушай, я хотел бы… — Послушай себя, — бормочет Джеймс, усмехаясь. — Никогда не слышал, чтобы ты так смеялся. Это чудесно. Ты чудесный. — Я люблю тебя, — вырывается у Регулуса. Почти смешок, почти шепот, легкий, как дыхание, но в нем вся правда. Джеймс замирает. Просто замирает, потом чуть отстраняется, чтобы увидеть его лицо. Губы приоткрыты, глаза расширены. Регулус тянется к нему, ладонями обнимает его щеки, смотрит в глаза, в эти невыносимо красивые глаза. — Я люблю тебя, Джеймс. Любил с самого начала, люблю сейчас и буду любить, пока существует любовь. А если любовь когда-нибудь исчезнет, я придумаю ее заново. Только для тебя. Джеймс прикусывает губу, потом облизывает их, глаза блестят. Он неровно выдыхает и кивает. — Хорошо. Да, хорошо. Я просто… видишь ли, я пытаюсь… — голос дрожит, он осекается и торопливо прочищает горло. — Пытаюсь не расплакаться. Но, признаться, любовь моя, ты делаешь это чертовски сложным. — Я бы извинился, но мне нисколько не жаль, — мягко говорит Регулус. — Я серьезен, Джеймс. Я люблю тебя. Больше, чем могу сказать. — Господи, — выдыхает Джеймс, улыбаясь. — То есть ты теперь собираешься говорить это постоянно, да? Это теперь часть повседневности? — Я просто решил больше не лгать, — отвечает Регулус с легкой, почти детской улыбкой. — А правда это неплохое начало. Джеймс тихо стонет, склоняет голову и прижимается к нему. Регулус запускает пальцы в его волосы и шепчет одно и то же, снова и снова, едва касаясь губами его уха, чувствуя каждое слово. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Любовь — это не существительное. Это глагол. Это действие. Регулус любит. Делает это. Уже давно делает. Может, не всегда правильно, не всегда умело, но все равно делает. И будет делать дальше. И станет лучше. Он будет стараться, снова и снова, и этого достаточно. Для них обоих — достаточно. ~•~ Римусу сегодня, мягко говоря, не везет, хотя после разговора с Джеймсом утром вроде бы стало полегче. Лили злится. Впрочем, она злится на него с того самого момента, как он вломился в ту комнату, где воздух был буквально пропитан биологическим оружием. А теперь злится вдвойне, за то, что он ринулся в дым и под пули, лишь бы не оставлять Джеймса одного. И он понимает ее гнев. Правда-правда, понимает. Они только-только вновь обрели друг друга, и вдруг осознали, насколько легко могли потерять. Это бесит. Особенно ее, потому что именно он, Римус, шел на безумный риск. Он ее понимает, ведь сам злился на Джеймса за то же самое. И да, Лили отложила всю эту злость в сторону, пока они были на задании, но теперь все позади, и ярость вернулась. — О чем ты только думал? — прошипела она. — Ни о чем, — честно ответил Римус. Голос Лили стал ледяным: — Да ты, блядь, вообще никогда не думаешь, да? А потом все стало только хуже, когда она узнала, что он собирается позволить Дамблдору использовать его кровь, рассуждая примерно так же, как Сириус. Он знает, что ее злость и тревога рождаются из любви, из страха за него, но… есть ведь нечто большее. Если его кровь может помочь спасти других, не дать Риддлу устроить очередную бойню, он обязан это сделать. Пусть страшно, пусть от самой мысли, что он снова станет чьим-то экспериментом, подташнивает. Зато, может быть, он спасет детей. Невинных. Тех, кого любит. Лили немного успокоилась, только когда ей позволили установить предел того, сколько крови он может отдавать. Она решительно заявила, что не больше пинты каждые восемь недель, но разрешила брать небольшие образцы, если понадобится, не чаще трех раз в неделю. Римус считает, что это уж слишком строго, но спорить не стал, потому что она начала говорить про эритроциты и регенерацию, и все это звучало достаточно убедительно. По ее подсчетам, одна пинта это около пятисот миллилитров, а значит, если делать прививки по два миллилитра, можно защитить примерно двести пятьдесят человек. И несмотря ни на что, в этом есть что-то по-настоящему особенное. Римус настоял, что первыми должны быть дети Феникса. Потом — освобожденные слуги, спасенные жертвы, те, кто рисковал собой, чтобы их вытащить, все из Шестого дистрикта и те, кто сбежал из Святыни. Только после этого, и никак не раньше, Дамблдор может использовать кровь как сочтет нужным. Это, возможно, оставит лишь сотню человек без защиты. Но это его кровь, и он имеет право хотя бы на слово в этом вопросе. Пусть дети будут в безопасности. Пусть будут в безопасности те, кого он любит. Те, кто уже пострадал из-за Риддла. Может, это эгоизм, а может и нет, Римусу, честно говоря, плевать. В конце концов, Дамблдор согласился с его условиями, и точка. Сдавать кровь он должен в конце недели. И да, ему страшно. Лили пообещала, что будет рядом, но разговаривать с ним все равно не хочет, потому что злится. И она не единственная. Сириус тоже злится. С одной стороны, Римус понимает, что дело не только в этом. На самом деле, Сириус злится не на него, а на себя. Он винит себя за то, что причинил боль, хоть и не хотел, хоть все в итоге закончилось благополучно. Но, конечно, Сириус этого так не видит. Римусу хочется кричать, потому что это несправедливо. Потому что он не хочет, чтобы между ними было вот так. Он хочет просто обнять Сириуса, зарыться пальцами в его волосы, вдохнуть его запах, прижать к себе и не отпускать. Слишком долго он скучал. Слишком долго боялся, тосковал, мечтал вернуть хотя бы мгновение близости. А теперь Сириус здесь. Прямо здесь. И Римус уверен, что тот не хочет его видеть. Но Римусу все равно. Пусть привыкает. Он не собирается снова терять его из-за упрямства. Он не прошел через все эти недели ада, не изводил себя тоской, чтобы теперь, когда все наконец кончилось, позволить Сириусу убежать от того, что между ними есть. Нет. К черту это. Он не позволит. Иногда Римус ошибается. Как он сам однажды сказал, это трагически неизбежно и до боли бессмысленно. Может, тогда он был прав. Может, именно так все и начиналось. Но, черт возьми, если он позволит, чтобы этим все и закончилось, то пусть пропадет. Правильнее всего было бы оставить Сириусу немного времени. Одного вечера мало. Надо бы дать ему пространство, позволить успокоиться, прийти в себя. Но с каких это пор Римус делает «как правильно»? Вернее сказать, он отлично умеет поступать неправильно. И знаете что? Молодец. Тоже талант, в своем роде. Так что, естественно, Римус идет искать Сириуса. Сириус где-то в этом бункере, и Римус точно знает, что далеко от Эффи и Монти он не уйдет. Так и есть, он сидит рядом с ними в Большом зале, а по другую руку от него Нарцисса. Римус на мгновение замирает. С Нарциссой он почти не общался, ну, во-первых, потому что… он убил ее мужа. Сириус говорил, что любви между ней и Люциусом не было, но все же. На самом деле, дело не в трусости. Просто, если он признается ей, что это сделал он, придется снова прожить это, вспомнить, и признать, что не чувствует ни капли раскаяния. Вокруг него убийцы. По долгу войны, ради самозащиты, ради выживания. Их гложет вина, несмотря на причины. А Римуса нет. Даже без оправданий — нет. Он не видит снов ни о Люциусе, ни о Сивом. Не увидит и о тех, кого убил недавно. Во всяком случае, прошлой ночью не увидел. Он не чувствует ничего. Совсем ничего. Его кошмары другие. Его собственные пытки. Потеря матери. Потеря Лили, Сириуса, Джеймса, отца. Кнут, рассекающий старые шрамы, пока они не разверзаются и не пожирают его целиком. Пустые глаза слуг из Святыни. Холод Азкабана. Стул на нижних уровнях и маска, врезающаяся в кожу. Иногда Римус думает, что служба действительно сломала его. Эксперименты. Истязания. Потому что он знает, что убийство, это худшее из того, что он когда-либо делал. Но он не чувствует вины. Наверное, должен бы. Многие здесь чувствуют. Сириус точно. Но вот в чем дело: Римус слишком хорошо знает разницу между тем, кто делает то, что вынужден, и тем, кто делает то, чего хочет. Он испытал это на себе. И его взгляд на вещи другой. На войне убийство это обычное дело. А Римус считает, что его война началась задолго до этого, с того дня, как в его жизнь вошел Сивый. Римуса бесит сама мысль о том, как сильно тот человек на него повлиял. Как выжег след на его судьбе, как вылепил его заново. Когда-то, возможно, где-то был другой Римус — мягче, тише, тот, кто не бросался в хаос, кто не учился выживать через насилие, кто бы действительно сожалел о крови на своих руках. Но того Римуса выпороли кнутом. Тот умер вместе с матерью. Того заткнули кляпом, как бешеную собаку, пока в нем не накопилась ярость, пока он не стал кусаться при каждой возможности. Но теперь он говорит, и его слышат. Слышат, как он орет. Так что нет, возвращаться к этому он не хочет. Ни думать, ни говорить. Он не хочет быть убийцей, но не заботится о том, что им стал. Наверное, должен бы. Но видел он и похуже. Испытал куда худшее. И эти вещи давят на него куда сильнее, чем смерть, причиненная его руками. Может, когда-нибудь, когда все кончится, когда он станет стариком, он обернется назад и почувствует ту самую вину, которой нет сейчас. Он даже ждет этого дня, потому что это будет значить, что война закончилась. А пока война продолжается. И он безжалостен. Может, даже эгоистичен. Отчаянный. Потому что сейчас все, чего он хочет это Сириуса. Поэтому, несмотря на присутствие Нарциссы и несмотря на то, что Сириус явно избегает его, Римус все равно идет прямо к нему. — Сириус, — твердо говорит он. Все головы сразу поворачиваются к нему. Непринужденное выражение лица Сириуса каменеет, и Римус едва удерживается, чтобы не стиснуть зубы. — Нам нужно поговорить. — Я занят, — коротко отвечает Сириус. — Хорошо, — спокойно перефразирует Римус. — Нам придется поговорить. Сириус фыркает: — Ах да? Вот как? — Ну, можем обсудить это здесь, при зрителях, если хочешь, — поднимает брови Римус. — Иди на хуй, — бурчит Сириус. — Нет, вот этого мы точно не будем делать при свидетелях, — лениво протягивает Римус, и в груди у него теплеет, когда лицо Сириуса начинает заливаться краской. Вот оно. Это румянец. Эффи взрывается смехом, тут же прижимает ладонь ко рту, будто совершила страшный грех. Сириус смотрит на нее с предательской обидой, и только хуже становится, когда Монти начинает задыхаться от сдерживаемого хохота. У Нарциссы губы чуть подрагивают в уголках — едва заметная улыбка. — Совсем не смешно, — зло бросает Сириус. — Хочешь, расскажу еще одну шутку ниже пояса? — У тебя вообще есть хоть капля стыда? Римус приподнимает бровь, и этого хватает, чтобы Сириус снова вспыхнул, на этот раз до корней волос. Монти уже едва не хрипит от смеха, Эффи уткнулась лицом в руки, а Нарцисса теперь улыбается открыто, явно довольная представлением. Не каждый день, думает Римус, можно увидеть, как Сириус краснеет до цвета спелого помидора. Жаль, что не каждый. Это зрелище стоит того. Он скучал по нему. С раздраженным звуком Сириус вскакивает на ноги, бурчит что-то вроде «сейчас вернусь», и, ворча себе под нос, идет за Римусом. Держится на шаг позади, не приближается, скрестив руки на груди, с выражением лица, подозрительно похожим на надутую губу. Очаровательно. Римус ведет его к своей комнате, ждет, пока тот войдет, и только тогда закрывает дверь. Осторожно обходит Сириуса, стараясь не задеть, оставляя пространство. — Что? — резко бросает Сириус. — Говори. — Садись, — спокойно приказывает Римус, сам присаживаясь на край кровати. Показывает рядом с собой. Сириус щурится подозрительно, будто там ловушка. Оба упрямо молчат, выдерживая паузу, но Римус не отступает. Когда нужно, он упрямей любого. Наконец Сириус сдается, подходит с предупреждающим взглядом и садится, оставляя между ними приличное расстояние. Раскидывает руки нарочито детским жестом и насмешливо произносит: — Сижу. — Молодец, — таким же тоном отвечает Римус. — Да пош… — Сириус обрывает себя, задумывается и краснеет. Опускает руки, отворачивается. — Слушай, я сейчас… не в восторге от тебя. Так что, может, лучше не сейчас? — Я ждать не буду, — Римус делает глубокий вдох, выдыхает, и голос его становится мягче. — Я устал ждать, Сириус. Лицо Сириуса искажается, он зажмуривается и вдруг выпаливает: — Нам нужно расстаться. — М-м, нет, — спокойно говорит Римус. — Что — нет? — Сириус распахивает глаза, медленно поворачивает голову к нему. Смотрит, моргает несколько раз. — Нет? Римус кивает. — Да. Нет. Не нужно. — Ну… — Сириус зависает, растерянный, открывает и закрывает рот, хмурит брови. Потом наконец откашливается и выпрямляется, делая вид, что собрался. — Ну, значит, нужно. Так что… — Правда? — тихо спрашивает Римус. — Да. — Тогда смотри мне в глаза, — говорит Римус. — Смотри на меня, когда расстаешься со мной. Сириус мельком взглядывает на него и сразу отводит глаза. Грызет губу. — А какое вообще отношение зрительный контакт имеет к расставанию? Это типа обязательное условие? Я просто никогда никого не бросал раньше. — Да, я заметил, — сухо отвечает Римус. — У тебя это выходит из рук вон плохо. — Я, между прочим, стараюсь, — прошипел Сириус. Римус устало вздыхает, с нежной безнадежностью. — Сириус, хватит. Ты не расстаешься со мной. — Расстаюсь, — слабо возражает тот. — Прямо сейчас, буквально. Это расставание. Ты должен плакать. Почему ты не плачешь? — Ты не хочешь со мной расставаться. Ты просто думаешь, что обязан, потому что ударил меня, — прямо говорит Римус. Сириус замирает. Весь, до кончиков пальцев. Плечи напряжены, горло дергается, он глотает с трудом. Когда наконец поднимает взгляд на Римуса, в глазах стыд — настоящий, обжигающий. — Римус, я… я… — Ты был привязан к стулу, — спокойно начинает Римус, не отводя взгляда. — Комнату заполнил туман, мы не могли видеть друг друга. Когда я освободил тебя, ты ударил меня ладонью в грудь. Я рефлекторно вдохнул, а ты толкнул меня на металлический поднос у кресла и попытался ударить снова. Я увернулся, ты ударил локтем в грудь, потом еще раз, потом швырнул меня к стене. — О, черт… — выдыхает Сириус, ошеломленный. — Римус… — Я думал, может, ты просто не понял, что это я, не слышал меня. Но я знал, что это ты. Я знал, когда сбил тебя с ног и прижал к окну, — продолжает Римус. — Это не считается. Это самооборона. Я напал на тебя. — Именно тогда ты и ударил меня. Сириус почти стонет, голос срывается: — Прости, мне так жа… — А потом я толкнул тебя, прижал, услышал твое дыхание, — продолжает Римус ровно. — Я сам был в полном замешательстве, понимаешь, но подумать толком не успел, потому что ты развернул меня к двери и пинком вышвырнул через нее. У меня до сих пор синяк в форме твоего сапога. — О, Господи, Римус, — выдыхает Сириус. Его руки дрожат, он тянется к Римусу, но в последний момент сжимает кулаки и отдергивается. Глаза блестят от слез. — Ты пошел за мной, — тихо говорит Римус. — Я увидел тебя и сразу понял, что тебя в тот момент просто… не было. Ты куда-то ушел. Смотрел на меня, не узнавая, а потом забрался ко мне на колени. Одной рукой взял за макушку, другой под подбородок. Готовился свернуть мне шею. — Нет. Нет, нет, нет, — хрипит Сириус. Он резко подскакивает, начинает метаться по комнате, тяжело дыша, вплетает пальцы в волосы, глаза безумные. Полный хаос. Прекрасный хаос, как всегда. Римус выдыхает. — Послушай меня, Сириус. Ты мог меня убить, но не убил. Я мог умереть, но не умер. Все могло случиться, но не случилось. — Я причинил тебе боль, — сипло произносит Сириус. — Это случилось. Это… — Я не винил тебя, и сейчас не виню. Потому что это был не твой выбор. Ты не выбирал причинить мне боль, — тихо говорит Римус, поднимаясь и склоняя голову, чтобы поймать взгляд Сириуса, заставить его встретиться глазами. — Но вот это… то, что ты делаешь сейчас, это уже больно. И это твой выбор. Ты сознательно делаешь этот выбор, потому что не можешь простить себя. А страдаю из-за этого я. Понимаешь? Сейчас ты выбираешь ранить меня. Сириус судорожно качает головой, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном. — Я не могу. Не могу, Римус. Я… я не могу. Ты мог умереть. Неважно, был ли я в себе или нет, но ты мог умереть. Если бы умер, если бы я был виноват… ты хоть представляешь, что бы я сделал? Я бы сошел с ума. Я бы… я… я бы этого не пережил. Потерять тебя — нет. Я люблю тебя. Черт, я так тебя люблю, но я не могу снова тебя ранить. Я оставил тебе синяки, но не те, которые… не те, которые в радость, не… Римус раздраженно выдыхает: — Родной, я люблю тебя, правда. Но ты придаешь этому слишком большое значение. Я… не хочу звучать черствым, но, честно, мне плевать, что ты меня ударил. Совсем. Потому что это не был твой выбор; это не было желанием причинить боль; не было насилием, которое ты мог контролировать. Я тебя не боюсь. Мое доверие к тебе не треснуло. Мне не больно. Синяк пройдет. А скучать по тебе я не перестану. И любить тоже. Так что, прошу, отпусти это. Пожалуйста. — Хочу, чтобы ты хоть немного заботился о себе, — требует Сириус. — Забочусь, твою мать. Меня пытали не раз, — резко отвечает Римус. — Извини, если по сравнению с этим удар от моего парня кажется не таким уж страшным. Сириус раскрывает рот, не находя слов. — Это мое тело, — продолжает Римус, уже на взводе. — И я решаю, что принимать, а что нет. Пара чертовых синяков это ничто, Сириус. Смешно, даже. Вот когда ударишь кнутом по спине, тогда и поговорим. — Я… черт возьми, — выдыхает Сириус. — Римус… — Хочешь, чтобы я ударил тебя по лицу? — спрашивает Римус, и Сириус замолкает, моргает, как от пощечины. — Этого ты хочешь? Чтобы мы, не знаю, свели счеты? Ты меня ударил, теперь я тебя, и все, вина списана? — Что? — выдавливает Сириус, глаза округляются. — Если хочешь, — говорит Римус медленно, глядя прямо в него, выговаривая каждое слово, будто пробует на вкус, — я действительно влеплю тебе пощечину. — Римус, — выдыхает Сириус, пораженный, с открытым ртом. Щеки у него розовеют, цвет подступает к шее. — Ты понимаешь, что я говорю? — Римус почти готов выдрать себе волосы, они ходят по кругу, и от этого ему хочется заплакать. — Для меня это не имеет такого значения, ладно? Это не значит, что я не забочусь о себе, потому что забочусь. Если бы не заботился, я бы сейчас не позволял себе умолять тебя, а я умоляю. Потому что хуже, чем твой удар, были эти недели без тебя. Я устал. Я не могу больше. Я забочусь о себе настолько, что прошу тебя, потому что ты мне нужен. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты был рядом. Чтобы ты обнял меня. Мне нужно… я… Сириус… — Римус, — хрипло отвечает Сириус, и Римусу уже почти ничего не видно, глаза затуманились, в груди все дрожит, как от внутреннего землетрясения, слезы вот-вот прорвутся. — Посмотри вокруг, в каком мире мы живем, — с трудом выдавливает он, плечи ходят от рыданий. — Везде смерть, кровь, боль. И вот это, что это вообще по сравнению с тем? Не твоя вина. И не моя. Мы на войне, Сириус. Сейчас война. И, может, всегда была. Так позволь мне хотя бы здесь, с тобой, иметь немного мира. Мы… мы ведь и не думали, что у нас будет этот шанс. А теперь он есть. Он есть, любимый. Мы больше не в Святыне. Мы свободны, насколько это вообще возможно. Свободнее, чем когда-либо. И ты сам сказал… ты сказал, что будешь жить ради меня. — Я жил ради тебя, — выдыхает Сириус. — Правда жил. И живу. — Так давай просто… давай жить. Вместе, — говорит Римус, голос натянут, готовый лопнуть. — Я не хочу давить на тебя или нарушать твои границы, заставлять делать то, к чему ты не готов. Если ты не хочешь касаться меня, это одно. Но если ты держишь себя на расстоянии из-за вины, из-за страха, чтобы наказать себя, то я не приму этого. Сириус, ты заслуживаешь большего. Мы заслуживаем большего. Все, что тебе нужно, у тебя уже есть. Прощение? Оно твое. Я прощаю тебя, даже если ты ни в чем не виноват. Сириус тяжело сглатывает и открывает глаза, брови сведены к переносице. Его руки подрагивают по бокам, пальцы дрожат. — Ты… ты должен позволить мне тренировать тебя. — Тренировать? Я… что? — Римус моргает, почти вырываясь из собственных слез. — Тренировать меня? Ты хочешь тренировать меня? — Да, — твердо говорит Сириус, делает глубокий вдох, расправляет плечи. — Тренировать тебя сражаться со мной. — Сириус… — Нет. Нет, Римус, послушай. Я не могу… я не справляюсь с потерей контроля, это слишком. И единственное, что я могу придумать, чтобы хоть как-то это исправить, это подготовить тебя. Я не всегда управляю собой, но я могу сделать так, чтобы ты был готов ко всему, что я когда-либо смогу против тебя применить. Я хочу, чтобы ты мог победить меня. Не убить, потому что я знаю, ты не сможешь, но обезвредить. Быстро. Чтобы ты мог сделать это вслепую, спросонья, с оружием у меня или без, когда я не сдерживаюсь. Тогда я буду знать, что ты сможешь остановить меня, если вдруг… если… — Хорошо, — перебивает Римус. — Хорошо? — повторяет Сириус, тихо, почти растерянно. Римус глубоко дышит и кивает. — Да, хорошо. Можешь тренировать меня, если тебе от этого будет легче. Если тебе это нужно — значит, сделаем. Но я не буду причинять тебе боль, Сириус. Если уж ты хочешь этого, покажи мне, как делать это без вреда. — Я… да, ладно, — бормочет Сириус. — Мы… можем попросить Эффи помочь. Она в этом хороша. — Это просто предосторожность, — шепчет Римус. — Это случилось всего один раз. Все остальные разы, когда тебя выводили из себя, ты не становился жестоким. Тогда все было после пыток, Сириус. Я не думаю, что это повторится. Сириус пожимает плечами, упрямый, как всегда. — Неважно. Я хочу, чтобы ты был готов. Мне это нужно. Потому что мне нужно, чтобы с тобой все было в порядке. И чтобы я больше никогда, черт возьми, не причинил тебе боль. — Это не была твоя вина. — Может, и нет. Но это были мои руки. Римус вздыхает и откидывает голову, моргая, стараясь сдержать слезы, все еще жгущие глаза. — То есть… что, теперь мы не можем через это пройти? Не можем хотя бы попытаться? Все, это конец? Повисает тишина. И потом Сириус, едва не плача, выдыхает: — Не… не говори так. Теперь это звучит, будто ты сам со мной расстаешься. — Неприятно, да? — хрипло отвечает Римус, опуская голову. Сердце болезненно сжимается, когда он видит, как у Сириуса все лицо в красных пятнах, глаза блестят от слез. Он выглядит таким расстроенным. — Мне нужно знать, Сириус. Нужно знать, если… если… — Ладно, нет. Прости. Я беру слова обратно, — решает Сириус и осторожно делает шаг вперед. Он не касается Римуса, просто будто… падает в него. Опирается. Кладет подбородок ему на плечо и выдыхает дрожащим дыханием, когда Римус обнимает его, крепко, полностью. Да. Вот оно. Вот все, что нужно Римусу. Это и есть все. Что-то настоящее. — Нам не нужно расставаться. Я был идиотом. Мы просто… мы разберемся. — Спасибо, — выдыхает Римус, оседая в его объятиях. — О, ты… — Сириус издает тихий, почти жалобный звук, его губы касаются линии челюсти Римуса, а потом он осыпает поцелуями всю сторону его шеи. Осторожно, нежно, но жадно. Он чуть задыхается, стонет, и наконец, словно прорывая плотину, касается его. Его ладони ложатся на плечи Римуса так мягко, так бережно. — Римус. Римус. Римус даже не успевает ответить, прежде чем Сириус берет его лицо в ладони, поворачивает к себе и находит губами то место, где оставил синяк своим ударом. Глаза Римуса закрываются, губы приоткрываются в выдохе, и Сириус целует туда осторожно, будто может стереть след боли. Мир, в котором они живут, полон насилия, и неудивительно, что оно просачивается и в них самих, в их любовь. Но сейчас это другое. Это значит что-то. Это значит все. Сириус становится неистовым, но внимательным. Он мягко укладывает Римуса на кровать и заставляет снять рубашку, чтобы добраться до синяка от сапога. И целует его тоже. Каждый дюйм, даже тот, что некрасив, снова и снова. Это не больно, но от этого Римусу все равно щемит грудь. Потому что он понимает, что Сириусу нужно это. Нужно столкнуться с тем, что он сделал, даже если это был не он. Нужно извиниться, даже если виноват он не был. Потому что он Сириус. И это то, что он делает. И Римус позволяет. Он лежит и дает Сириусу делать это для него, и для самого себя. Еще одно, что всегда было в Сириусе, — он дотошен. Не делает ничего наполовину. Поэтому, разумеется, он разворачивает Римуса и целует шрамы на его спине — те, за которые он не несет ответственности. Это не имеет значения. Он извиняется и за них тоже, и Римус знает почему. Потому что он заботится. Так сильно. Больше, чем кто-либо из тех, кого Римус когда-либо знал. И, может быть, Римус эгоист, потому что ему это даже нравится слишком сильно. Когда Сириус спрашивает, есть ли новые шрамы, Римус скидывает брюки и показывает, где ему вырезали трекер из бедра. Сириус целует этот неровный рубец с благоговением, будто хочет вобрать в себя всю боль, которую когда-либо чувствовал Римус, проглотить ее, удержать в себе, чтобы тот больше не нес этого груза. И, наконец, — да, Сириус оставляет напоследок шрам на лице. Он поднимается, берет голову Римуса в ладони, удерживает. Целует каждый миллиметр от брови до губ. Но губ не касается. И когда заканчивает, обессиленно опускается, лбом ко лбу Римуса. Они дышат. — Ты должен позволять мне делать это, когда я захочу. Когда мы наедине. Ладно? — шепчет Сириус. — Можно? — Не знаю. Такое испытание, — усмехается Римус. Голос хриплый. Он сам не понимает, почему, но он плакал. Где-то в этом всем он плакал. И чувствовал… не знает даже, что именно. Любовь, наверное. Полную, без остатка. Его любят. Его берегут. Его обожают. Сириус слегка двигает их лбы, позволяя носам коснуться. Резко выдыхает. — Всегда будешь издеваться надо мной, да? — Буду, пока не станем старыми и седыми, — шепчет Римус. — Если доживем, — отвечает Сириус почти неслышно. Римус гладит его по волосам. — Доживем.