Crimson Rivers \ Багровые Реки

Северус усаживает Поттера перед камерой, грубо вдавливая его в кресло, когда тот двигается слишком медленно и в ответ получает злой взгляд. Северус не обращает внимания, сегодня у него нет ни сил, ни времени тратить себя на ненависть к Поттеру. Особенно сегодня. День обещает быть тяжелым и переполненным заботами. Играя сразу на две стороны, он оказывается в положении человека, вынужденного сражаться то за самого себя, то против себя. Сначала ему предстоит помочь Поттеру и Блэку вырваться из Святилища, а если операция провалится, то сделать все возможное, чтобы они там и остались. Ради собственного спокойствия Северус лишь надеется, что до провала не дойдет. Раздражить Риддла это единственная отрада. С тех пор как случилось нападение на арену, тот становится для него постоянной занозой. Приказы Риддла растягивают силы авроров до предела: постоянное подавление протестов в Святилище, ужесточенный надзор в дистриктах, добывание сведений любой ценой и многое другое. На окраине города, в заброшенном районе, где скрылись беглецы, Северус держит посты авроров. Куда именно они исчезли, он не знает: словно фургон, в котором они уехали, просто растворился. Место пустует. Иллюзия воронки оказывается лишь обманкой, и за ней нет ничего. Но Риддл приказывает охранять тот район неустанно, днем и ночью, и окружение там становится почти неприступным. Как Альбус намеревается вызволять Поттера и Блэка из Азкабана без этого пути — за гранью понимания. Северус не может вообразить плана, который бы сработал, и потому уверен, что день будет изнурительным. Но ответы ему не нужны. Его единственная задача от Альбуса — известить, когда Поттер окажется в Азкабане, доставленный туда для обещанной встречи с Блэком. Но сперва очередное обращение Поттера. Северуса едва ли не мучает то, что оно приносит результат. Протесты постепенно угасают, и все больше людей являются с готовностью служить своему Мастеру, предлагая сведения, большей частью ложные, и их приходится проверять. Два дня назад женщина заявила, что заметила подозрительных людей у переулка возле дома и уверена, будто это анархисты пришли похитить или убить ее семью. При проверке оказывается, что это всего лишь крысы роются в ее мусоре. Пришлось вызывать дезинсектора. И все же часть протестов не стихает, и недавно на серверах Святилища уловили подозрительную активность. Риддл пришел в ярость, особенно потому, что вычислить источник не удалось. Ясно лишь одно, что нарушитель не выходит за пределы открытых серверов, значит, пользуется лишь общедоступными сведениями вроде чертежей тюрем. Северус не дурак, если готовится нападение, то знание планов Азкабана это естественный следующий шаг. Поэтому Риддл снова делает Поттера своим рупором. На этот раз, с еще большим размахом. После утечки кадров нападения на арену дистрикты охвачены волнениями. Риддл так и не выступает с обращением, он слишком поглощен внутренними распрями Святилища и слишком одержим подготовкой к войне. Тем временем бунты вспыхивают во всех дистриктах, кроме Первого, Второго, Третьего и Седьмого. Четвертый, Пятый, Восьмой, Девятый, Десятый, Одиннадцатый и Двенадцатый уже две недели живут под строгим карантином. Авроры там работают на износ. Все они невосприимчивы и вооружены средствами биологической атаки, но их роль сводится к введению комендантского часа и превращению дистриктов в подобие тюрем. Людям позволено трудиться лишь на благо Святилища. Многие медленно умирают от голода. Железная хватка такова, что численность населения сокращается с каждым днем. Если бы процветание Святилища не зависело от этих дистриктов, Риддл давно стер бы их с лица земли. По крайней мере, это убеждает Северуса, что стоит представиться хоть малейшей возможности, большинство дистриктов восстанет против власти Святилища, и неважно, какие слова произнесет Поттер. Даже убывая, люди будут сражаться. Иногда Северус думает: кто вообще останется в живых, чтобы узреть исход этой войны. — Ты издеваешься? — восклицает Поттер, резко вскидывая голову и с недоверием глядя на Риддла, который только что входит и протягивает ему сценарий на тонком, хрустящем листе бумаги. Рядом с камерой стоит монитор, где медленно прокручивается текст, но заранее ознакомиться с ним значит избежать ошибки. Любая запинка обернется пыткой Блэка, и потому Поттер не имеет права оступиться. — Я не спрашиваю твоего мнения, Джеймс, — холодно произносит Риддл. — Мне нет дела до твоих мыслей. Просто сделай, что велено. Или, быть может, велеть вывести Сириуса из камеры и подготовить его? Поттер поспешно качает головой: — Нет, не нужно. Риддл негромко напевает себе под нос и отходит, чтобы сесть за письменный стол, открывает ноутбук и выводит на экран камеру с изображением Блэка, сидящего в своей камере, как всегда. Это всего лишь напоминание Поттеру, под каким давлением он находится. Как обычно, Поттер жадно вглядывается в экран, но отрывает взгляд, когда врывается съемочная группа и начинает готовить оборудование к трансляции. И затем, без дальнейших прелюдий, Поттер начинает говорить. Обращаясь прямо к дистриктам, Поттер в очередной раз повторяет сообщение об анархистах, перечисляя их всех и ясно давая понять, что любые сведения о них должны быть немедленно переданы. Ирония в другом. Ирония в том, что Риддл, похоже, совершенно серьезно решил призвать к миру, прося дистрикты поддержать Святилище, которое, по его словам, всегда поддерживало их. На следующем отрывке Поттер спотыкается: голос слишком натянут, тело слишком напряжено. Риддл тянется к ноутбуку, пока лицо Поттера не разглаживается, а голос не смягчается. Сообщение, которое он вынужден передавать, утверждает, что Святилище заботится о будущем дистриктов; звучит мольба подумать о детях, которых якобы подвергают опасности анархисты, словно само Святилище не убивало их десятилетиями. Риддл по-прежнему действует, исходя из убеждения, что страх обеспечит покорность. Для некоторых так и будет. Для большинства? После десятилетий жизни в системе Святилища, которая лишь отнимает и губит? Для большинства это станет лишь новым толчком к сопротивлению. Кто-то будет прятаться и трястись от ужаса, но настанет момент, когда страх перестанет спасать, и останется лишь смерть. А дистрикты давно приучены к играм на выживание. Они привыкли бороться за жизнь, и они будут бороться. Поттер — дурак, в этом нет сомнений. Но самый большой дурак в этой комнате вовсе не он. Эта честь принадлежит Риддлу. Когда трансляция заканчивается, и камера гаснет, Поттер резко поднимается на ноги: — Ладно, ведите меня к Сириусу. Риддл лениво делает знак пальцами Северусу: — Веди. — Да, сэр, — тихо отзывается Северус, ничем не выдавая, что уже очень скоро они, возможно, вновь обратят его в посмешище. Он не из тех, кто смеется с тех пор, как умерла мать. Но впервые за многие годы ему сложнее, чем обычно, об этом помнить. ~•~ Если прежде Римус и не страдал клаустрофобией, то теперь уж точно начал. Это пополнит список того, что будет преследовать его в кошмарах. Медленное удушье не может не оставить следа. Представьте себе. Вы в ящике. Он достаточно велик, чтобы в нем могли уместиться четверо, но вплотную. Тесно, стены обиты плотным ворсом, который сверху прикрывает спрятанных внутри, и ни щелей, ни отверстий. Крышка намертво прибита. Ящик деревянный, зажат другими ящиками в кузове движущегося грузовика, и вы лежите там, молчите и дышите неглубоко, экономя кислород. У вас есть кислородные баллоны, чтобы совсем не задохнуться, но они ведь когда-нибудь кончатся. И если ящик не откроют, вы умрете. А паника убьет только быстрее. Да, представьте. Звучит заманчиво? Поверьте Римусу — нет. Единственное, что помогает ему выдержать это, закрыть глаза и твердить про себя как заклинание, что все в порядке, все в порядке, все будет в порядке. Воздух спертый и тяжелый, в ящике жарко. Он весь в поту. Он чувствует обжигающий жар кожи Лили, прижатой вплотную. Сначала они держались за руки, но потом ладони стали слишком скользкими от пота, и пришлось разжать пальцы. Кингсли, похоже, сидит в позе медитирующего монаха, а Марлин сжалась в комок, спрятав голову, и сидит неподвижно. Если бы все это было не ради Сириуса и Джеймса, Римус не был бы уверен, что игра стоит свеч. Это настоящее мучение. И после этого ему снова придется возвращаться в подземный бункер? В еще одну тюрьму? Черт побери, Римусу хочется наружу. Хочется маленький дом с верандой, с окнами настежь, впускающими свежий воздух, место, куда можно приходить и уходить, когда захочется. Но больше всего, больше всего на свете, он хочет снова обнять Сириуса. Отдать все ради их «чего-то». И да, ради этого все стоит терпеть. Римус понимает, что они доехали до контрольно-пропускного пункта между Первым дистриктом и Святилищем. Он слышит приглушенные звуки, как открывают грузовик, как кто-то ходит вокруг, проверяет. Его рука снова находит руку Лили, и они вцепляются друг в друга, несмотря на пот. Все задыхаются, но все равно задерживают дыхание, пока двери не захлопываются и грузовик не трогается снова. Все единогласно делают по глотку кислорода — маленький бонус после пережитого. Шаг первый: попасть в Святилище. Готово. Шаг второй: выбраться из этого ящика и пробраться в Азкабан. Ирония судьбы — впервые в жизни Римус торопится обратно в тюрьму. ~•~ — Уверена, ты не ожидал, что я снова этим займусь? — тихо спрашивает Доркас, осторожно накладывая консилер под его глаза. Регулус тихо хмыкает: — Нет, не ожидал. А ты? — Честно говоря, думала, мои дни военного стилиста давно позади, — сухо отвечает Доркас. Она вздыхает и отводит руку. — Ты спишь, мой дорогой? — Как придется, — только и говорит Регулус, потому что нет, разумеется, он не спит. Когда ему все-таки удается задремать, это беспокойный сон, полный расплывчатых кошмаров, чаще всего с Сириусом или Джеймсом, или с обоими сразу. Иногда ему снится Беллатриса, или багровая река, или мертвые руки. Но никогда — тот единственный сон, которого он ждет. Ему давно не снился Эван, еще со времени тура Победителей. Регулус все еще скучает по нему. — Хорошая работа, — мягко говорит Пандора, даря Регулусу спокойную улыбку. Она бережно тянется к его руке, и он позволяет ей взять ее, позволяет держать. — Это все, что мы можем сделать сейчас. А теперь тебе нужно выйти в эфир. Ты готов? — Настолько, насколько вообще можно быть готовым, — мрачно отзывается Регулус. Альбус не дал ему сценария, но обозначил несколько пунктов, которые Регулус должен был изложить как можно цельнее. И лишь в последний момент предупредил, что существует вероятность, что Риддл сможет подключиться к трансляции и заговорить с ним напрямую, в зависимости от того, какая команда у него в распоряжении. Регулус совершенно не хочет с ним разговаривать, он тревожится, что сорвется или нечаянно выдаст планируемый переворот. — Все будет хорошо, — шепчет Пандора, поднимая его на ноги. — Все будет хорошо. — Мы отправили четырех лучших людей в мире, — говорит Доркас, пристально глядя ему в глаза. — Они справятся, Регулус. С ними все будет в порядке. И они вернутся домой. Ком в горле не позволяет ему произнести ни слова, и он только кивает. Пандора снова тянет его за руку, ведя через комнату и в коридор. Доркас идет рядом, их плечи соприкасаются. До сих пор поражает все, что он теперь знает о ней, и все же, несмотря на это, она по-прежнему ощущается другом. Джеймс сказал бы, что именно это самое главное, и Регулус решает согласиться. В следующей комнате больше людей. Альбус, Аберфорт, Филиус, Минерва и Барти. Регулус сам попросил о Барти еще на том собрании, когда Альбус узнал, что Доркас подменила Марлин за его спиной. Альбус явно был недоволен, но она лишь пожала плечами и усмехнулась во все зубы, заявив, что лучше останется здесь и проследит, чтобы Регулус выглядел достойно перед камерой. В конце концов, это традиция, не так ли? К тому же, по ее словам, ее подруга более чем способна занять ее место. В итоге Альбус сдался, позволив ей остаться, потому что выбора она ему все равно не оставила. С неохотой он согласился и на присутствие Барти, по просьбе Регулуса. Все они рассаживаются за компьютером Филиуса, в поле зрения Регулуса, словно он обращается именно к ним. Это должно было его успокоить, но на деле мало помогает, когда его усаживают на табурет перед камерой. Он весь напряжен, и Пандора с Доркас суетятся вокруг него так, будто он все еще их трибут. Возможно, в каком-то смысле так оно и есть. Как бы нелепо это ни выглядело, именно это его и расслабляет. Он уже делал все это раньше. У него есть они. Все, чего не хватает, это Джеймса, Сириуса и Римуса. Они вернутся, убеждает он себя, заставляя себя дышать ровно, пока Пандора и Доркас отходят и садятся рядом с Барти. Втроем они сидят вместе, наблюдая за ним, спокойные и уравновешанные, тогда как Альбус устроился между Аберфортом и Минервой. — Готов, Регулус? — спрашивает Филиус. На этот раз Регулус лишь кивает, и Филиус начинает обратный отсчет: — В эфир через пять, четыре, три, два, один… Филиус нажимает кнопку и указывает на него, и Регулус замечает, как на камере начинает мигать красный огонек. На секунду он не говорит, не двигается, даже не дышит. А потом… — Здравствуйте, — произносит Регулус. Получается, наверное, вымученно и неловко, но он определенно не лучший человек для этого дела. Просто единственный, кто у них сейчас есть. Так что… будь что будет. — Я бы представился, но, думаю, в этом нет нужды. Это правда, и от этой правды ему становится не по себе: в мире не осталось ни одного человека, который бы не знал его имени. Он ясно представляет себе десятки лиц, поворачивающихся к экранам, чтобы увидеть его там, узнавая сразу же, ловя каждое слово. Регулус вдруг понимает, что не знает, что сказать. В голову приходит только Джеймс — тот, вероятно, прямо сейчас идет по коридорам Азкабана к Сириусу, даже не подозревая, что Регулус выходит в эфир со своей собственной трансляцией. И, думая о Джеймсе и его выступлении, Регулус понимает, с чего начать свое. — Совсем недавно мой жених обратился к миру с посланием, — объявляет Регулус, и голос его становится насмешливым, когда он продолжает: — А теперь я выхожу к вам с собственным, чтобы сделать то, что, пожалуй, очень в духе Джеймса и меня: оспорить буквально все, что он только что сказал. Регулус видит, как Барти прикрывает рот рукой, плечи его трясутся от сдержанного смеха. Доркас расплывается в улыбке, а Пандора сияет на него. Плечи Регулуса опускаются, он расслабляется. Да, вот так. Этим он занимается годами. — Видите ли, Джеймс — идиот, — продолжает Регулус, не отводя взгляда от камеры. — И позвольте мне объяснить, почему. ~•~ Сириус вскидывает взгляд, когда замечает движение за дверью своей камеры. Его брови хмурятся, прежде чем дверь распахивается: внутрь врываются охранники, оглушают его разрядом, надевают наручники, рывком ставят на ноги и выводят наружу. Ну, это было грубо. Если бы он мог, он бы фыркнул и пожаловался, пока его тащат. Если они рассчитывают увидеть перед собой сломленного человека, они глубоко ошибаются. Во-первых, его пытали всего лишь однажды. Во-вторых, он даже толком этого не помнит, потому что, когда он все-таки сорвался и закричал, сам звук этого крика увел его в небытие. Так что можно записать очко в копилку его чертовой головы. В любом случае, жалкая тюрьма, маска на лице и одна пытка, этого слишком мало, чтобы сломить его. Пустяки. Сириус бы рассмеялся над этим, если бы мог. Он знает, что за этим стоит Джеймс, этот идиот. Сириус любит его всем сердцем, правда любит, но с тем, что Джеймс выполняет любую прихоть Риддла ради него, Сириус мириться не готов. И все же… он понимает. Будь их роли поменяны местами, он поступил бы так же. В сущности, Сириусу здесь могло бы быть куда хуже, и он это знает. Он уже даже не болеет, несмотря на условия. В основном его убивает скука. Господи, как Римус это выдержал? Чем он вообще занимался все это время? Ах да, Сириус помнит. Он становился чертовски привлекательным. Мелочь, глупость, но Сириус отдал бы все, лишь бы прямо сейчас ощутить Римуса рядом, коснуться его. Черт, как он скучает. Его охватывает замешательство, когда его ведут вниз, все ниже и ниже, в подвальные уровни. Ему больше не положено быть здесь. Это может означать одно из трех: либо Риддл нарушил свою сделку с Джеймсом, либо Джеймс нарушил свою сделку с Риддлом, либо Джеймс… Теперь Сириус действительно встревожен. Мысли мчатся наперегонки с сердцем, пока его затаскивают в ту самую комнату, где он уже был подвергнут пыткам. Маску не снимают, но его приковывают к креслу точно так же, как в прошлый раз. Охранники оставляют его наедине с тем же самым человеком, что мучил его тогда. Ублюдок. Сириус сверлит его глазами, следит за каждым движением, как ястреб. — Вижу, ты меня помнишь, — сухо говорит тот, подкатываясь на своем дурацком стуле на колесиках. Он тянется к маске на лице Сириуса, и тот резко отдергивает голову. — Расслабься, я всего лишь готовлюсь, на всякий случай. Может, и не понадобится, но я хочу устроить себе долгий обед, так что предпочитаю подготовиться заранее. Сириус щурится на человека, но смирно сидит, пока тот отмыкает замок и снимает маску. Сириус сразу выдыхает с облегчением, разминает челюсть и с подозрением следит за ним. Самое странное то, что этот тип в целом выглядит вполне обычным человеком, даже дружелюбным, по крайней мере, таким он показался во время их последней встречи. Это буквально его работа. — Что значит «на всякий случай»? — бурчит Сириус. — Наверное, не стоило бы говорить, но… — человек цокает языком и ставит рядом диктофон, тот самый, на который в прошлый раз записывал крики Сириуса. — В общем, твой брат только что вышел в эфир с обращением. Шок, конечно. Я подумал, что Мастер Риддл захочет тебя наказать за это пытками. У него ведь это любимое дело. Сириус таращится на него: — Мой брат? Регулус? Что? — Ага, — невозмутимо продолжает тот. — Он, оказывается, с анархистами. Для тебя, пожалуй, это неудача, потому что теперь весь удар примешь ты. — С ним все в порядке? Он выглядел нормально? В безопасности? — выпаливает Сириус. Мужчина моргает: — Я только что сказал, что тебя, возможно, будут пытать, и это твой первый вопрос? — Дай угадаю, ты единственный ребенок? — сухо спрашивает Сириус. — Нет уж, — фыркает тот. — У меня младший брат и младшая сестра. Терпеть их не могу. — Он смотрит на Сириуса с насмешкой. — Будь я на твоем месте, я бы молил, чтобы мучили их, а не меня. — Ты рушишь репутацию старших братьев по всему миру. Это позор, — отрезает Сириус. — Не все братья любят друг друга, знаешь ли. — Человек похлопывает его по плечу. — Но за вас с ним я рад. Хотя закончилось это тем, что ты оказался здесь, но все же… Сириус вздыхает: — Ладно, но… серьезно, как он выглядел? — Вроде нормально, — пожимает плечами тот. Его слов мало, да и веры в них нет, но Сириус слишком хочет поверить, и поэтому оседает в кресле с шумным вздохом облегчения. — Если тебя утешит, Мастер Риддл, может, и не даст приказа. Так что, возможно, все обойдется. В любом случае, надеюсь, это будет быстро. У меня макароны стынут, ты бы знал, как они меня зовут. — Великолепно, — мрачно отвечает Сириус, запрокидывая голову назад и сверля глазами вентиляцию в потолке. Человек продолжает возиться рядом, и наконец Сириус прочищает горло и снова смотрит на него: — Так… что за макароны? ~•~ Лили не имеет ни малейшего представления, как именно работает устройство, которое выключает камеры наблюдения в Азкабане, но она верит, что оно сработает. Филиус сказал, что достаточно поднести его к зданию на расстоянии двадцати футов, включить, и у них будет пятнадцать минут. Они включили его две минуты назад. Выбраться из ящика оказалось проще простого благодаря Помоне: та взломала крышку и вытолкнула их наружу, пообещав ждать у канализационных стоков. В Святилище у нее была отлаженная система: днем она обычно привозила полный грузовик, оставляла его для ночной смены, а сама забирала пустой, уже отсортированный, и уезжала обратно в Первый дистрикт. Умная ротация, признает Лили, все работает гладко. И главное, это дает им идеальный путь отхода, в Первый дистрикт. После этого пробраться в тюрьму оказалось почти смехотворно легко. Потому что… ну, кто, к черту, добровольно пробирается в тюрьму? Азкабан — мрачное, зловещее здание, тяжелое и давящее тишиной. Входов у него множество, и Римус ведет их к тому самому, через который перевозят заключенных, — туда, откуда его самого когда-то вывели из Азкабан, а потом привели обратно. Там пусто, только камеры, и больше никого. Но если бы их собирались обнаружить, это уже случилось бы. Значит, устройство работает. Внутри Азкабана они начинают с нижнего уровня, где, по словам Римуса, расположены кабинеты и комнаты отдыха для охраны. Выше — камеры заключенных. Еще ниже — уровни для пыток и экспериментов. В тюрьме холодно настолько, что Лили невольно вздрагивает, пробираясь по пустому коридору следом за Кингсли. Римус идет позади, а замыкает их Марлин. Они двигаются бесшумно, настороженно всматриваясь в тьму, но ведь Регулус в этот момент ведет трансляцию, значит, внимание всех должно быть приковано к этому. И действительно, проходя мимо одной из комнат, Лили поднимает голову и украдкой заглядывает в щель между жалюзи. Внутри несколько охранников столпились перед экраном. Комнаты, похоже, звукоизолированы, она не слышит ни звука, но видит, как они оживленно жестикулируют, показывают пальцами на Регулуса и переглядываются. Лили торопливо склоняет голову и идет дальше. — Нам нужен пустой кабинет или хотя бы тот, где людей меньше, чем нас, — шепотом приказывает Кингсли, поднимая руку и коротким жестом отправляя их рассредоточиться вдоль коридора, держась ниже и скрываясь в тени. Лили переходит на другую сторону и начинает двигаться вперед, заглядывая в комнаты. Одни — кладовые, другие явно служат комнатами отдыха для охраны. Есть помещение с ячейками-шкафчиками и развешенной формой. Она проходит мимо комнаты, которая совсем не похожа на офис, и все же останавливается. — Эй, — выдыхает Лили, машет рукой, привлекая внимание. — У нас… проблема. Через несколько мгновений рядом оказываются Кингсли, Марлин и Римус, и все они смотрят внутрь. Лили прикусывает губу: ее взгляд прикован к Джеймсу Поттеру. Он яростно спорит с четырьмя охранниками, те стоят к двери и окну спинами, не выпуская его из комнаты. — Почему…? — хмурит брови Римус, губы его опускаются вниз. Лили бросает на него настороженный взгляд. Джеймс должен был в это время направляться к камере Сириуса. Там команда и рассчитывала его перехватить, пробраться внутрь, забрать обоих и так же тихо исчезнуть. Но если Джеймс здесь, а Сириус остается в своей камере, план рушится. — Возможно, они ждут конца трансляции Регулуса, — шепчет Марлин, прищурив глаза и приближаясь к двери. — Что для нас крайне неудобно, — бормочет Лили. — Ведь именно трансляция Регулуса должна прикрыть наш отход. Кингсли, как нам вытащить Джеймса тихо, да еще и освободить Сириуса? Кингсли долго молчит, потом низко отвечает: — Придется разделиться. Двое должны идти за Сириусом, двое останутся следить за Джеймсом. Главное сперва освободить Сириуса, и лишь потом брать Джеймса и уходить. Так мы уменьшим риск, что нас заметят. — То есть, вытащить Сириуса, вернуться, застать охрану врасплох, забрать Джеймса и быстро исчезнуть? — уточняет Лили. — В точку, — кивает Кингсли. — Кто… — Я иду за Сириусом, — перебивает его Римус. — Я с ним, — тут же говорит Лили, в ту же секунду, когда Марлин произносит: — Я тоже иду за Сириусом. Они обе застывают, глядя друг на друга. Хрупкое перемирие прошлой ночи висит на волоске: глаза обеих сузились, ни одна не готова уступить. Кингсли устало выдыхает: — Марлин, ты идешь с Римусом. Лили, ты остаешься со мной, если придется иметь дело с охранниками. Мы умеем сражаться вместе быстро и без шума. Нет, не спорь. Римус, Марлин, идите. Сейчас не время для возражений, им и так приходится двигаться предельно тихо, но Лили сжимает зубы от досады. Римус останавливается лишь на мгновение, чтобы виновато сжать ее плечо, и тут же идет дальше вместе с Марлин. Им предстоит найти подходящий кабинет, вычислить, где держат Сириуса, вытащить его и вернуться сюда, чтобы помочь забрать Джеймса, и все это меньше чем за десять минут и не попавшись. Ну и что тут может пойти не так? ~•~ Северус входит в комнату уставшим и нисколько не удивленный суетой в кабинете Риддла. План идет своим ходом. Северус отдал приказ охранникам доставить Поттера в Азкабан и известил Альбуса сразу, как только узнал о прибытии. Вскоре после этого младший Блэк начал трансляцию. Было бы неплохо, если бы Альбус предупредил его заранее, но, разумеется, он этого не сделал. Северус понимает причину, это слишком важно для войны, но все равно раздражается. Единственное, что смягчает раздражение, это видимая ярость Риддла. — Северус, — резко произносит Риддл, глаза холодны. — Да, сэр? — отвечает он. — Ситуация. — Я вижу, сэр. — Верните команду, которая везла Джеймса в Азкабан. Хочу, чтобы он был здесь к концу этой трансляции. Северус сдерживает вздох. — Да, сэр. — Прежде чем ты это сделаешь, — Риддл замолкает, когда кто-то подступает к его столу, голову склонив. — Что? Говори. — Простите, сэр, — тихо, с дрожью отвечает человек, — мы настроили камеру и готовы подключить вас к трансляции Регулуса Блэка. Готовы в любой момент, сэр. — Минуточку. — Риддл тянется к прибору на столе и нажимает кнопку. Линия соединяется. — Заставь Сириуса пожалеть, что он вообще родственник Регулуса, и, если я прикажу, то убей его. Понял? — Да, сэр, — радостно отзывается голос в наушнике. Линия щелкает. Человек у стола, нервно ерзая, произносит: — Но-но, сэр, разве убийство Сириуса не лишит Джеймса мотивации выходить в эфир? — Джеймса тут не будет, он не узнает, что Сириус мертв. У меня есть старые записи, которыми я его подкормлю. Он будет послушен, даже без посещений. Он достаточно отчаян. — Риддл сжимает губы. — Северус. — Да, сэр? — спрашивает Северус. — Как я сказал, прежде чем вернуть Джеймса, есть дело поважнее. — Риддл отдает приказ, и у Северуса от этого голова начинает болеть еще сильнее. ~•~ — Что ж, вы слышали Мастера Риддла. Сириус вздыхает и запрокидывает голову на подголовник кресла, снова глядя в вентиляционные решетки. Он действительно слышал Риддла. Похоже, разговор о макаронах окончательно закрыт. — Ты же знаешь, что я не буду орать, да? — лениво бросает он, как в прошлый раз. Тогда это оказалось ложью, но, может быть, во второй заход повезет. — Все кричат, — говорит тот самый человек, что в прошлый раз довел его до крика. Он крутится в стуле, собирая нужные приборы. — Ты упрямый, это верно. Думаю, в этот раз ты продержишься дольше. Сделаем из этого игру. — О, правда? — холодно отзывается Сириус. Человек усмехается и останавливается рядом, хлопнув его по плечу. — Почему бы и нет. Я верю в тебя. Надеюсь, мне не придется запереть тебя здесь и убить. В любом случае, когда я буду есть макароны, то подумаю о тебе. — Спасибо, — саркастично отвечает Сириус. — Очень трогательно. — Эй, не вини меня, — отмахивается тот. — Я всего лишь выполняю работу. Ну что ж, начнем? Раунд первый. Пусть победит сильнейший. Сириус фыркает: — О, в первом раунде я точно побеждаю. ~•~ Регулус думает, что у него получается неплохо, честное слово. Разоблачать сценарий Риддла оказывается почти легко, когда в качестве точки отсчета у него есть Джеймс. По-настоящему, они с Джеймсом могли спорить часами, ведь Регулус провел целые годы, обрушивая на него насмешки и колкости, и нежные, и злые. Так что, по сути, это выглядело как репетиция, длившаяся полжизни. Следуя за речью Джеймса, Регулус опровергает каждое слово, которое Риддл заставлял его произносить раньше. Он объясняет, что те, кто покинул Святилище, вовсе не военнопленные, а люди, вставшие на сторону сопротивления. Он открывает миру правду о том, что Фрэнка жестоко убили по приказу Риддла, и что он тоже был частью сопротивления, даже после смерти. И на этом он не останавливается. Альбус дал ему факты, и Регулус озвучивает их. Он рассказывает всему миру, что сопротивление существует, оно скрывается в тени не для того, чтобы причинять вред, а чтобы помогать тем, кто нуждается. Их цель не война, а новый, лучший мир для всех. Но если для этого потребуется война, то разве это не стоит борьбы? Война идет не против людей, она идет против власти, против системы, против самого Риддла. Регулус напоминает всем об Играх, какими жестокими они были всегда, сколько в них крови, боли и бессмысленной бойни. Разве Святилище не ведет войну уже десятилетиями? Как может Риддл утверждать, что заботится о детях дистриктов, когда из года в год спокойно смотрит, как их убивают ради забавы? Должны ли все вечно мириться с массовыми убийствами и чудовищным неравенством? Разве мир не должен измениться и стать безопасным местом для каждого? И о жителях Святилища. Их Мастер не слышит их голосов, он не заботится о них. Разве он не проигнорировал протесты против Квартального Мемориала? Разве не он устроил резню во время интервью к этому же Мемориалу, а затем солгал публике? Разве не он пытался скрыть правду о том, что произошло на арене? Разве он когда-либо переставал лгать собственному народу? Слушал ли их хоть раз? Заботился ли об их безопасности и благополучии? В этом мире нет гармонии, и Риддл только умножает ее отсутствие. Но гармония могла бы быть. Разве не все мечтают о гармонии? Регулус не уверен, что этот мир когда-либо обретет гармонию, но он готов солгать всем и сказать, что она возможна, если это единственный путь вернуть ее себе в лице Джеймса и Сириуса. Поэтому он превращает себя в пешку Альбуса, будучи почти уверен, что говорит ложь, и все же дерзая надеяться, что это правда. Ему плевать, будет ли мир гармоничным. Он эгоистичен настолько, что думает лишь о себе и о тех, кого любит. Предупреждения о прерывании эфира почти не было. На мониторе сбоку все еще светится его изображение, и вдруг экран мигает, и вместо него появляется Риддл. Регулус умолкает. Все в комнате расправляют плечи, затаив дыхание, всматриваются в экран. Теперь все становится опаснее, ведь команда в Азкабане все еще рассчитывает на то, что он удержит внимание публики и выиграет для них время. Он видит Риддла, и Риддл видит его. Филиус предупреждал, что, если Риддл вмешается, мир увидит его, а не Регулуса, но голос Регулуса продолжит звучать. Единственный, кто теперь видит его лицо, кроме тех, кто в этой комнате, это Риддл. Но весь мир все еще слышит его. И потому все слышат, как он произносит: — Я вообще-то был в середине речи. — Да, я заметил, — отвечает Риддл. Он выглядит спокойным, все, кроме глаз, в которых бушует холодная ярость. Он сидит за столом, переплетя пальцы поверх него. — Прошу прощения за вмешательство. Беседа выглядела уж слишком односторонней. — Думаю, ты уже сказал достаточно, — отчеканивает Регулус. Риддл издает низкий звук. — Не согласен. Я сказал очень мало, Регулус, если вспомнишь. Джеймс, твой жених, если что, оказался тем, кто посчитал нужным говорить. Интересно, каково ему будет узнать, что ты выступаешь против него и его убеждений? — Как я уже сказал, спорить это привычное для нас занятие, — коротко отвечает Регулус. — И как его жених, я знаю его лучше большинства. Могу с уверенностью сказать, что его убеждения в основном совпадают с моими. Но, разумеется, ты не позволяешь ему говорить свободно, не так ли? Его слова — не его. Это твои слова. — Почему же он произносил бы их, если бы не соглашался? — Тебе знакомо понятие принуждения, Риддл? — холодно спрашивает Регулус. — Знакомо, — мягко откликается тот. — И знаешь, я как раз беспокоюсь, не применяют ли его к тебе самому, Регулус. Ты в опасности? Тебя заставляют распространять эти ложные речи? Регулус усмехается тонко, почти невесомо. — Это, насколько я знаю, твое излюбленное оружие. Скажи лучше, какую именно ложь я, по-твоему, сказал? — К примеру, эту мысль о том, что я жажду войны, — отвечает Риддл. — Это неправда. Я войны не желаю. Ты говоришь о ней так, будто я ее развязал, но это не так. Я лишь оказался в положении, где обязан ее закончить. Люди выступают против меня, угрожают моему дому и моему народу, намерены разрушить весь уклад жизни, каким он всегда был. Регулус, скажи, почему ты считаешь, что я хочу зла тебе или кому бы то ни было? Я не хочу. — Тогда что такое Голодные Игры? — бросает Регулус. — Традиция, — спокойно отвечает Риддл. — Разве традицию нельзя прервать? — Если это основа самой структуры мира, то нельзя. Ты говоришь о лучшем мире, но скажи, каким он будет? Скажи людям, скажи жителям Святилища, скажи всем, что принесет им экономический крах. Регулус на миг переводит взгляд на Альбуса; тот отрицательно качает головой. После паузы Регулус вновь смотрит на Риддла. — А разве дистрикты уже не увязли в руинах экономического краха? Если ты хочешь сказать, что тебя тревожит лишь возможность их расцвета — подобного расцвету Святилища, — то скажи это прямо. — Дистрикты были теми же, что и прежде, и такими останутся, — парирует Риддл. — Мир устроен так, как должен быть устроен. Восставать против этого значит лишь ускорить нашу гибель. Сейчас не время для войны, Регулус. — Тогда дай нам мир! — резко бросает Регулус. — Прекрати Игры, откажись от власти и сядь за один стол с теми, кто против тебя, чтобы создать мир лучше, для всех нас, а не только для Святилища и уж точно не только для тебя. — Или, — легко возражает Риддл, — вы все прекратите жаждать крови. И ты в том числе, Регулус. Ты ведь не пленник там, верно? Если нет, то можешь уйти. Я дарую тебе безопасный проход в Святилище. Джеймс здесь, со мной, он, несомненно, ждет тебя. Ты разве не хочешь воссоединиться с тем, кого любишь? Регулус сдерживает порыв сглотнуть; сердце гулко бьется в груди. Он пошел бы. Если бы это был его единственный выход, то он пошел бы, не раздумывая. Но это не единственный путь. Он смотрит Риддлу прямо в глаза и произносит: — Нет. Я останусь здесь. Если для того, чтобы вновь быть с Джеймсом, потребуется война, я сделаю все, чтобы довести ее до конца. — Если ты продолжишь выступать против меня, — ровно отвечает Риддл, не отводя взгляда, — уверяю тебя, что ты этого конца не увидишь. ~•~ Джеймс едва не сходит с ума. Все его тело дрожит от напряжения, мышцы натянуты, как струны. Если он не получит ответов в ближайшую секунду, он начнет бить направо и налево. Он помнит себя другим — мягче, спокойнее. До своих Игр. До того, как насилие коснулось его самого. После этого он уже никогда не был прежним: вспыхивал быстрее, действовал резче, а уж если дело касалось защиты близких, то и вовсе не мог сдержаться. Это всегда было его величайшей мотивацией, не так ли? Ничто не заставляло Джеймса драться быстрее, чем желание защитить «своих». Сириус. Сириус — его. Его лучший друг, его опора, его дыхание. И естественно, Джеймс готов снести все к черту, потому что пришел сюда ради Сириуса, а его к нему не пускают. Почему? Почему Джеймсу не дают увидеть его? Где он? Как бы ни просил Джеймс и как бы часто ни требовал ответов, команда, сопровождающая его на этих визитах, молчит. В прошлый раз они привезли его, передали охране Азкабана, а потом дождались, когда его снова спустят, и вывели так же, как и привели. Теперь же его привели, охрана Азкабана завела их в эту комнату, переговорила с одним из сопровождающих и ушла. С тех пор Джеймс заперт здесь. Ему не причиняют вреда, но и не признают его присутствия. Они лишь наблюдают, как он кричит и требует ответов, и больше ничего не делают. Все, чего хочет Джеймс, это знать, жив ли Сириус. В этом и суть почему Джеймс чувствует, как теряет равновесие. Это беспокойство, это ужас, этот парализующий страх, что с Сириусом что-то случилось, что Риддл решил нарушить сделку, что Сириус… — Заходи, Шоу. Джеймс замолкает и резко поворачивает голову к рации на бедре — по голосу он узнает аврора, которого не любит; того самого, кому Риддл отдает приказы напрямую. В голосе слышен привычный хриплый тон. — Сэр? — слышит ответ Шоу в приемник. — Проводите Поттера обратно в замок Мастера Риддла. Сейчас же. — Да, сэр. Когда Шоу делает шаг в его сторону, рация все еще в руке, Джеймс отступает автоматически. — Нет. Черт возьми, нет. Я не уйду, пока не увижу Сириуса. Я должен… — Не сопротивляйтесь, мистер Поттер, — говорит Шоу. — У нас приказ. Идите с нами тихо. Когда вернетесь к Мастеру Риддлу, получите свои ответы, я уверен. — Я сказал — нет! — взрывается Джеймс, отступая вновь. — Я не покину эту тюрьму, пока не удостоверюсь, что Сириус жив. Если нет, то я не подчинюсь, так что докажите, что он жив, или… — Или ничего, — прерывает его Шоу, рукой указывая на одного из людей в команде. Тот тотчас поднимает оружие и наводит его на Джеймса. — Пойдемте-ка. Джеймс замолкает, обдумывая. Он бегло оценивает команду: четверо, все с огнестрелом, все, по-видимому, натренированы драться. Только у Шоу есть рация. А он — один человек с тростью, обернутой почти как подушкой. Однако, бывало и хуже. — Видите ли, Риддл хочет, чтобы меня вернули живым, — говорит Джеймс легко. — Я, понимаете, кое-что значу, и знаю это; значит, вы не можете меня расстрелять. Шоу вздыхает. — Мистер Поттер, не… Джеймс не дает договорить. Он бросает трость в того, кто направил на него ствол, и бросается вперед, хватает рацию у Шоу и втыкает ее ему в лицо, чтобы тот отшатнулся. Остальные начинают кричать и бросаться вперед, но Джеймс использует инерцию споткнувшегося Шоу, отталкивает его назад, врезает в стену и бьет рацией по стене, пока прибор не рассыпается на куски на полу. А затем, не теряя ни секунды, Джеймс резко поворачивает Шоу от стены и перекидывает его через окно. ~•~ Никакого предупреждения. Еще миг назад Лили сидела на корточках рядом с Кингсли, надутыми губами выражая свое недовольство, и вот в следующее мгновение Джеймс Поттер вылетает из окна, увлекая за собой еще одного человека. Стекло, разумеется, разлетается вдребезги, и Лили машинально закрывает голову руками. Она не видит, как Джеймс падает на пол, но слышит глухой удар, его сдавленный стон и сиплый выдох второго. Ну что ж, про скрытность можно забыть. Дверь в комнату распахивается, и остальные из команды выскакивают следом. Лили поднимается на ноги одновременно с Кингсли. Раз миссия задумывалась как скрытная, их вооружили соответственно — кинжалами, тогда как у этих людей в руках огнестрел. Кингсли в списках анархистов не значится, а вот Лили значится. Но никто не ожидал их здесь увидеть, и потому фактор внезапности еще какое-то время остается на их стороне. Лили хватает одного из противников, выбивает у него оружие, врезает коленом в живот так, что он сгибается, и тут же вонзает кинжал в боковую часть шеи. Она выдергивает клинок, пока тот захлебывается, и разворачивается к Кингсли, чтобы помочь ему с двумя другими. Но помощь оказывается лишней: он уже всадил нож в одного, ударил другого локтем по голове и, плавным движением подсекнув ноги, уложил его на пол, тут же добив ударом в грудь. Трое повержены. Остался один. И именно с ним в этот момент борется Джеймс. Лили бросается к ним. Человек валит Джеймса на спину ровно в ту секунду, когда она подскакивает ближе. И прежде, чем кулак противника успевает опуститься на лицо Джеймса, Лили вонзает кинжал ему в шею. Тот хрипит, обмякает, заваливается набок, когда Лили выдергивает клинок обратно. Джеймс мигает снизу вверх, ошарашенный, губы приоткрыты. На нем тот же наряд, что и в прошлую трансляцию, только теперь смятый, порванный о стекло. В волосах застряли осколки, на коже мелкие порезы. Он, похоже, даже не замечает их, смотрит на нее в полном изумлении. Лили хотелось бы сейчас отругать его за то, что он провалил всю скрытность операции, но по коридору уже начинают распахиваться двери, охрана высыпает наружу, привлеченная грохотом разбитого стекла. Поэтому пока она лишь наклоняется, чтобы поднять пистолет убитого, и одновременно хватает Джеймса за рукав. — Вставай! — приказывает Лили, и Джеймс торопливо подчиняется. — Ладно, — тяжело выдыхает Кингсли, отступая к ним с уже добытым пистолетом в руках. Джеймс пятится вместе с ним, и Лили на ходу пинает ему другой пистолет — от еще одного мертвого. Джеймс схватывает намек и подбирает оружие. — Так. Остальные только что направились к лестнице, за Сириусом… — Сириус?! — Джеймс восклицает мгновенно. — Вы спасаете… — Заткнись, не время для вопросов, — резко обрывает его Лили, поднимая пистолет, когда охрана замечает их и начинает доставать электрошокеры. — Кинг, какой план? — Остальные ушли к лестнице, значит, узнали из офиса, в какой камере он, — отвечает Кингсли. — Они только вошли, насколько я видел. Если охрана доберется до лестницы раньше, чем они вернутся, то мы все… Он не успевает договорить: снизу, из глубины здания, раздается отчаянный, пронзительный крик. ~•~ Римус замирает, услышав его. Лишь на одно мгновение тело каменеет, дыхание останавливается, взгляд встречается с Марлин. Оба не дышат. А затем, одновременно, они разворачиваются и срываются вниз по лестнице. Не вверх. Нет. Вниз. На зов этого крика. На зов Сириуса. ~•~ Регулус напрягается, когда впервые с вмешательства в эфир замечает, что взгляд Риддла отрывается от него. По затылку бегут мурашки, сердце начинает стучать в висках. Нет, Риддл не должен обращать внимание ни на что, кроме него. А если это кто-то, кто сообщает о проникновении в Азкабане? А если… — Готово? — спрашивает Риддл, не обращаясь прямо к Регулусу. Небольшая пауза, затем он глухо мурлычет: — Хорошо. В таком случае нет смысла продолжать фарс. Не так ли, Регулус? Взгляд Риддла снова цепляется за него, и блеск удовлетворения в его глазах сжимает Регулусу грудь. Нет. Нет никакой возможности, что Риддл знает. Они были в Азкабане всего ничего — даже десяти минут не прошло. — О каком фарсе вы говорите? — с усилием спокойствия переспросил Регулус, приподняв бровь. — Ты думаешь, я не в курсе, что команда анархистов пробралась в Азкабан? — произносит Риддл, и в ту же секунду в Регулусе замирает все тело, холод стынет по венам. Риддл наклоняется, давит на какую-то кнопку у себя на столе; уголок его рта дергается в победной ухмылке. Глядя прямо на Регулуса, он приказывает устройству: — Убейте их всех. Экран гаснет. Вот так и кончается трансляция, красный огонек на камере гаснет, и Регулус стоит, оцепенев, в ушах звенит. — Подожди, — шепчет он, и слово вырывается из него хрипом, когда он вскакивает: нутро дрожит, будто он сейчас развалится на части. — Нет, нет, нет… Доркас отпрыгивает назад, издавая странный звук, Пандора мчится к ней. Минерва, Филиус, Альбус и Аберфорт начинают говорить одновременно, громко и вразнобой. Барти рвется прямо к Регулусу. — Он… он знал, — выдыхает Регулус, руки его дрожат. — Все это время он знал. Он… — Регулус, — Барти хватает его за руки. Регулус сжимает в ответ, почти давясь, желудок сводит, и из горла срывается пронзительный, высокий звук истерики. Барти трясет его. — Регулус… — Он издевался надо мной. Это не была моим отвлечением. Это было его, — причитает Регулус. — Барти… — Дыши. Ты должен дышать, — звучит уставший, настойчивый голос Барти. Регулус начинает задыхаться, зрение плывет, он вцепляется в Барти и рушится в безудержный припадок, голос рвется в панике, все внутри дрожит. — Он все знал. Он сказал, что он хочет, чтобы их убили. Барти, Барти, он сказал… Я их всех только что потерял? Я только что… — Тсс, дыши, просто дыши, — шепчет Барти ему на ухо, обнимает, прижимает к себе. Регулус оседает в его объятиях с рычащим, хриплым рыданием и не представляет, как снова научиться дышать. ~•~ Римусу миссия не нужна. Он не думает о том, что впереди слышится стрельба, пока он неумолимо несется вниз; не думает о том, что вслед за ним и Марлин спускаются Лили и, кажется, Джеймс, крича и ломясь. Все, что его интересует, это добраться до Сириуса. Немедленно. Римус и Марлин опережают остальных, и именно они первыми выбегают из лестничного пролета на уровне, где, как он знает, находится Сириус. Крики стихли, но все еще отдаются в ушах. Он точно знает, где Сириус, и не сбавляет шага, даже когда навстречу мчатся охранники по коридору. Марлин не колеблется ни на мгновение, с яростным рыком она бросает кинжал, и сама стремительно рвется следом. Один стражник оседает с захлебывающимся хрипом, другому прилетает в лицо такой удар, что тот, вскрикнув, отшатывается в стену. Марлин вновь и вновь вбивает его голову в камень, пока он не сползает вниз, безмолвный, недвижный. Римус ощущает, как горячая кровь стучит в висках. Он уходит от удара электрошокером и отвечает кулаком, заставляя противника пошатнуться. Не давая себе остановиться, он снова и снова обрушивает удары, напрочь забыв о кинжале, пока стражник уже не превращается в смятую кучу на полу. Костяшки пальцев Римуса разбиты, пульсируют болью, но ощущение это пугающе приятное. Он мчится дальше, за последний поворот, за которым уже виднеется нужная дверь. Так близко, до нестерпимости близко, и в тот же миг на них вываливается новая толпа охраны. — Марлин! Сириус там! — выкрикивает Римус, принимая удар в висок, будто тот не стоит ровным счетом ничего. Он резко разворачивается, подхватывает стражника и с силой швыряет его оземь. — Иди за ним! — отвечает Марлин. — Я справлюсь! Римус тяжело выдыхает и безжалостно вдавливает каблук в голову врага, пока не слышит характерный хруст. Остальные еще остаются, но уверенность Марлин звучит непреложно. К тому же Римус знает, что Лили, Кингсли и, скорее всего, Джеймс уже идут. Она сможет продержаться до их прибытия. Он видел ее в деле, она умеет стоять до конца. Он оставляет ее. Не оборачивается, не замедляется, не ждет, не думает больше ни о чем, кроме двери в конце коридора, откуда доносились крики. Он бежит. Но не успевает. Дверь открывается, и на пороге появляется мужчина. Римус узнает его сразу. Он слишком хорошо помнит это лицо, кресло напротив него, наказания, боль. Если одного лишь этого воспоминания было достаточно, чтобы возненавидеть его, то того, что именно этот человек причинил страдания Сириусу, достаточно, чтобы захотеть свернуть ему шею. Мужчина захлопывает дверь и запирает замок. Заглянуть в комнату можно только через большое окно сбоку. Римус видит спинку кресла и макушку головы Сириуса. — Открой, черт возьми, дверь, — глухо произносит он, ни на шаг не замедляясь. — Боюсь, это невозможно, — усмехается мужчина, поднимая небольшой пульт и щелкая языком. — У меня новые приказы. Римус бросается вперед в тот же миг, когда тот нажимает кнопку. Он сбивает пульт слишком поздно. Мужчину отшвыривает назад, он ударяется головой о толстое стекло окна, которое глушит звук. Римус слышит его хрип, но ему нет до этого дела: его пальцы сжимаются на чужом горле, он трясет его изо всей силы. — Что ты сделал?! — рычит он. — Ты… опоздал, — выдавливает тот, царапая его руки, захлебываясь воздухом. — Он… уже… мертв… Римус не принимает этого. Его хватка лишь крепнет. Он снова и снова бьет его головой о стекло, стиснув зубы, пока тот хрипит, извивается, толкает его прочь. Но силы быстро покидают его, рот беззвучно открывается и закрывается, дыхание рвется, тело обмякает, глаза закатываются. В них лопаются сосуды, и зрелище становится чудовищным, Римус буквально выжимает из него жизнь. Он не останавливается, пока тело не обвисает совсем, пока взгляд не замирает пустым и стеклянным. И именно в этот миг Римус замечает, как через окно в комнату врывается густой зеленый туман. Его пальцы разжимаются, тело цепенеет. Мертвый оседает на пол. Из вентиляции прямо над Сириусом хлещет яд, и дыхание его тут же становится прерывистым. Внутри Римуса что-то ломается: он здесь, так мучительно близко, и это не может происходить. Не может. Не может, не может… Единственная мысль, с которой он бросается к двери, — отчаянный, рвущийся изнутри крик: Сириус, Сириус, Сириус. — Нет! Римус, нет! — крик Лили разрывает коридор. Она появляется как раз вовремя, чтобы увидеть все это, но слишком далеко, чтобы остановить его. Да и невозможно его остановить, потому что он не останавливается. Римус отстраненно понимает, что этот зеленый туман создан для того, чтобы убивать, убивать медленно и мучительно. Он догадывается, что стал всего лишь еще одним подопытным в череде экспериментов. Он знает это, и ему все равно. Мысли не идут дальше единственного, отчаянного: СириусСириусСириус. Лишь это и сопровождает его, когда он врывается в комнату, вместе со звуком голоса лучшей подруги, кричащей его имя. Комната уже наполняется зеленым туманом. Римус прижимает предплечье к лицу, закрывая нос и рот, и, задержав дыхание, бросается к креслу. Сириус все еще прикован, но Римус не видит его, не слышит даже крика сквозь шипение газа и звон в ушах. На ощупь, в лихорадочном порыве, он освобождает его от наручников. И в тот миг, когда Сириус обретает свободу, все идет наперекосяк. Римус до сих пор не сделал вдоха, грудь горит, легкие пылают. И когда тяжелая ладонь врезается прямо в его грудь, он не в силах удержаться от хриплого выдоха. Воздух вырывается из него, и он уже готов ощутить боль, готов встретить смерть, но не чувствует ничего. Совсем ничего. Он моргает, осторожно втягивает в себя воздух, вдыхает яд, и… ничего. Он чувствует себя нормально. Что за… — Черт! — вырывается у него чисто от удивления, потому что чьи-то руки хватают его за плечи и швыряют в сторону. Римус летит, задевает столик возле кресла, который с грохотом падает на пол. Он пытается сориентироваться, и лишь успевает заметить, как сквозь зеленое облако на него летит кулак. Вскрикнув, он отшатывается назад, глаза широко распахнуты от ошеломленного неверия, что Сириус нападает на его. Это настолько нереально, что разум отказывается принимать происходящее. И за это мгновение растерянности он получает локтем в грудь и едва уходит от следующего удара. Его коробит: сражаться с тем, кого он любит, это абсурдно, невыносимо. Но вдруг приходит осознание, что Сириус не понимает, с кем дерется. Ах вот оно что. Черт. — Сириус! — выкрикивает Римус, перехватывая его запястье на очередном замахе. — Сириус, это я… Нет, он не слышит. Сириус рывком разворачивает его и вжимает в стену. Не время, совсем не время, но Римус не может не ощутить прилива адреналина. Сириус двигается так быстро, так яростно; он дерется вслепую, вдыхая яд, и все же сражается на равных. Однако Римусу нужно вытащить его отсюда. Он сдавленно рычит от досады, когда Сириус снова тянет его, и решается на то, чего никогда бы не подумал о себе. Он использует силу и с размаху прижимает его к стене, к ближайшей поверхности — оказывается, это окно. С глухим ударом спина Сириуса врезается в стекло, и Римуса охватывает облегчение: дверь где-то рядом. Им всего лишь нужно… Но Сириус наконец попадает в цель. Удар кулаком, и Римус едва не вскрикивает от боли. Черт возьми, Сириус бьет как каменная глыба. Челюсть тут же вспыхивает ноющей болью, и Римус неожиданно проникается сочувствием к Регулусу, которому когда-то пришлось пережить подобное. Сириус вкладывает в удар все тело, всю ярость, словно одним ударом хочет убить, и почти добивается этого. Римус с силой наваливается, прижимая его к стеклу крепче, обвивает руками так, чтобы удержать. Главное, чтобы Сириус понял, что это он. Как только поймет, то остановится. Конечно же остановится. — Сириус! Это я! Я, Римус! Все в порядке, я… Он обрывается: сквозь шум он различает дыхание. Теплое, рядом, на шее. Грудь Сириуса под его руками тяжело вздымается. Он дышит. Дышит ядовитым туманом. Римусу не дают времени осмыслить. Сириус упирается ладонями ему в грудь, разворачивает и со всей силы швыряет к двери. Спина Римуса ударяется о дерево, и через мгновение тяжелый сапог врезается в него, вышвыривая его прочь. Дверь распахивается с грохотом, и Римус, пролетев, врезается в противоположную стену, оседая вниз, пытаясь перевести дыхание. Сириус выходит из комнаты — призрачный, дикий, окруженный клубами зеленого тумана. Волосы его спутаны, глаза горят, руки и челюсть напряжены, и… О. У Римуса перехватывает дыхание, когда их взгляды встречаются. Он понимает, что Сириуса здесь нет. Этот миг не сохранится в его памяти, и Римус не то, чтобы боится, но в глазах друга нет и следа узнавания, лишь холодная решимость. В одно мгновение он оказывается рядом, хватает Римуса за ворот и обхватывает его голову так, что ясно — он собирается сломать ему шею. Быстро. И ведь вины его в этом нет. Сириус вот-вот убьет человека, которого любит, и сам об этом никогда не узнает. Так это работает, думает Римус. Когда Сириус «уходит в себя», его тело подчиняется последней потребности. Если он бежал, то он будет бежать. Если искал тепла, то будет тянуться к нему. Если не справлялся, то начнет раскачиваться. Если же угрожает опасность, то он сражается. И сражается насмерть. — Сириус… — выдыхает Римус хрипло. Но тот даже не смотрит. Лицо пустое, чужое. — Сириус, посмотри на меня. Пальцы на его голове сжимаются сильнее. Долгие секунды ничего не меняется. Тогда Римус чуть наклоняет голову, встречая его взгляд прямо. Они смотрят друг на друга: один — стоя на краю гибели, другой — бездушным, с пустым взором. — Все хорошо, — шепчет Римус, дрожа. — Ты этого не вспомнишь, но я… я прощаю тебя, любимый. Все в порядке. Да, все в порядке. Потому что это не вина Сириуса. Потому что его сломали, и это было жестоко, несправедливо, незаслуженно. Римус прощает его за все прошлое, за все будущее и отчаянно мечтает, чтобы он смог простить себя. Он любит его. Господи, как же он его любит, даже сейчас. Потому что это все равно он. Потому что они все равно — они. Сириус смотрит на него. Он все еще не здесь, и все же взгляд его цепляется. Брови едва наморщиваются, веки медленно смыкаются и раскрываются, пальцы на миг слабеют, в сжатии появляется тень сомнения. Пустота в глазах сменяется растерянностью. Он чуть склоняет голову, ладонь скользит вниз, ложится на щеку Римуса, и он наклоняется ближе, всматриваясь с каким-то осторожным любопытством. Глотка Римуса дергается от сухого, болезненного глотка, слова застревают в горле. Сириус моргает снова, и в его глазах вспыхивает искра. Сначала Римус думает, что ему кажется, но она разгорается, захватывает весь взгляд. Узнавание. Живое. Сириус резко отшатывается, губы его приоткрываются в изумленном выдохе. Когда он моргает вновь, глаза его уже совершенно ясны. Это он. Он вернулся. — Римус… — хрипит Сириус. — Вернулся, — шепчет Римус, и дрожащая улыбка прорывается сквозь усталость. — Привет, любимый. — Привет, — сдавленно выдыхает Сириус, ошарашенный. Обе его ладони обхватывают лицо Римуса. — Ты здесь. Ты… Он резко втягивает воздух и тянется вперед, прижимая губы к его губам в поцелуе таком жадном и глубоком, что Римус забывает обо всем. Нет больше ничего, ни яда, сочащегося из приоткрытой двери, ни далеких криков и выстрелов, ни тюремных стен, ни миссии. Есть только это. Потому что это все. Потому что Сириус — это все. Римус вцепляется в него с той же отчаянной силой, с какой Сириус держит его, отвечает на поцелуй без остатка и остается без дыхания, когда они разрывают объятие. Сириус уже готов снова жадно прижаться к нему, но вдруг вздрагивает, отскакивает и, хватая Римуса за рубашку, тащит его за собой. Тот едва удерживается на ногах. — Сириус… — Туман! — выкрикивает он. — Он расползается… нужно уходить! — Сириус! Сириус, все в порядке! — выкрикивает Римус, хватая его за руки, пытаясь остановить, и это само по себе подвиг, потому что Сириус тащит его волоком по полу, мышцы на руках вздуваются. Римус осторожно разжимает его хватку и поднимается на ноги. — Все… правда, все хорошо. Мы… э-э… мы вроде как выбрались. Из тумана, я имею в виду. Не знаю почему, но он нас не задел. Сириус моргает. — Что? Он… не опасен? — Нет, он опасный, я думаю. Просто… — Римус сглатывает и косится на мертвое тело того человека, что он убил, все так же лежащее на полу. — Он сказал… что это убьет. Думаю, так и должно было быть — и его, и меня. Но почему-то… не сработало. — Не сработало, — глухо повторяет Сириус, взгляд его скользит к трупу. Он снова моргает, потом спрашивает: — Это ты с ним сделал? — Убил, ты имеешь в виду? — Да. Римус выдерживает его взгляд. — Да. — О, — бормочет Сириус, а затем вдруг выпаливает: — Он ведь так и не съел свои макароны. — Что? — ошеломленно переспрашивает Римус, но Сириус не успевает объяснить. — Римус! Резкий крик его имени заставляет Римуса резко обернуться. Он машинально хватается за руку Сириуса, и уже через мгновение они несутся вперед. Все, о чем он думает в этот миг, это Лили, ее голос, полный ужаса. Ему нужно добраться до нее. Сейчас. В боковом коридоре остальные прижаты к стене, сражаясь с охранниками, которых слишком много. Рука Римуса выскальзывает из ладони Сириуса, когда он видит Лили — ее тащат по полу за волосы. Кингсли и Марлин слишком далеко, а Джеймс полностью окружен. Черт. — Джеймс! — кричит Сириус и, не колеблясь, выхватывает кинжал из ножен на поясе Римуса, прежде чем с разбега врезаться в гущу схватки. Римус оступается, но использует инерцию, добираясь до стражника, что держит Лили, и с силой вбивает его в стену. Охранник издает визг, но в тот же миг Лили вонзает кинжал ему в колено, проворачивает и выдергивает. Тот рушится вниз, и Римус хватает его за шею, сжимает, выворачивает голову, пока не раздается знакомый хруст, и тело не обмякает. Лили вскакивает на ноги, тяжело дыша. Останавливается, смотрит на него во все глаза, щеки ее мокрые от слез. — Но… ты… я видела… ты был… как ты… — Я не знаю, — признается Римус. И это пугает его до ужаса. Он ищет ответ в ее взгляде, надеясь, что хоть у нее есть объяснение, но видит там только то же потрясение, как и у него самого. Крик, затем резкий вскрик боли, и Римус вновь бросается в движение. Да, черт, бой еще в самом разгаре. Не время для воссоединений и разговоров. Он и Лили врываются в схватку, прикрывая друг друга, нанося удары. Сириус прочищает путь к Джеймсу, сражается стремительно и безжалостно, убивает, отбрасывает, валит с ног. Он вихрь отчаяния и ярости. Римус бросается на помощь Кингсли, Лили к Марлин, которая уже вжимает коленями в пол стражника и запихивает ему в глотку его же электрошокер, заставляя захлебнуться, прежде чем включить ток. Невозможно сказать, сколько времени длится эта схватка. Но это и не важно, конца ей все равно нет. Они просто снова и снова сближаются, инстинктивно тянутся друг к другу, собираются в единое целое. И когда все оказываются достаточно близко, Кингсли выкрикивает: «Бежать!» и они бегут. Они должны. Они не могут сражаться вечно. Теперь, когда Джеймс и Сириус найдены, главное — выбраться. Да, о скрытности миссии давно можно забыть, но задача побега все еще стоит. И они бегут, ведомые Кингсли. Кингсли, который настолько досконально изучил чертежи тюрьмы и канализационных ходов под ней, что, кажется, знает их наизусть. Кингсли, обученный уводить преследователей. Кингсли, который задает такой темп, что даже им тяжело не отставать, не говоря уже о стражниках за спиной. Они без промедления сворачивают во все закоулки, куда указывает Кингсли, и следуют за ним в комнату, в которую он врывается, отчаянно махнув им рукой. Дверь захлопывается, и он сразу бросается к вентиляционной решетке в углу. — Заблокируйте дверь, — резко приказывает Кингсли, и Римус, Лили и Марлин тут же наваливаются на массивный стол, чтобы подвинуть его к проему. Джеймс и Сириус слишком заняты тем, что таращатся друг на друга, сжимая плечи и перебивая в какой-то бессвязной суматохе слов. Джеймс держится на одной ноге, Сириус склонился к нему так близко, словно собирается поцеловать, и они звучат как полный хаос — сбивчивый, общий, но абсолютно живой. — Эй, ты в порядке? — тихо спрашивает Римус, отрываясь от стола и поворачиваясь к Лили. Его ладони сами собой поднимаются к ее лицу, к щекам, проверяя, не ранена ли она. Он осторожно скользит пальцами к ее волосам, где ее только что грубо дергали, и бережно распутывает спутанные пряди. Лили морщится, но склоняет голову к его рукам, позволяя ему. — Больно? — Я справлюсь, — шепчет она, прижимая ладони к его груди, будто просто чтобы почувствовать, как он дышит. Пальцы ее дрожат. — Ты… я думала, что ты… — Я знаю, — перебивает Римус, сердце сжимается от ее выражения. — Но можно мы не будем говорить об этом сейчас? — Она отстраняется, но он качает головой и тянет ее ближе, прижимаясь лбом к ее лбу. Он не может. Просто не может сейчас. — Пожалуйста. Не сейчас. Я… мне нужна ты. Прошу. Лили замирает, потом тяжело выдыхает и обнимает его за руки, сжимая крепче. Она кивает, прижимаясь лбом к его лбу. — Хорошо, Римус. Хорошо. — Черт! — вскрикивает Марлин, когда стол грохочет — охрана уже наваливается на дверь, пытаясь вломиться. — Кингсли, нас тут прижали! — Недолго. Пора уходить, — отвечает он, отбрасывая решетку и махая им, залезая внутрь. — Кинг, куда, черт побери, мы направляемся? — шипит Лили, следуя за ним первой. Римус лезет за ней. Сириус пропускает Джеймса вперед, а потом ввязывается с Марлин в спор о том, кто пойдет последним. Побеждает Марлин: Сириус протискивается вслед за Джеймсом, а замыкает она. Внутри тесно; им приходится ползти медленно, плечо к плечу, головы пригнуты, воздух тяжелый. Когда Кингсли говорит, его голос звучит глухо, но одновременно с эхом. — Там, э-э… место для сброса тел, — говорит он. — Построено сзади тюрьмы вроде мусоропровода. Туда сбрасывают тела, чтобы потом их забирали на телеге. Это… выход. Технически. — Только не говори, что мы будем скатываться в трубу для мертвых. — Извини, Рыжая, но из нее можно попасть в канализацию. Это не по плану, но стражники точно не ждут этого. Устройство Филиуса должно все еще работать. — Еще и пятнадцати минут не прошло? — изумленно спрашивает Римус. — Еще нет, но время поджимает, — бормочет Кингсли. — Доберемся до канализации и будем в безопасности. — Канализация? — хмурится Сириус. — Мы полезем в канализацию? — О, простите, может, вас сразу проводить обратно в вашу уютную роскошную тюремную камеру? — огрызается Лили. — Да кто, черт возьми, ты вообще такая? — в ответ огрызается Сириус. — Сириус, — предупреждающе произносит Римус. — Кто она такая?! — повторяет Сириус, еще жестче. — Сейчас самое подходящее время? — с натянутым голосом спрашивает Джеймс. Лили фыркает. — Нет, не самое. Так что заткнись и радуйся, что сбежал из Азкабана, вместо того чтобы… ну, не знаю, жаловаться на условия побега. — Вот дождись, когда мы выберемся из этой вентиляции, — шипит Сириус. — Я тебе покажу, кто я такой… — Сириус, — перебивает Римус, — это Лили. На секунду наступает тишина. Неловкая, гулкая. Сириус кашляет и бормочет: — А. Значит… эм… не умерла? — Нет, — подтверждает Римус, и уголки его губ дрожат, пока он смотрит на подошву ботинка Лили перед собой в темноте. — Жива. Даже очень, как видишь. — Великолепно, — выдавливает Сириус. — Я… э-э… привет. Черт. Нет, правда, я очень рад, что ты жива. Приятно познакомиться. То есть… обстоятельства, конечно, дерьмовые, и я выгляжу сейчас не лучшим образом, так что первое впечатление так себе, но… Лили тихо смеется. — Расслабься, Сириус. Веришь или нет, я чувствую то же самое. Кстати, прости, что не смогла вытащить тебя с арены. Я… правда старалась. — Это ты…? — Да, я руководила той группой. И снова, мне жаль, что я… — Ты спасла моего брата, — перебивает Сириус. — Спасибо. — О, — мягко говорит Лили, потом откашливается. — Римус, ты был прав. Он действительно бесценен. — А разве нет? — откликается Римус, не скрывая самодовольной гордости. Ему хочется кричать на весь мир, что Сириус — такой бесценный и снова его. У него есть он, снова есть, снова здесь, рядом. Римус ликует до безумия. Кингсли резко шикает, и все смолкают, продолжая карабкаться по вентиляции, которую, кажется, он зазубрил как карту. Он уверенно ведет их, сворачивая то туда, то сюда, и это в тесном пространстве дается нелегко. Потому облегчение приходит, когда Римус слышит, как Кингсли с грохотом вышибает решетку и выбирается наружу, подавая пример остальным. Комната, куда они выбираются, тесная и почти пустая. Римус вываливается первым, и выход, оказавшийся чуть выше пола, заставляет его нелепо нырнуть вниз головой. Он дезориентирован, но Лили успевает подхватить его за локоть, удерживая на ногах. Их взгляды встречаются, и она смотрит на него все так же недовольно, хотя уже без резкой холодности. Римус жестом отправляет Лили и Кингсли проверять мусоропровод, решив сам помогать остальным выбраться. Джеймс с глухим стоном падает из вентиляции, выглядя комично в изодранном парадном костюме. Волосы в беспорядке, очков и трости нет. Он моргает на Римуса, затем протягивает руку с кривой улыбкой, которая тут же гаснет, когда Римус встречает его взгляд ледяным прищуром. — Римус, — сипло выдыхает Джеймс, едва поднявшись на ноги. — Я… — Не сейчас, — резко обрывает его Римус. — Потом. Он отворачивается, намеренно игнорируя его и протягивая руки, чтобы помочь Сириусу выбраться из вентиляции. Сейчас точно не время, и он предпочел бы поговорить с Джеймсом уже в безопасности, в Фениксе. Поговорить придется, потому что Римус устал от кошмаров о том мгновении, когда он был заперт в фургоне, а Джеймс остался снаружи. Сириус благодарно хватается за его руку и опирается на него, выбираясь наружу, и остается рядом, задержавшись на мгновение, глядя на него так, будто не может наглядеться. В глазах его неподдельное восхищение, губы приоткрыты, и он смотрит на Римуса, словно он чудо. Почти машинально Сириус поднимает руку и кончиками пальцев касается синяка, что ноет на скуле у Римуса. — Кто-то сильно приложил, — шепчет он. — Да, — бормочет Римус. — Все в порядке. Сириус хмурится, пальцы его мягко скользят по коже с такой осторожной заботой, что Римус просто не может отвести взгляд. Он будто изголодался по этому зрелищу. Господи, только бы смотреть на него. Вот он. Здесь. Смотреть, смотреть, смотреть. И даже сейчас Сириус остается этим прекрасным хаосом. Азкабан не мог не оставить следа: спутанные, безжизненные волосы, изношенная одежда, дрожь во всем теле. Своих синяков у него не меньше, костяшки разбиты в кровь, такие же, как у Римуса. В груди у того все еще горит там, куда Сириус ударил ногой, и он почти уверен, что на теле останется жуткий отпечаток подошвы, вперемешку с другими следами от бросков и ударов. Они оба далеки от своего лучшего состояния, но разве это когда-нибудь имело значение для Римуса? Нет. Он не заботится ни о чем. Ему хочется снова поцеловать Сириуса. Обнять его. Уберечь. Никогда больше не позволить, чтобы его ранили. — Спасибо за помощь, — ворчит Марлин, плюхаясь на пол, и Римус вздрагивает, виновато скривившись и торопливо протягивая ей руку. — Так вы и правда собираетесь…? — Лили бросает на Кингсли полный недоумения взгляд, заглядывая в мусоропровод. Кингсли тяжело вздыхает, усаживается на край, держась за верх, и оглядывает всех. — Считайте до десяти и слушайте свист. Если не услышите, это значит, я либо мертв, либо там небезопасно. И, не добавив ни слова, он подается вперед и исчезает в темноте. Сначала слышно лишь шуршание одежды по металлу, но вскоре и оно стихает. — Веселый парень, — неловко замечает Джеймс. Марлин и Лили хмыкают почти одновременно, и Джеймс тут же выглядит довольным, будь то одобрение или просто радость от того, что удалось разрядить обстановку. Через пять секунд до них доносится тихий свист, и все тут же приходят в движение. Каждый горит желанием убраться отсюда, и они уже почти на финишной прямой. Лили практически заталкивает Римуса в шахту, и он с трудом сдерживается, чтобы не заорать от неожиданности, когда летит вниз. Это почти горка, и он съезжает быстро, вываливаясь из проема в короткое падение. К счастью, не слишком высокое: он в основном приземляется на ноги, хоть и с болью в щиколотках, и едва не падает, но Кингсли тут же подхватывает его. Марлин спускается следующей. Ей явно это не по душе, но она принимает падение куда грациознее, чем Римус, смягчая удар, пружиня ногами, ловкая и легкая. Джеймс появляется за ней, и тут же валится прямо на пол, нога подгибается. Римус и Марлин бросаются его подхватить, но он все равно срывается в стон и теперь явно хромает. — Черт, — шипит Джеймс, висящий на их плечах. Зубы стиснуты, взгляд устремлен на свою ногу. Он пробует на нее опереться, и снова складывается. — Да уж, это плохо. — Все нормально, Джеймс, мы почти пришли, — тихо говорит Марлин, оглядываясь, когда Сириус спрыгивает вниз, срываясь в шипящий выдох, и тоже падает. Римус уже тянется к нему, но Кингсли его опережает. А за Сириусом вниз устремляется Лили, и, едва придя в себя, тут же бросается к нему, проверяя, все ли в порядке. — Кингсли, — она переводит дыхание, — как далеко нам до канализации? — Недалеко. Пойдем, спокойно и без лишней суеты, — тихо говорит Кингсли, шагая вперед вместе с Лили. Сириус, опираясь на них, ковыляет рядом, вымотанный до предела. — Как ты, Джеймс? — глухо бросает Сириус. — Бывало и лучше, — отвечает тот. — А ты? — Возможно, меня стошнит, — сообщает Сириус почти буднично. — Адреналин, как оказалось, не вечен. Но я выживу. Наверное. — Да, пожалуй, у меня то же самое, — сухо откликается Джеймс. Вход в канализацию — или один из них — находится прямо за корпусом для сброса тел, под тяжелой решеткой, под которой тянется только темнота. Кингсли останавливает их у выхода, осторожно помогая Лили усадить Сириуса на землю и приказывая сделать то же самое с Джеймсом. Оба выглядят благодарными за эту короткую передышку. — Лили, приготовься, — говорит Кингсли. Она кивает, скидывая сумку. Он присаживается перед Джеймсом и Сириусом, спокойный, как всегда. — Меня зовут Кингсли. Думаю, вы уже поняли, зачем мы здесь. Мы должны вытащить вас двоих. Но сначала нужно убедиться, что в вас нет маячков Риддла. — У меня в руке еще остался, — бормочет Сириус, побледнев. — Они решили не вытаскивать его и не ставили новый. — А у меня есть, — признается Джеймс с тяжелым вздохом. Лицо мрачное, он хлопает себя по раненой ноге, усмехаясь криво, и сжимает бедро. — Там же, где у тебя, Римус. — Дай угадаю, их придется вырезать? — хмурится Сириус. Кингсли кивает. — К сожалению, да. Но Лили медик, она готова к этому. У нее есть лекарства, которые помогут со болью, но маячки придется оставить здесь. — Я быстро, — обещает Лили, опускаясь рядом и доставая воду и таблетки. — Кто первый? — Я, — заявляет Сириус. — Вырви эту дрянь из меня к чертовой матери. — Римус, Марлин, помогите мне с решеткой, — приказывает Кингсли, махнув рукой. С тяжелым сердцем Римус отходит от Сириуса и Джеймса, оставляя их Лили. Он знает, что они в надежных руках, но все внутри рвется остаться рядом с Сириусом. Держать его за руку во время процедуры. Дать ему укрыться лицом у него на плече. Уберечь от боли. Но вместо этого он вкладывает силы в побег. Время работает против них: единственная причина, по которой охрана еще не нашла их, это глушение камер наблюдения. Минуты на исходе, и им нужно успеть спуститься в канализацию. Там они будут в безопасности. Решетка из ржавого железа, чертовски тяжелая, и лишь втроем — Римус, Кингсли и Марлин — удается ее приподнять и сдвинуть в сторону, открыв темный проем. Когда они возвращаются к остальным, Лили уже обрабатывает Сириусу руку, осторожно перевязывая ее бинтами. Кровавый маячок валяется в траве. — Теперь моя очередь? — устало спрашивает Джеймс, когда Лили поворачивается к нему. — Да. Штаны вниз, Поттер, — отвечает она. Джеймс криво усмехается и поднимает руку: — Слушай, я вообще-то обрученный человек… Лили закатывает глаза и принимается стаскивать с него брюки. Джеймс издает возмущенный возглас, поспешно отталкивает ее руки и сам берется за дело. Римус оставляет их препираться и опускается на колени рядом с Сириусом. — Дай взгляну, — шепчет Римус, осторожно тянется к перевязанной руке Сириуса, губы его сжимаются в тонкую линию. — Все в порядке, — тихо отвечает Сириус и другой рукой берет его за лицо, пальцы дрожат. — Бывало и хуже. — Это не значит, что мне должно это нравиться, — бормочет Римус. — Худшее, что я когда-либо чувствовал, это когда тебя не было рядом, Римус, — говорит Сириус. — А теперь ты здесь. Как может что-то болеть, если ты рядом? Римус готов разрыдаться. Из груди вырывается тихий звук, он склоняется ближе и прижимает лоб к его лбу. — Милый… — М? — Сириус. — Что, любимый? — шепчет тот, кончиками пальцев касаясь его щеки, стирая слезы. — О, волны бушуют. Тихие воды, моя луна, умоляю тебя. Мы почти у гавани. Почти пришли. Уже рядом. — У нас еще целая война впереди, — хрипит Римус, глаза режет от слез. — Это даже не ее начало. — Скажи только слово, и я сбегу с тобой, — шепчет Сириус. — Заберем всех, кого любим, и уйдем в море. Спрячем их под палубой, пока не окажемся слишком далеко, чтобы они смогли вернуться вплавь. — С Регулусом этого не придется делать. Он все равно не умеет плавать. — Ты ужасный человек. И я до безумия люблю тебя. Римус улыбается, уткнувшись в его щеку, и пытается — безуспешно — остановить слезы. — Я тоже тебя люблю. — Скажи еще раз, — бормочет Сириус у него на шее, прячась там, будто никогда больше не хочет выходить наружу. — Каждую ночь я говорил луне, как люблю тебя. Скажи и ты. Скажи. Нет на свете того, чего Римус не отдал бы Сириусу. И потому он впутывает пальцы в его волосы и повторяет. И снова. И снова. Повторяет, мягко, как колыбельную, как самое драгоценное признание для самого дорогого человека. Повторяет, пока не утихают слезы, пока они просто сидят рядом, прижавшись друг к другу, а остальные тактично делают вид, что не замечают. Так они и остаются — находя друг друга снова. А потом приходит время идти. — Все, путь свободен, выдвигаемся, — объявляет Лили, помогая Джеймсу подняться, когда тот наконец натягивает брюки. — Готов? — спрашивает Римус у Сириуса, чуть отстраняясь. Тот кивает устало. — Да. Я… я хочу уйти отсюда. — Хорошо, милый, уйдем, — мягко говорит Римус, поддерживая его под руку. — Мы почти выбрались, будет тяжело, но мы справимся. Мы обязательно справимся. Он говорит это, чтобы успокоить Сириуса, и тот прижимается к нему, поддаваясь этому спокойствию. Он говорит это, сам не зная, правда ли это. Он не знает, что ждет их впереди. Говорит, потому что верит. Потому что должен верить. Он говорит это, и готов сделать все, чтобы оказаться правым. Хотя… разве он когда-нибудь бывал неправ? ~•~ Три часа спустя Северус входит в кабинет Риддла и застает его за столом: тот сидит, уставившись в экран ноутбука, и даже не поднимает глаз при его появлении. Лишь спустя мгновение взгляд медленно поднимается. О, ничем хорошим это не кончится. — Объясни мне, — начинает Риддл, — как так вышло, что я приказал перекрыть дороги по всему городу, выставить периметр вокруг Азкабана, а анархисты все же сумели сбежать? Северус сдерживает вздох. — Мы… — И, — резко продолжает Риддл, — объясни, как они ухитрились взорвать блокпост между нами и Первым дистриктом, прорываясь наружу. — Мы ведем расследование, сэр. Похоже, группа анархистов воспользовалась канализацией, — произносит Северус. Лицо Риддла кривится в откровенном отвращении. — К тому времени, как мы восстановили видеонаблюдение, они уже исчезли из поля зрения. Они пересекли город при помощи кого-то из Первого дистрикта. — Кого? — скрежещет Риддл. — Женщина по имени Помона Стебль. Работала в главной лаборатории Первого дистрикта, имела доступ к транспортировке в и из Святилища. Именно она сопровождала анархистов. — Почему ее не проверили на блокпостах? — У нее был допуск, сэр, — негромко отвечает Северус. Взгляд Риддла становится смертельным. — Хочешь сказать, анархисты разгуливали по городу, а на блокпостах ее просто пропустили? — Когда она проезжала, мы полагали, что анархисты все еще в Азкабане. — Значит, они ускользнули прямо у всех из-под носа. — Да, сэр, — признает Северус. — В какой именно момент вы выяснили, что они покинули территорию Азкабана? — холодно спрашивает Риддл. — Когда добрались до блокпоста, — отвечает Северус. — При выезде из Святилища в Первый дистрикт проводится стандартная проверка, и там их обнаружили. — Ну и? — требует Риддл. Северус вновь сдерживает вздох. — И водитель, Помона Стебль, прорвала кордон. Это закончилось аварией. Она не выжила. Анархисты сбежали через пролом, оставленный грузовиком. Из машины вытекало топливо. Кто-то выстрелил, и в результате прогремел взрыв. — Среди анархистов были потери? — Если и были, тел мы не нашли, сэр. Риддл смотрит на него, переплетя пальцы на столешнице. В глазах холодная ярость. — Что с Сириусом Блэком? — Он был с ними, — спокойно отвечает Северус. — Разумеется. Разумеется, был, — Риддл тяжело выдыхает, разжимает руки и кладет ладони на стол, пальцы нервно подрагивают. — Это вопиющее проявление некомпетентности. Такого больше не повторится. Доставьте ко мне Джеймса Поттера. Немедленно. На лице Северуса нет ни малейшего следа торжества, но удовольствие он все же испытывает, произнося: — Не могу, сэр. — Не можешь, — повторяет Риддл, замирая. — Почему? — Он тоже был с ними, — сообщает Северус. И если бы он был склонен смеяться, это воспоминание развлекало бы его годами. — Я приказывал доставить его обратно, — шипит Риддл. — Я это сделал. Команда, сопровождавшая его, была убита в Азкабане, сэр. Риддл резко вскакивает с рычанием, смахивает со стола все разом. Бумаги, книги, папки — все летит в стороны. Он хватает том и со всего размаху швыряет его в стену, выглядя в этот миг так униженно и жалко, как Северус никогда его не видел. Никогда прежде он не терял контроль, и наблюдать за этим было даже воодушевляюще. Северус не отводит взгляда, вбирает в себя каждую деталь: как по-человечески выглядит Риддл. Просто мужчина. Разъяренный, тяжело дышащий, с оскалом на лице и огнем в глазах. До этого момента он ни разу не показывал раздражения, потому что, как считал Северус, просто не осознавал, что может проиграть. Что способен проигрывать. И лишь теперь, поняв это, он рушит свое пространство. Но, вдруг, словно выключатель щелкает. Риддл замирает. Беспристрастно окидывает взглядом хаос, подходит к столу и тянется в ящик. Через мгновение он поднимается, держа в руке банку с Крестражным Шершнем. Медленно обходит стол и приближается к Северусу, не отводя от него взгляда. — Это было спланировано, — негромко говорит он, остановившись прямо перед ним. Шершень в банке не шевелится, словно он не жив. — Они не просто выбрали этот день, чтобы Регулус выступил с обращением в ответ на Джеймса, используя это как отвлечение. Дело было не только в спасении Сириуса. Нет, они знали, что Джеймс окажется там. Северус молчит. Риддл неторопливо отвинчивает крышку банки, со звоном прижимает ее к стеклу, опускает руку внутрь и вынимает Крестражного Шершня, который сидит неподвижно в его ладони. Хотел этим напугать Северуса? Но как, если на него это не действует? — Я знаю, тебе это уже не причинит вреда, — говорит Риддл, глядя на насекомое с тем, что почти можно было бы назвать благоговением, насколько он вообще на него способен. — Но, несмотря на это, они все еще чувствуют страх и отвечают на него. Каждый, кто предал меня, должен бояться того, что я сделаю с ним. Ты согласен, Северус? — Да, сэр, — отвечает тот. Риддл сверлит его взглядом. — У тебя есть семья, Северус? — Отец, — произносит он, и крылья Крестражного Шершня чуть дрожат, потом снова замирают. Малейшая реакция, но Риддл это замечает. — Ах, — мягко говорит Риддл, проводя пальцем по одному из крыльев. — Твой отец. Как его зовут? — Тобиас Снейп. — Предположу, что он во Втором дистрикте? — Да, сэр. — Ты любишь своего отца, Северус? Северус на секунду замолкает, понимая, что правильнее будет солгать, и отвечает: — Да, сэр. — Хм, — Риддл смотрит то на Шершня, то на Северуса, потом снова на Шершня. — Как они узнали, что Джеймс будет сегодня в Азкабане, Северус? — Я не знаю, сэр, — отвечает он. Крестражный Шершень не шевелится. Риддл некоторое время наблюдает за ним, потом поднимает взгляд, пристально изучая лицо Северуса. Затем спокойно возвращает Шершня в банку и завинчивает крышку. — Тогда выясни, — приказывает он, подталкивая банку к его груди и отпуская ее в тот же миг, когда Северус берет ее в руки. — И, если не выяснишь, то твой отец заплатит. — Да, сэр, — откликается Северус. Отпущенный, он выходит с банкой в руках, уже думая о похоронах, которые, возможно, придется устроить отцу. Будет ли ему самому дан приказ убить его? Ирония в том, что его единственный настоящий страх будет повержен по воле человека, которого он никогда не боялся. Ни разу Крестражный Шершень не отзывался на Северуса в присутствии Риддла, ведь, независимо от силы, он не страшился дураков. Риддл — один из самых могущественных и опасных людей мира; он мог бы стать исключением, и все же единственное исключение в правиле Северуса «не бояться дураков» это его отец. Лишь оказавшись один в машине, Северус ставит банку на пассажирское сиденье, берется за руль, и позволяет себе рассмеяться.