Crimson Rivers \ Багровые Реки

Регулус чувствует, как его нога подрагивает от нервов, взгляд вцепился в дверь. Он ненавидит ждать, и нетерпение делает его чертовски злым. Мысль о том, чтобы убить старика, кажется ему вовсе не чуждой; желание вполне реально, и если Дамблдор не… — Ты выглядишь так, будто вот-вот выскочишь из собственной кожи, мальчишка. Неправильный Дамблдор. Регулус бросает быстрый взгляд на Аберфорта, затем отворачивается и снова упирается глазами в дверь. Аберфорт подходит и садится рядом, с какой-то усталой горечью разглядывая дверной молоток в виде горгульи. Регулус его игнорирует, с мэром Аберфортом он никогда толком не общался и не собирается начинать. — Помнишь дерево на краю моего участка, которое тебе так приглянулось? — спрашивает Аберфорт. Регулус не смотрит на него, но кивает. Голос Аберфорта становится хриплым: — Под тем деревом похоронен прах моей сестры. Регулус все же переводит на него взгляд от неожиданности. Он этого не знал. Он вообще не знал, что у него была сестра. И понятия не имеет, что ответить. — Вернее будет сказать: дерево посадили ради нее, с ее прахом, — поправляется Аберфорт, прочищая горло. — Оно росло в ее память последние пять десятилетий. — Мне стоит извиниться? — спрашивает Регулус рефлекторно, даже не подумав. Черт возьми, дерево-то выросло из праха девочки, а он ведь резал его кору своими кинжалами. Аберфорт хмыкает и качает головой. — Нет, не нужно. Ариана бы не возражала. — А-а, — произносит Регулус. Кашляет. — Ладно. — Она погибла на арене, ей было всего четырнадцать, — продолжает Аберфорт. — Почти дожила до конца Тридцать Четвертых Игр. Ушла предпоследней. Желудок у Регулуса сводит. — Это... — Он замолкает, не находя слов. Невозможно выразить, что это значит. Трагедия. Обыденность. Ужас, с которым все они жили всегда. Отвратительно, но это случается постоянно. — Человек, который победил вместо нее, сидит прямо за этой дверью, — тихо произносит Аберфорт, кивая на кабинет брата. И ему уже не просто дурно. Регулус думал, что его тошнило раньше, но вот теперь его настигает настоящая тошнота. Братья и сестры на арене. Регулус и Сириус, Нарцисса и Беллатриса — они были не первыми. Часто семьи снова попадают под жеребьевку, особенно если кто-то из них становится Победителем. Это невозможно не заметить: столько Блэков; Августа и Фрэнк; Родольфус и Рабастан; Юфимия и Джеймс; и многие другие, кто не выжил, а теперь еще двое Дамблдоров. Кажется, когда дело касается братьев и сестер на арене, история обречена повторяться. Выбирается всегда только один. — Зачем вы мне это рассказываете? — глухо спрашивает Регулус. — Потому что, — вздыхает Аберфорт, — мне самому тогда хотелось бы услышать то, что я знаю теперь. Какая польза от истории, если держать ее в секрете? Это только облегчает ее повторение. Вы с Сириусом слишком напоминаете мне меня и Альбуса. Регулус сдерживает желание скрипнуть зубами. — Я не думаю, что мы с Сириусом хоть чем-то похожи на вас с ним. — Правда? Не думаешь? — Аберфорт хрипло усмехается. — В день жеребьевки на Тридцать Четвертые Игры первым назвали мое имя. — Он поворачивает голову и встречает взгляд Регулуса. — Альбус вызвался вместо меня. Регулус почти уверен, что его желудок проваливается куда-то вниз. Теперь его по-настоящему может стошнить. Это… до боли знакомо. — Альбус был на семь лет старше меня, и на десять лет Арианы, и он всегда говорил, что не позволит, чтобы с нами что-то случилось. Он обещал нам это каждый год и собирался сдержать слово, потому что, думаю, не прошло и полминуты после того, как назвали мое имя, как он поднял руку и спокойно вызвался вместо меня, — Аберфорт качает головой, выглядел он усталым. — Одно дело думать, что твой старший брат сделает это, и совсем другое, когда это действительно происходит. Ты знаешь это теперь дважды. — Да, — шепчет Регулус. — Знаю. — В тот день удача нашей семье не улыбнулась. Имя Арианы было в той чаше всего дважды. Этого не должно было случиться с ней. Знаешь эту фразу — пусть удача всегда будет с вами? — Аберфорт смотрит на него. — Это от Альбуса. Он сказал ее ей перед ее первой жеребьевкой и, вероятно, сказал во второй. Он всегда говорил это в начале: шансы на твоей стороне. Но… они не были. Следующим назвали имя Арианы. — Вероятность этого… — Я знаю, — глухо отвечает Аберфорт. — Меня вывели из жеребьевки, когда Альбус вызвался за меня, так что я не мог вызваться за нее, и все. Конечно, я не удивился, когда Альбус уверил меня, что вернет Ариану домой. Регулус зажмуривает глаза, не в силах остановить мурашки, бегущие по всему телу, ощущение странного звона, будто он колокол, в который ударили; прошлое тянется к нему и так сильно резонирует, что он вздрагивает. — Игры тогда были немного другими, когда Мастером был Гриндевальд, — продолжает Аберфорт. — Например, у трибутов было больше времени в Святыне до начала игр, а сам Гриндевальд… был куда более вовлечен. Все происходило в его замке. Приемы, ужины, интервью, тренировки, оценки. Он лично разговаривал с трибутами, общался с ними, и с Альбусом тоже. Глаза Регулуса распахиваются, он смотрит на Аберфорта с приоткрытыми губами. — Подождите. Гриндевальда же убили… — Не забегай вперед, мальчишка, — бурчит Аберфорт. — Но, да. Перед этим тебе нужно понять почему. Видишь ли, Гриндевальд влюбился в Альбуса. И, несмотря ни на что, Альбус влюбился в него в ответ. — Он… что? — вырывается у Регулуса, глаза расширяются. Мозг будто на мгновение перегорает от непостижимого. Как он мог? Как человек, чью семью разорвали, мог полюбить того, кто не только поддерживал эту систему, но и сам приложил к этому руку? Аберфорт выглядит крайне недовольным. — Да, ну, для меня это тоже никогда не имело особого смысла. Я всегда думал, что вера Альбуса в то, что он все равно погибнет, подтолкнула его к принятию. Потому что он собирался выйти на арену и сделать все, чтобы вернуть Ариану домой. А хочешь знать худшую часть? Регулус не хочет, его тошнит, но он не может отвести взгляд от Аберфорта, он зацеплен, увлечен этим. — Он сделал это, — хрипло говорит Аберфорт. — В этом и была худшая часть. Он сделал все, что собирался. Довел их обоих до конца. Все время оберегал ее. А когда остались только они, он собирался убить себя. Попрощался со мной через экран, начал прощаться с Арианой и потом… — Он обрывается, резко втягивая воздух, дергает головой. Верхняя губа приподнимается в давней, застарелой ненависти. — Но Гриндевальд не хотел терять Альбуса, понимаешь, и потому убили Ариану. — Поэтому Альбус убил его, — шепчет Регулус. — Когда Альбус вернулся домой, он потратил часть своего нового состояния на то, чтобы посадить то дерево для Арианы, а остальное либо отдал мне, либо… откладывал, — продолжает Аберфорт. — Он был… ну, его это пожирало. Вина. Жажда мести. Он вернулся в Святыню и убил Гриндевальда, потом бежал и… хм, не знаю, понимал ли он, что все обернется так, как обернулось спустя годы, но он посвятил себя тому, чтобы искупить прошлые ошибки и развязать войну во имя разрушения системы, которая стоила нам семьи. — Но у него же остались вы, — вырывается у Регулуса больно, по-детски, потому что это прорывается в нем диссонансом, так же, как это он на миг, ему пятнадцать, Сириус не хочет его видеть, а ты же все еще со мной, ты вернулся, я все еще здесь, почему ты не хочешь меня, почему я не достаточен, почему, почему, почему? Аберфорт просто смотрит на него — лицо старое, морщинистое, глаза мудрые и жесткие, так похожие на брата и в то же время такие непохожие, и Регулус тогда понимает. Понимает, что у Альбуса не было Аберфорта. Понимает слишком хорошо, что значит, когда старший брат идет добровольцем вместо тебя, все то чувство обиды и вины, которое превращает пропасть в бездну, через которую уже не перебраться. Это куда хуже для них, невольно думает Регулус, потому что они потеряли того, кого любили оба. Он пробует представить, как это было бы. Если бы, к примеру, Сириус вызвался вместо него, а следующим оказался Джеймс. Если бы Сириус пообещал вернуть Джеймса домой, и в итоге не справился. Если бы Сириус сосредоточился на мести и оставил его ради войны. Так похоже и так непохоже одновременно, с другими обстоятельствами и разными видами любви, но все это откликается, словно призрак из другой эпохи, выстроивший дом, в котором ты теперь живешь, — дом, переделанный до неузнаваемости, но все с тем же каркасом. — Послушай меня, мальчишка, — грубовато говорит Аберфорт. — Мой брат не всегда был плохим человеком. Я… — он закрывает глаза. — Я и сейчас не знаю, так ли это. Он сделал много дурного и сделает еще немало, но и доброго он сделал достаточно, и будет делать дальше. Вот чего я тогда не знал, а теперь знаю: разрушая себя и мир во имя семьи, ты не вернешь того, что потерял. Моя сестра все так же мертва, брат мне чужой, и больше он меня не обретет. Ты можешь идти так далеко, как хватит сил, и все равно прийти в никуда. Вот что я хотел бы услышать тогда. Ты придешь в никуда, Регулус. Регулус уставляется на него и вдруг понимает, в чем был весь смысл. Аберфорт пытается помочь, по-своему, хотя и очень мимо цели. Он пытается сказать Регулусу, чтобы тот не разрушал себя ради Сириуса, предостеречь от того, чтобы идти слишком далеко и делать все, что угодно, ведь редко это приносит желаемый результат. Лицо Регулуса становится непроницаемым, глаза сужаются, и он поднимается, чтобы смотреть на Аберфорта свысока. — Я доберусь туда, куда сочту нужным, и сделаю все, что посчитаю подходящим, потому что разница между вами и мной в том, что у моего брата всегда буду я. Он не ждет ответа, никакие предупреждения его теперь не остановят, а ждать чужого хода он устал. С мрачным видом Регулус направляется к двери, дергает ручку — заперто. Тогда он отступает на два шага и с такой силой выбивает ее ногой, что дерево идет трещинами. Альбус Дамблдор мерит комнату шагами. Вернее, мерил, до этого мгновения. Он останавливается и уставляется на Регулуса, пока дверь медленно возвращается с грохотом, качаясь на петлях. Регулус входит, хватается за расколовшуюся древесину и со всего размаха захлопывает дверь за собой. Она не закрывается до конца, остается чуть приоткрытой, но Регулусу плевать. — Ах, — мягко произносит Альбус, — прошу, входите, Регулус. — Благодарю, — ядовито отвечает тот. Альбус прочищает горло: — Простите старика за то, что он теряет счет времени? Терпение — это добродетель, которая молодым часто недосягаема. Я и сам когда-то спешил так же, как вы. — На самом деле, не прощу. Вы вызвали меня на встречу и заставили ждать час. Я не игрушка, чтобы со мной играть, и ждать больше не намерен. — Регулус подходит, отодвигает стул по другую сторону стола и садится. Его взгляд скользит от Альбуса к пустующему креслу напротив, бровь приподнимается. — Давайте поговорим. — Что ж, — бормочит Альбус и, положив руку на спинку, все же садится, пристально глядя на Регулуса. — Могу я спросить, что вы думаете о последнем обращении Джеймса? — Его используют, — резко говорит Регулус. — Риддл заставляет его это делать, держа в руках Сириуса. Это принуждение, и вины его в этом нет. Не считайте его врагом, потому что он им не является. А если посчитаете, врагов у вас станет больше со всех сторон. Не думаю, что вы сейчас в положении начинать еще одну войну. — Вы угрожаете мне, Регулус? — спрашивает Альбус, и в глазах его мелькает легкое веселье, привычные искры. Регулус качает головой: — Нет, это обещание. Я лишь указываю на то, что вы и сами прекрасно знаете. — Я знаю, — соглашается Альбус с тяжелым вздохом. — Джеймс очень важная фигура в этой войне. Независимо от того, что его заставляют, факт остается фактом. Его влияние огромно и принесет результаты, которые будут только мешать нашему прогрессу. Риддл очень умен, Регулус. Для него Джеймс это всего лишь пешка, и пешка, которой он умело распоряжается. — Я знаю, — сквозь зубы говорит Регулус. Он только может представить, сколько всего было потеряно после послания Джеймса. Сколько сторонников Святыни переменили свое мнение лишь потому, что тот, кого они боготворили, сказал им так? Сколько протестов распалось? Сколько людей, готовых помогать, закрыли свои двери, и сколько других решили помогать врагу? — Это требует ответа, — спокойно произносит Альбус. — Мы должны будем нейтрализовать отрицательное воздействие и не дать им продвинуться дальше. — Я понимаю, — отвечает Регулус, и он действительно понимает. Альбус долго молчит, вглядываясь в него, а затем наконец говорит: — Вы правда понимаете? Что именно? — Вы нуждаетесь во мне, — твердо произносит Регулус, удерживая его взгляд. — Вы сказали, что это похоже на шахматы, и вам тоже нужна своя пешка. — Он разводит руками и склоняет голову. — Позвольте мне упростить задачу. Я даже скажу вам, что делать. Ваш рычаг давления на меня — это Джеймс и Сириус. Используйте его. Если Альбус и удивлен, он этого не показывает. Он лишь тихо усмехается и бормочет: — Вы очень умный юноша, знаете ли. — Знаю. И я не пешка против своей воли. Но ради них я стану пешкой по собственной воле, — Регулус сцепляет пальцы на столе и наклоняется вперед, пристально глядя на Альбуса. — Но пешкой требовательной. Вы должны будете дать мне то, чего я хочу, если хотите, чтобы я сделал то, что нужно вам. — Тогда это не принуждение, — говорит Альбус. — Это скорее сделка, не так ли? Регулус усмехается: — Так вам приятнее это называть, верно? Но будем честны, мы оба прекрасно понимаем, что это такое. У вас есть власть сделать меня своей пешкой и двигать так, как выгодно вам, исключительно ради собственной пользы. Альбус хмурится: — Ради пользы войны… — Мне нет дела до войны. Мне нет дела до лучшего мира. Все это меня не интересует, и вы это знаете. Вы знаете, что для меня важно, и именно это вы собираетесь использовать. А я позволю, — резко обрывает Регулус. Ему надоели разговоры, которые больше похожи на обмен ударами без касания. Странно думать об этом, но ему было бы проще вести беседы с Риддлом, тот говорил прямо и никогда не скрывал своих намерений. Он осознавал себя и не стеснялся демонстрировать власть, был честен и резок, с таким Регулусу куда проще иметь дело. — Я хотя бы хочу, чтобы вы знали, для чего вы мне нужны, — негромко говорит Альбус, нахмурив брови. Регулус почти уверен, что этот человек никогда не встречал тех, кого не приходилось бы как-то подталкивать, чтобы они делали то, чего не хотят. Ну что ж, он станет исключением. — Я всего лишь ваша марионетка. Давайте, скажите, как вы заставите меня танцевать. Альбусу не нравится это сравнение, и Регулусу хочется усмехнуться ему в лицо. — То, чего я попрошу, это чтобы вы стали полной противоположностью Джеймсу во всем этом. У меня есть тайный информатор внутри Святыни, близко к Риддлу. Он уверен, что Джеймс будет использован снова, так же как сегодня. Я хочу, чтобы у нас была собственная трансляция, лицом которой станете вы, если согласитесь. Регулус приподнимает бровь: — Да, я это подозревал. Это логично, учитывая, что мое отношение с Джеймсом было широко освещено и идеализировано. Если мы окажемся по разные стороны, это вызовет серьезный сдвиг. Я точно знаю, что мне нужно будет сделать. — Значит, вы согласны? — спрашивает Альбус и теперь действительно выглядит чуть удивленным, будто не ожидал такого ответа. Вероятно, именно это он и обдумывал, меря шагами комнату и пытаясь понять, как добиться нужного. — Ваша пешка по собственной воле, — тонко улыбается Регулус. — Но у меня есть условия. Я сделаю это, и сделаю хорошо. Но пока я этим занимаюсь, спасательная группа должна будет вытащить Джеймса и моего брата. Альбус смотрит на него. — Это очень серьезное требование, Регулус. — Я в курсе, — спокойно отвечает Регулус. — Но я также знаю, что это единственный шанс, который у нас есть. Трансляция застанет всех врасплох. Это самое короткое окно, чтобы войти и выйти незамеченными, или единственная возможность, которая у нас будет. Внимание будет сосредоточено на мне. Вы, возможно, не сможете проникнуть в Святыню напрямую, но она не полностью недоступна. По крайней мере, есть возможность войти из Первого дистрикта. Ну, детали вы уже сможете проработать сами. Это ведь ваша работа, не так ли? — Вы просите меня о невозможной миссии, которая может стоить людям жизни, — сообщает Альбус. — Мне все равно, — пожимает плечами Регулус. — А если команда, которую я отправлю, будет состоять из ваших друзей? — спрашивает Альбус, откровенно бросая вызов. Регулус вынужден замолчать. О. О, Альбус ужасен. По-настоящему ужасен. Дело в том, что у Регулуса здесь есть люди, о которых он заботится. Барти, Римус, Пандора, Доркас, Эффи, Монти, Андромеда, Нарцисса. Некоторых из них он даже искренне любит. Но дело ведь в том, что это именно те люди, которые добровольно пойдут первыми. Те, кто будут требовать отправить их. Это те самые люди, в которых Регулус верит больше, чем в кого бы то ни было, и которым доверяет, так что он даже не уверен, что хотел бы, чтобы пошел кто-то другой. Это не значит, что все они пойдут. И то, что пойдут, не значит, что они погибнут. Не значит. Никто не должен умереть, если все будет сделано правильно, если все пройдет удачно. Регулус заставляет себя глубоко вдохнуть, затем выдохнуть, и смотрит прямо на Альбуса. — Тогда вы умны, потому что мои друзья выполнят миссию, — отзывается Регулус. — Я настаиваю, чтобы вы отправили именно их. Альбус обдумывает это несколько секунд, явно вновь оказавшись побежденным, затем вздыхает. — Вы понимаете, конечно, что шансы на успех у этой операции практически нулевые. — Я побеждал и худшие шансы, и Сириус, и Джеймс тоже, — просто говорит Регулус. — Это то, что нас всех объединяет. — Так это то, что нужно, чтобы получить вашу помощь? — тихо спрашивает Альбус. — Да, — резко кивает Регулус. — Позвольте мне убедить лидера в вас. У Риддла есть своя пешка — Джеймс, но только через Сириуса как рычаг. Заберите их обоих, и Риддл потеряет все. — Вы верите, что он просто будет стоять в стороне и позволить этому случиться? — спрашивает Альбус. — Вы действительно думаете, что Риддл не убьет их, а отпустит? — Риддл не убьет их, пока верит, что может их использовать, — холодно отвечает Регулус. У него в животе все переворачивается, мерзкое чувство подступает к горлу, и ему стоит огромных усилий не позволить своим рукам дрожать. — Он убьет их только тогда, если будет знать, что теряет их, так что, очевидно, он не должен узнать об этом, пока не станет слишком поздно. — Простите, но мне трудно представить, как это может быть возможно, — бормочет Альбус. — Нет, я не прощу вас, — резко отрезает Регулус. — Вы же тут главный, так? Так, черт побери, придумайте, как это сделать. Вы хотите солдат? Хотите, чтобы я сражался за вас? Так дайте мне, чертову причину. Вам досталась плохая сделка, потому что мне плевать на вашу тупую войну, но, чтобы вернуть их, я буду рядом с ними, и они будут достаточно заботиться, чтобы сражаться, чтобы помочь, как смогут. Вы полностью дестабилизируете Риддла. Разве не этого вы хотите? Можете это получить, ладно? Можете это получить, но мне нужно… просто… мне нужно… Регулус осекается, буквально прикусывая язык, пытаясь не показать, в каком он отчаянии. Альбус смотрит на него молча. Он ничего не говорит. — Это все на вас, — шепчет Регулус. — Аберфорт рассказал мне, как вы добровольно пошли вместо него и влезли в свои игры с вашей маленькой сестрой. Как вы пошли в Святыню и влюбились в прежнего Мастера, которого потом убили, после того как он убил Ариану. Потом пришел Риддл, появился Ежеквартальный Мемориал, и вот мы здесь. У всего есть источник, правда? В основе всех наших проблем — вы. Вы — первая костяшка домино, которая упала, а я… я не собираюсь повторять ваши ошибки, или ошибки вашего брата. Вы понимаете, что я говорю? Вы были началом. Вы должны мне. Снова Альбус молчит. Его взгляд остается бесконечно спокойным, до бешенства нейтральным, и у Регулуса поднимаются те же ужасные, жестокие порывы, что и после арены, совсем как в первый раз. Он ясно представляет, как вонзает кинжал в бок шеи Альбуса только потому, что тот не делает того, что Регулусу нужно. Он так отчаян, что готов пролить кровь. Но не кровь Альбуса, это было бы контрпродуктивно. Остается только он сам, и потому он разрывает себя изнутри и позволяет себе истечь кровью. — Пожалуйста, — хрипит Регулус, обнаженный до костей, словно все его шрамы снова раскрылись. — Если я не могу убедить в вас лидера, то позвольте мне убедить человека, который знает, что значит любить, позвольте мне убедить брата, коим вы являетесь. Я люблю Джеймса, а Сириус мой брат. Пожалуйста. Альбус втягивает самый крошечный, едва слышный вдох, словно эти слова действительно глубоко задели его, а они должны были задеть, учитывая его собственную историю. Для Регулуса сейчас гордость ничего не значит, и так же легко, как прошлое может отозваться в нем, будущее может откликнуться в Альбусе. Это тянет за внутренние струны — семья, утрата, пепел под деревом и брат, у которого есть брат, и брат, у которого больше нет. Аберфорт подарил ему историю в надежде, что он не повторит ее, и, осознает он это или нет, Регулус именно для этого ее и использует. Может быть, Альбус и Аберфорт потеряли все, но Регулус отказывается. Он не потеряет Сириуса и Джеймса. Он просто не допустит этого. Использовать историю как оружие — работает. Прошлое отзывается, как эффект бабочки: человек, что сидит перед ним, когда-то пошел добровольцем вместо младшего брата и не мог знать, что это будет стоить ему всего, и что это приведет прямо сюда, к тому, что Регулус сидит сейчас напротив с требованием исправить чужие ошибки. Может, дело в этом, а может в том, как Регулус сидит перед ним, младший брат, умоляющий старшего ради своего собственного брата; а может в том, как Регулус сидит перед ним, человек, отчаянно любящий, умоляющий того, кто испытал самую жестокую сторону любви, спасти его от нее; а может, во всем сразу. Что бы это ни было, но это срабатывает. Альбус выдыхает, склоняет голову и говорит: — Договорились. ~•~ Римус оглядывается на странную компанию вокруг и не совсем понимает, что происходит. Рядом с ним сидит Лили, рядом с ней — Кингсли. Напротив, за столом Регулус рядом с Доркас. Дамблдор, которого Римус не переносит, восседает во главе стола. Это ведь как-то связано с Джеймсом, не так ли? Только это и крутится в голове у Римуса, ведь трансляция вышла всего несколько часов назад, и Регулуса тут же вызвали в кабинет Дамблдора, прежде чем хоть что-то успело окончательно сложиться, хотя даже после его ухода события все равно развернулись. Феникс с того момента находится в состоянии хаоса: люди злы, люди поносят Джеймса на все лады, называют его военным преступником, перебежчиком. Римусу хотелось кричать на них всех. Не смейте говорить о нем. Не произносите его имя своими грязными ртами. Он один из наших, вы его не знаете, и я жалею вас за то, что вам никогда не посчастливилось узнать его. Эффи едва не оторвала голову человеку, который предложил «убрать» Джеймса, и лишь усилиями Минервы и Пандоры получилось ее оттащить. Монти, похоже, был готов ее поддержать, а когда тот мужчина не заткнулся, Монти врезал ему в лицо. После этого все превратилось в волну, люди ринулись защищать Монти и Эффи, словно прилив, вырывающийся со всех сторон: Мэри была тут же, Барти — сразу за ней, Римус двинулся вперед, даже не осознавая, что делает, хотя до настоящей драки дело не дошло. Единственной, кто все же ударила, была, иронично, маленькая Нимфадора — она подбежала и со всего размаху врезала мужчине по лодыжкам. Разумеется, вслед за ней пришла Андромеда, а затем и Нарцисса, и… В общем, можно сказать, четкая граница была проведена: все те, кто вернулись из спасательных миссий, вместе с жителями Шестого дистрикта, встали плечом к плечу против остальных. Конечно, их было значительно меньше, но это была чертовски опасная группа, достаточно, чтобы любая толпа задумалась. Римус уверен, что никогда в жизни не испытывал такого выброса чистого адреналина. В конце концов Кингсли взял все в свои руки и полностью остановил ситуацию, напомнив всем, что насилие и внутренние распри в Фениксе не допускаются, и те, кто решит нарушить, окажутся в одиночке. На этом все разошлось, но это чувство осталось с Римусом. Чувство, которому он даже не мог подобрать название. Все они были там вместе. Слуги, которые впервые использовали свою свободу, чтобы двигаться за ним, без всяких вопросов. Трибуты тоже, вплоть до Алисы, в которой почти не осталось жизни, и все же она была там, словно в ней вспыхнула искра. И все остальные между ними: спасенные из Святыни вроде Пандоры, даже Хьюи — хоть он и бежит от любого конфликта; члены Ордена — Доркас, Кингсли, Лили, Минерва, Сибилла и Амос. Что-то в том, что они все вместе, пробежало дрожью по спине у Римуса так, что он не мог это объяснить. Группа, по его прикидкам, минимум из шестидесяти человек — совсем не незначительная сила. Даже не половина тех, кто был против них, но Римус думает, что они бы выиграли. Могли бы выиграть. Такое дает тебе силы. Но теперь… это. Римус все еще не понимает, что это значит. Это не наказание за то, что случилось раньше — не все причастные здесь, да и не всех бы вместила эта комната. Это не связано напрямую с предыдущими спасательными вылазками, опять же потому, что не все участники присутствуют. Значит, дело в трансляции Джеймса? — Я собрал вас, потому что нам предстоит миссия, и я прошу каждого из вас в ней участвовать, — говорит Дамблдор, и Римус сразу же против. К черту этого человека, честно. Римус никогда, никогда не простит его за то, как он лгал Лили, специально или нет. Он причинил ей столько боли. Годы страданий. Римус скорее плюнет ему в лицо, чем пойдет на миссию ради него. — Миссия, которую вы примете, если согласитесь, это вернуть Сириуса и Джеймса из Святыни. Римус тут же соглашается. Пусть кто-то другой разбирается с этим человеком. Нет, он все еще отвратителен, и Римусу он не нравится, но вот эта миссия — та, которую он может поддержать. Руки у него уже дрожат, взгляд тут же ищет Регулуса. О, Регулус, какой блестящий человек. Он добился своего. Римус не знает как, но он, черт возьми, добился. — Да, — первой говорит Лили. Римус не может собрать голос, не может толком вдохнуть, но Лили сидит прямо, подбородок поднят. Это лежало между ними с момента его прихода: Лили возглавляла попытку спасения на арене и не сумела вывести Сириуса, а Сириус — тот, кого любит Римус. Жутко, и оба это чувствуют, хоть и молчат, но Лили могла бы сильнее переживать, если бы знала о вкладе Римуса, ведь она вроде как говорила всему миру, что Сириуса оставили и, вероятно, он мертв. Римус слышал это от нее, от лучшей подруги, и это было как раскаленная клеймо, так черство, и как после этого можно полностью вернуться? Видимо, можно, потому что Лили даже не колеблется. — Да, я иду. Я с вами. — Я, — еле выдавливает Римус, будто вот-вот развалится от напряжения. Он едва связывает слова. — Да. — Я тоже, — соглашается Доркас следующей, глаза ее горят, и впервые с тех пор, как все вошли в комнату, Лили и Доркас действительно смотрят друг на друга одинаково полными решимости. — Я тоже готов, — спокойно говорит Кингсли, возможно самый уравновешенный в комнате сейчас, разве что, не считая самого Дамблдора. У них обоих эта аура спокойствия, но у Кингсли она искренняя, а у Дамблдора темноватая. — Я буду на острие? — Будете, — объявляет Дамблдор, и все устремляют на него взгляды. — Теперь, когда я получил ваше согласие, позвольте объяснить план. Мистер Люпин, вы незаменимы в этой миссии, потому что вы единственный здесь, кто уже был в Азкабане. У Римуса что-то внутри как будто увяло, живот ушел куда-то вниз. — Что нужно знать? — спрашивает он. — Есть ли отдел, где хранятся данные обо всех заключенных, включая номера их камер? — спрашивает Дамблдор. — Да, — признается Римус. — Он находится выше уровней, где содержат заключенных. Нижние ярусы. Я видел эти кабинеты раньше, но никогда в них не бывал с тех пор, как меня впервые ввели в систему шесть лет назад. Я просто… не знаю, будет ли там список назначенных камер. — Для любой системы, даже тюремной, наличие упорядоченной базы данных предпочтительно, — замечает Дамблдор. — Это будет лучшее место для начала, по крайней мере, и у вас будет столько времени, сколько Регулус сможет вам предоставить. Все останавливаются и смотрят на Регулуса. — Я… — Регулус замедляется, мышца на щеке дергается, челюсть заметно сжимается. — Я не пойду. Для того чтобы это было возможно, мою часть придется выполнять отсюда. — Риддл будет использовать Джеймса в очередной трансляции, — говорит Дамблдор, и Римусу не нравится, как он это произносит: «использовать» Джеймса, будто тот только инструмент. — У меня есть тайный информатор внутри Святыни, который сообщает, что Джеймс соглашается вести такие трансляции в обмен на встречи с Сириусом в Азкабане. Как только его трансляция закончится, его сопровождают от замка Риддла в Азкабан, и это единственное окно доступа к обоим. — Звучит как крошечное окно, — бормочет Доркас. — Так и есть, — подтверждает Дамблдор. — Отсюда Филиус после трансляции Джеймса запустит нашу собственную трансляцию, ее будет вести Регулус. Он займет Риддла и, через него, всю Святыню; внимание переключится на него, и это, надеюсь, даст вам возможность пробраться в Азкабан и вывести их. Кингсли наклоняется вперед, опираясь локтями: — Как мы вообще собираемся проникнуть в Святыню, если там все под наблюдением? — Через Первый дистрикт, — спокойно объясняет Дамблдор. — У Филиуса там знакомая, Помона Стебль, она работает в одной из главных лабораторий Святыни. Эта лаборатория регулярно отправляет в Азкабан партии лекарств и прочих экспериментальных материалов. Вас пронесут именно так — спрячут в контейнере и вывезут незамеченными. — Троянский конь, — бормочет Регулус и тихо смеется, качая головой в смеси восхищения и недоверия. Дамблдор переводит на него взгляд: — Именно. Разумеется, при входе есть пункт досмотра, где контейнеры проверяют. Мисс Стебль уверяет, что досмотр неглубокий, но мы примем дополнительную меру: один ящик оставят пустым, и именно в нем вы все спрячетесь. — Подождите… — Лили морщит лицо. — То есть нас запрут в маленькую коробку внутри большой? — Если упрощенно, да, — подтверждает Дамблдор. — А как мы будем дышать? — выпаливает Доркас. — Вам выдадут кислородные баллоны, чтобы облегчить нагрузку, — отвечает он, — но экономить воздух придется максимально. — То есть мы будем задыхаться. Вы это говорите. Регулус тяжело вздыхает: — Да, но медленно, так что вы останетесь в живых. — Ну, раз так, — фыркает Доркас. — Вас доставят прямо в Азкабан, — продолжает Дамблдор. — Там мисс Стебль вскроет ваш ящик и выпустит вас, а дальше все зависит от вас. — Проникнуть внутрь я еще могу представить, — признает Лили, прищурив глаза, — но как мы выберемся? — Вряд ли это будет красиво, — отвечает Дамблдор. — У вас будут инструменты, чтобы заглушить видеопоток в Азкабане на пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут — единственное окно для того, чтобы камеры не фиксировали вас. Но все равно остается риск быть замеченными охраной внутри здания, так что… — А там ведь нет каких-то патрулей? — перебивает Римус, прочищая горло, когда все поворачиваются к нему. — Ну, это же тюрьма: заключенные в камерах, охрана в комнате отдыха, администрация в кабинетах. Если действовать быстро и тихо, можно вскрыть один кабинет, не подняв тревоги, узнать, в какой камере Сириус, и затем пробраться к нему. Это реально. — Именно на этом и основан план, — соглашается Дамблдор. — Миссия полностью зависит от скрытности; главный ваш враг — время. Вы будете бежать наперегонки с часами, даже учитывая, что Регулус будет тянуть время отсюда. Риддл умнее, чем многие думают, его будет нелегко обмануть. — Я все еще не понимаю, как мы потом выйдем, — повторяет Лили. — Филиус сейчас взламывает серверы, чтобы добыть планы тюрьмы и то, что под ней, — отвечает Дамблдор. — Азкабан опирается на отдельную канализационную систему. Вам придется двигаться по ней до места, где стоки уходят в большие трубы. Там мисс Стебль встретит вас и выведет в Первый дистрикт. — По дерьму и моче, — сухо констатирует Доркас. — Нам предстоит идти по настоящей канализации. — Зато Риддл этого точно не ждет, — сухо замечает Лили. — Всех вас заранее доставят в Первый дистрикт к мисс Стебль, — тихо добавляет Дамблдор. — Я буду оповещен, когда Джеймса сопроводят в Азкабан, тогда вы и войдете. Но если взлом будет обнаружен, Святыня отреагирует, заблокирует дороги, пошлет авроров, и, скорее всего, вас схватят или убьют еще до выхода. — В этом плане дыра на дыре, — резко говорит Доркас, глядя прямо в глаза Дамблдору. — Вы осознаете это? План отстой. Вряд ли он сработает. — Я знаю, — кратко отвечает Дамблдор. Глаза Доркас сужаются: — Так зачем вы это затеяли? — Потому что я настоял, — резко отрезает Регулус. — Слушайте, это единственный шанс, что у нас есть. Да, план паршивый, но если кто и сможет его провернуть любой ценой, то это вы. Мне наплевать, как вы это сделаете. Просто сделайте. После этих слов все возражения и сомнения обрываются. Никто не говорит ничего, все молча смотрят друг на друга. План безумный: войти в самое сердце места, где их клеймят анархистами, подставиться, когда шанс выбраться ничтожно мал. Рискнуть быть схваченными, замученными, убитыми, или все сразу. — Итак, — мягко произносит Дамблдор, — дам вам еще один шанс отказаться. Если вы решите остаться, у вас будет два дня на подготовку, а затем вы отправитесь. Похоже, здесь нет ни одного здравомыслящего человека, потому что, даже имея шанс отказаться и зная все, что они знают, никто не меняет решения. ~•~ Вести в Фениксе разносятся быстро, это Доркас знает слишком хорошо. Сложно не заметить, что готовится миссия: те, кто в нее вовлечен, тратят время на подготовку, а остальные мечутся, добывая снаряжение и припасы. Например, последние два дня все они тренировались перед отправлением, отрабатывали стрельбу, борьбу на матах в зале, учились пользоваться всем тем, что им предстоит взять с собой. И, разумеется, новости просочились от участников к тем, кто напрямую не вовлечен, но имеет право знать. Римус рассказал Эффи и Монти. Лили — Мэри. Регулус — Нарциссе и Андромеде. Доркас — Минерве. Очень скоро об этом узнала Пандора, потом еще и еще люди, и вскоре знали уже все. Так или иначе, но в конце концов об этом узнает Марлин, и именно это приводит ее к двери Доркас. После всего именно это. — Марлин, — вырывается у Доркас, сердце грохочет в груди от одного только вида ее, от одного ее присутствия. — Доркас, — резко отзывается Марлин, толкает дверь шире и врывается внутрь, заставляя Доркас отступить. Влетает так стремительно, что та инстинктивно отшатывается назад. И, едва оказавшись в комнате, Марлин с силой захлопывает дверь. — Значит, ты уезжаешь? — Я… да, через несколько часов, — признается Доркас. Марлин удерживает ее взгляд и произносит: — Поменяйся со мной. — Что? — Поменяйся со мной. Доркас уставилась на нее. — Поменяться?.. Нет. — Нет? — переспрашивает Марлин. — Почему нет, Доркас? Назови хоть одну вескую причину, по которой я не должна пойти вместо тебя. — Марлин… — Ну же. Скажи причину. Сможешь? — Это… — Доркас сглатывает, сердце бьется так, что в груди больно, по спине скатывается холодная капля ужаса. — Ты… ради всего святого, Марлин, ты ведь только выбралась с арены… — И я полностью исцелилась, — отрезает Марлин. Она поднимает обе руки вверх, потом опускает их вдоль тела. Ее глаза сверкают, пронзая Доркас без малейшего колебания. — Я здорова физически. Я в здравом уме, не меньше, чем ты или кто угодно другой. Это не причина. И уж точно не та причина, по которой ты не меняешься, верно? — О чем ты говоришь? — сипло спрашивает Доркас. Марлин делает шаг ближе. — Ты знаешь, о чем я. Ты прекрасно знаешь, почему на самом деле не соглашаешься и не даешь мне пойти вместо тебя. Все то же чертово чувство собственной исключительности у вас, Святых, не так ли? У всех. На поверхности вроде бы ты не такая, но в глубине души? Ты ничем не отличаешься от остальных. Доркас застывает, словно скованная, колени подогнулись, каждую мышцу тела свело. Эти слова ударяют, как пощечина. Вдруг становится трудно дышать. Еще труднее, смотреть Марлин в глаза, но взгляд не оторвать. — Точно так же, как все остальные, когда ты чего-то хочешь, ты считаешь это своим, — продолжает Марлин безжалостно. — Присваиваешь, возносишь на пьедестал, и тебе нет дела до того, чем оно является само по себе, важен лишь смысл, который оно имеет для тебя. — Нет, — хрипит Доркас. — Нет, Марлин, это не… — Ты не уважаешь меня, — резко перебивает Марлин. — Ты лгала мне. Все, все это было ложью. И дело не в том, что ты не могла сказать правду, ты слишком боялась. Потому что ты знала меня, у тебя была эта возможность, ведь у меня не было возможности скрываться. Ты видела меня всю, и я позволила тебе это, и ты знала, если бы я узнала правду, я захотела бы всего, чего ты не хотела для меня. Ты сделала все, чтобы у меня не было выбора. Ты решила держать меня в неведении не ради меня, а ради себя. У Доркас щиплет глаза, грудь сжимает. Потому что это правда. Она знает, что это правда. Она знала это с самого первого момента, когда могла завербовать Марлин и не сделала этого под предлогом защиты. Но на самом деле это была ее собственная, эгоистичная жажда: она знала, чего захочет Марлин, и не остановилась. Знала и не пожалела. Знала и все равно сделала по-своему. У нее нет даже роскоши прикинуться невиновной или сделать вид, что не знала, и, может быть, все было бы проще, если бы могла, но она не может. Она это сделала. Она выбрала. И сейчас, несмотря на все и на то, насколько все это извращено, она все равно не выбрала бы иначе. Святая до костей, с врожденным правом, живущая на отчаянной любви. Болеющая этой любовью. Заблудившаяся в ней. Запертая без выхода. — Я знаю, что ты смотрела Игры. Я знаю, что ты смотрела на меня. Я знаю, что ты видела мой боггарт. И, Доркас? Я не она. Я никогда не буду ею. Даже ради тебя, — Марлин делает последний шаг, так близко, что они почти соприкасаются, дыхание смешивается. —Это то, чего ты хочешь? Та, кем ты хочешь, чтобы я была? Хочешь обладать мной? Спрятать где-то, где мягко и безопасно, нежно и надежно? Доркас резко вдыхает, взгляд поднимается, по коже бегут мурашки от ужаса, который вызывают эти слова. Она качает головой: — Нет. Нет, Марлин, я не этого хочу. Я хочу тебя такой, какая ты есть. — Правда? Потому что я не вижу этого. Потому что я родилась и выросла на арене, Доркас. Кто-то умер там и вышел оттуда тем, кем я являюсь сейчас, — шипит Марлин, резко указывая на себя. — Ты разве не понимаешь? Ты делала все, чтобы уберечь меня от войны, включая то, что сама развязала, чтобы меня спасти, но я и есть война. Все, от чего ты хотела меня защитить, уже есть во мне. Это мое, и ты не можешь это у меня забрать. — Это не все, что ты есть, — шепчет Доркас. — Может, и не все, — соглашается Марлин, — но ведь и стилист это не все, чем являешься ты, правда? Мы не можем выбирать, какие части человека любить, Доркас. Для меня это либо все, либо ничего. Меня нужно любить за того монстра, каким я являюсь, ровно так же, как за то, кем я не являюсь. — Я люблю, — выдыхает Доркас, моргая быстро и часто, с комком в горле и слезами в глазах. — Я люблю всю тебя, Марлин. Всю тебя, и еще больше. — Странный у тебя способ это показывать! — взрывается Марлин, голос срывается на крик. — Ты развязала чертову войну ради меня, а я тебя об этом не просила! Ты понимаешь, насколько это тяжело, Доркас?! Ты не можешь просто так возложить это на кого-то! Я теперь должна с этим жить. И хуже всего, что я должна жить, зная, что ты сделала это даже не ради меня, а ради себя! — Да, ладно?! Ты хочешь правду?! Я сделала это ради себя! — взрывается Доркас, размахнув руками, когда зрение мутнеет, а грудь тяжело вздымается. — Это то, что ты хочешь услышать?! Да, я начала войну, чтобы спасти тебя, и да, я лгала тебе, и да, я сделала абсолютно все, чтобы уберечь тебя, даже понимая, что ты захочешь участвовать. Да, все это, потому что я такая чертова эгоистка, такая чертовски самодовольная, такая чертовски безумная от любви к тебе, что не могу вынести мысли о том, чтобы тебя потерять! Между ними звенит тишина, как гул после взрыва, плотное давление звука, которое невозможно разобрать сквозь стук собственного сердца, собственное дыхание, гул земли под ногами. Доркас чувствует себя неустойчиво, ее трясет, потому что в глубине души она знала это всегда — знала, но быть разорванной честностью это совсем другое. Война была ее приоритетом так долго, а потом стала Марлин, и с той же яростью, с какой Доркас отдала себя войне, она отдает себя Марлин. Преданность до саморазрушения. Любовь как токсичные отходы. — Вот оно, — наконец шепчет Марлин. — Вот ты. Да, Доркас, именно это я хочу услышать, потому что я хочу правду. Не прячься от меня. Позволь мне увидеть тебя всю. — Я и сама себя всю не вижу, — хрипит Доркас. — Я не хочу видеть себя всю, потому что часть меня некрасивая. — Ты думаешь, мне есть до этого дело? — спрашивает Марлин. — Если ты вдруг забыла, ты не единственный монстр в этой комнате. Но ты это знала, и все равно утверждала, что любишь меня. — Я не утверждаю. Я знаю. — Ты ведь хочешь того же в ответ? — Да, — признается Доркас, — но я не думаю, что получу это. Марлин удерживает ее взгляд. — Проверь меня. — Я… — Доркас с трудом сглатывает, зажмуривается и отворачивается, полная стыда. — Я не жалею. Я бы сделала все это снова, Марлин, потому что ты жива и ты здесь. И это… это не кажется мне эгоизмом. Я не чувствую, что имею на тебя право. Я не вижу в тебе трофей войны. Я ставлю тебя, твою безопасность, твою жизнь выше всего и всех. Я люблю тебя так сильно, что, кажется, если бы потеряла тебя, я бы сожгла весь мир. — Вот как? — тихо спрашивает Марлин. Доркас тяжело выдыхает, открывает глаза и осторожно смотрит на Марлин. — В войне нет хороших людей, и я точно никогда не пыталась быть одной из них. Я не хороший человек, и я не была полностью хороша с тобой, как бы сильно мне этого ни хотелось, как бы сильно я ни хотела такой быть. И это… это должно, наверное, пугать тебя. Иногда пугает меня. — Не пугает, — шепчет Марлин, медленно поднимая руку, ее пальцы мягко, почти нежно скользят по изгибу шеи Доркас, заставляя ее дыхание сбиться. Голос Марлин тихий, совсем тихий: — Не пугает ни капли. Хочешь знать, почему? Потому что я понимаю. Потому что хуже всего того, что ты сделала, то, что это уже неважно. Я все еще так влюблена в тебя, что иногда думаю: я могла бы убить тебя сама, просто чтобы никто не смог тебя у меня забрать. И думаю, что в худшие моменты я даже хочу этого. Это тебя пугает? — Нет, — выдыхает Доркас, губы приоткрываются, глаза закрываются, она инстинктивно тянется к прикосновению Марлин. Это безумие, чистое безумие, но Доркас думает, что позволила бы, думает, что ей бы даже понравилось. — Я же говорила тебе, я люблю жестко. — Но это ведь не может продолжаться, — бормочет Марлин, и ее рука опускается, почти вырывая из Доркас стон от потери. Глаза Доркас распахиваются, Марлин смотрит на нее хмуро. — Мы не можем так. Это не работает. Мы так не можем. — Марлин, — шепчет Доркас, теперь умоляюще, с болью. Марлин сглатывает. — Я могу простить тебе то, что ты сделала, потому что сама поступила бы так же. И… и я знаю, что это было сделано из любви, а не из злобы. Но ты должна уважать меня и мои решения, если у нас хоть что-то получится. — Она машет рукой между ними. — Если у нас хоть что-то получится, это должно быть взаимное уважение и больше никакой лжи. Мы делаем это вместе. Я хочу это делать. И, несмотря ни на что, я хочу делать это с тобой. — Ты не будешь в безопасности, — хрипит Доркас. — И ты не будешь, — отвечает Марлин. — Ты и раньше не была. Ты не будешь и на этой миссии. Дай мне одну причину — вескую, не эгоистичную, — почему я должна быть той, кто остается. Доркас облизывает сухие губы, мысли скачут. Она задерживает дыхание на миг, потом выдыхает и хрипло произносит: — У тебя есть семья. У тебя есть Корделия, Райкер и Максимус. Ты… ты идешь дальше этой войны. Независимо от того, создана ты для нее или нет, ты существуешь вне ее. Ты существуешь после нее. Ты существуешь для большего, чем война. — Думаешь, ты нет? — спрашивает Марлин. — Я не помню, чтобы когда-то существовала, — признается Доркас, моргая, чтобы прогнать жжение в глазах. — Не до тебя. Понимаешь? Ты должна пройти через эту войну. Мне это нужно. И многим другим это нужно. Людям нужна ты, Марлин. А я? Никому не нужна я. — Нужна, — отвечает Марлин почти нежно. — Ты мне нужна. Доркас снова пытается отвести взгляд, но не может — глаза горят, слезы уже готовы хлынуть. Тогда Марлин берет ее за подбородок, наклоняется ближе и прижимает лоб к ее лбу. Доркас зажмуривается, чувствуя, как слезы жгут кожу, как большой палец Марлин осторожно стирает одну из влажных дорожек. — Ты мне нужна, и я прошу тебя поставить на первое место нас. Не только меня, а нас, — шепчет Марлин. Она целует Доркас быстро, мягко и так любяще. В ее дрожащих пальцах, в неровном дыхании слышна та же отчаянность, что сжимает Доркас изнутри. — Поменяйся со мной. Пожалуйста. — Это ультиматум? — хрипит Доркас. — По крайней мере я даю тебе выбор, — отвечает Марлин. — Думаю, я бы предпочла, чтобы ты убила меня, — признается Доркас, и слова срываются в жалобный всхлип, сердце болезненно сжимается. Марлин срывается на дрожащий смешок: — Честно говоря, это можно устроить. — Сделай так, чтобы было больно, — бормочет Доркас. — Нет, ради тебя я была бы такой нежной, — шепчет Марлин, горячее дрожащее дыхание обжигает челюсть Доркас, а ее губы следуют за ним, медленно и сладко. — Поменяйся со мной. Доркас резко втягивает воздух и задерживает дыхание, хватается за ткань рубашки Марлин, пальцы вцепляются в нее. Она стоит на краю, дрожит, эгоистичная в стольких отношениях, эгоистичная настолько, что понимает: отказ защитит Марлин, но отнимет ее у самой Доркас; и все же она хочет ее так отчаянно, что готова рискнуть, лишь бы удержать. Она висит в равновесии, качаясь туда-сюда, одинаково отчаянная в обоих направлениях, раздираемая изнутри, сотканная из войны не меньше, чем та женщина, что к ней прикасается. Ситуация невозможная, но решение уже дано. Марлин сказала это. Марлин права: они не могут так продолжать, не выдержат этой войны, если все останется, как есть — не вместе. А Доркас хочет пройти ее вместе, обеим выжить. Она начала эту войну ради Марлин, и закончить ее хочет рядом с ней. Она не хочет сжигать мир. Она хочет сделать правильно. В войне нет хороших людей, но есть те, кто пытается ими быть. И Доркас не о той войне думает, что их ждет, а о той, что живет в обеих и никогда не будет выиграна. Именно поэтому она притягивает Марлин к себе, обнимает крепко и шепчет: — Хорошо. Марлин замирает у нее в объятиях, затем отстраняется и ловит ее взгляд, изучая. — Хорошо? Мы поменяемся? — Поменяемся, — подтверждает Доркас, с трудом сглатывая. Она аккуратно снимает кольцо — кольцо Марлин — со своего пальца и надевает его на большой палец Марлин, не отводя взгляда. — Поменяемся. Но ты должна пообещать, что вернешься. Обещаешь? — Обещаю, — тут же, яростно клянется Марлин и целует ее, берет лицо в ладони и целует так, словно одного этого достаточно, чтобы обещание никогда не было нарушено. Война внутри продолжается, и все же вот они, пытаются ради мира. ~•~ Лили закидывает рюкзак на плечи, позволяя взгляду скользнуть по бурлящей активности подземной станции. Губы ее чуть поднимаются в улыбке при виде Сибиллы и Кингсли, крепко обнимающихся на прощание. Чуть правее Регулус стоит с Эффи и Монти, разговаривает с Римусом, который слабо улыбается, когда Монти протягивает руку и сжимает его плечо. Еще левее Доркас стоит в кругу с Минервой, Поппи и… Марлин, что удивительно. Лили какое-то время наблюдает за ними, признаваясь себе в любопытстве к этой динамике. Марлин выглядит немного неловко рядом с Минервой, что понятно. Лили считает похвальным, что Марлин ни разу не попыталась убить Минерву, ведь несмотря на ее истинную лояльность, та до последнего отлично исполняла свои обязанности как Главная Распорядительница Игр, пока не перестала. Один верный поступок в конце не может стереть всех прошлых. Доркас смогла простить ее, и простила, но Марлин имеет полное право не хотеть этого делать. И Лили уважает ту выдержку, что Марлин проявляет, находясь рядом с Минервой и не срываясь. В каком-то смысле Лили понимает. Она сама сорвалась на Дамблдора, когда узнала, что он лгал о Римусе. Планировала застрелить его. Сделала бы это, если бы Кингсли не встал между ними. Она никогда не простит того человека и никогда больше не станет оружием, которое он выковал из нее. Все, что она делает теперь, — все это строится не на отсутствии любви, а на ее основании. Это новое. Лили до сих пор привыкает. Просто эта сумасшедшая мысль, что она не пуста, не безразлична, любима, что на самом деле она переполнена заботой, переполнена любовью. Черт, до чего же страшно понимать, скольких людей она любит, скольким позволяет приблизиться. Когда-то это было ей привычно. Шесть лет назад она любила ярко и без страха. Билась за эту любовь, и потеряла слишком многое. Потеряла и себя, но теперь понемногу возвращает. Медленно, но верно возвращает хоть какую-то часть. Прежде всего себя. Лили слышит цоканье каблуков, и губы ее снова чуть изгибаются. Она узнает этот звук. Она всегда слышит, как идет Мэри, и в последние дни она всегда прислушивается именно к этому звуку. — Ты же будешь осторожна? — Беспокоишься обо мне, Мэри? — спрашивает Лили, оборачиваясь, улыбка расползается шире. Мэри, как всегда, выглядит не впечатленной. — Больше волнуюсь о твоей привычке делать безумные вещи. Я слышала, это миссия скрытная. Ты не похожа на человека, который умеет быть тихим. Все в тебе громко. — Там, где-то прячется комплимент, — замечает Лили, и губы Мэри чуть дергаются. — Но, если тебе нужно знать, я вообще-то умею быть тихой. Иногда. — Когда твой рот занят чем-то другим, ты имеешь в виду? — Хотела бы ты знать? — Не больше, чем ты хотела бы, чтобы я узнала, — спокойно отвечает Мэри. Лили поджимает губы. — Ну, это само собой. Ты сказала «не больше». Может, тогда хотя бы столько же? — Хватит флиртовать, — одергивает Мэри. У нее «учительский» голос — едва на грани выговора, немного строгий. Лили сама по себе это не особо возбуждает, но Мэри придает ему особый оттенок, когда говорит именно с Лили, и в нем, помимо легкого снисхождения, еще и теплая усталость, а вот это Лили заводит. О, Господи, до чего заводит. — Я серьезно, Лили. Это… я знаю, что будет опасно. — А вот теперь ты и вправду звучишь, как будто волнуешься, — тихо замечает Лили. Мэри вздыхает и бормочет: — Бингли будет грустно, если ты умрешь. — Ах вот как, Бингли будет, значит, да? — поддразнивает Лили, хотя прекрасно знает, что это чистая правда. Бинг-Бинг — ее маленький дружок, почти соратник в мелких шалостях. Они вечно шушукаются и хихикают, доводя Мэри до подозрительного прищура, за которым та прячет улыбку в уголках губ. Бингли то и дело подкидывает Лили прозрачные намеки, как завоевать расположение его сестры, потому что уверен, что старшей сестре нужен крутой партнер. И это, в общем-то, мило. Лили вовсе не требуется помощь, но она принимает его советы с легкостью. Ведь Бингли обожает Мэри, и после того, как они потеряли родителей, они стали невероятно близки. Мэри ни разу не говорила прямо, что они с братом единое целое, но в этом и нет нужды. Лили прекрасно понимает, что Мэри растит младшего брата, и это ничуть ее не отталкивает. Наоборот, словно мотылька к огню, ее тянет к ним еще сильнее. Ничего не поделаешь. В их связи есть нечто особенное. Бингли веселый мальчишка, добрый, но и с тяжелым грузом за плечами. Он пережил травму: потерял родителей, видел, как сестра убивает людей, а теперь застрял в подземном бункере, который никогда не станет домом. Лили видела его мрачным, злым на Мэри, срывающимся на нее. Слышала, как он выкрикивает в ее адрес обидные слова, те самые, что слетают с уст подростков, злых на весь мир, а потому ранящих тех, кто ближе всех. Видела и лицо Мэри — уставшее, напряженное, все более каменное с каждой его фразой, пока та не попросила Лили уйти сухим голосом, с дрожью в руках. И Лили ушла. А в следующий раз, когда они встретились, все будто стерлось. Она-то знает, что это такое — ссоры с братом, а потом любовь, которая все равно остается. Мэри и Бингли это маленькая, поломанная семья, но они стараются, и Лили невозможно оторваться от этого зрелища: любви, что держит их вместе, несмотря ни на что. Может, эгоистично, но ей самой отчаянно хочется оказаться внутри этого круга. Все, чего она желает, это быть рядом. Их словно тянет к себе собственной гравитацией, и Лили готова без сопротивления отдаться этому притяжению. Мэри пускает ее внутрь, и делает это с первой же встречи. Всего-то прошло три дня, а Лили уже успела побывать у них несколько раз. Когда она не с Римусом, значит, с Мэри и Бингли. Забавно, но вместе они почти ничего не делают. Мэри иногда рисует, Лили и Бингли складывают из бумаги мячики, делают импровизированные ворота из ладоней, визжат и смеются, когда попадают. Иногда болтают о глупостях — например, что лучше: принять ванну с рисом или с пудингом (идея, разумеется, принадлежит гению Бингли). Иногда обходят стороной тяжелые темы — войну, смерть — ради него, а может, и ради себя самих. А в остальное время просто проводят часы вместе, ничего особенного не делая. И это, пожалуй, самое любимое занятие Лили. Когда она думает о том, чего хочет, в голове всегда именно это. И раз уж она учится позволять себе хотеть и получать то, чего хочет, то ее ноги все чаще сами несут ее к ним. Лишь однажды случилось, что Бингли был с друзьями, когда Лили пришла — вчера. Естественно, в голову ей первым делом пришел секс, но Мэри пресекла все фантазии. Впустила, конечно, но усадила на кровать Бингли через всю комнату и велела сидеть там. Лили подчинилась. О сексе они не говорили. Ну, почти. Разговор зашел о нем, но не между ними, а скорее об их прошлом. Оказалось, Мэри не из тех, кто занимается сексом «просто так», как Лили. Она не против, если кто-то выбирает легкие связи, но сама не может, если для партнера это не значит того же, что и для нее. Все, что она видела у Лили раньше, это то, что секс ничего для нее не значит, равно как и люди, с которыми он у нее был. Так Лили это показывала, и так ей было удобно. Лили узнала, что у Мэри когда-то был роман с Сириусом Блэком (что, конечно, показалось ей ироничным, и первой же мыслью было обсудить это с Римусом, который, к ее восторгу, уже знал и считал всю эту «чехарду партнеров» до смешного забавной). Но тогда для Мэри все было по-настоящему новым и особенным, и могло бы перерасти во что-то большее, если бы судьба не вырвала это у них из рук. Мэри пришлось смотреть, как это угасает и рушится не по их вине. С тех пор секс и отношения она бережет, относится к ним серьезно. Для нее важно контролировать, участвовать в равной мере, обмениваться чувствами на равных. И потому она оттолкнула Лили вначале, ведь Лили не могла ей этого дать. И Лили это уважает. Правда. Но теперь, раз зашла речь, возникает естественный вопрос: не могла тогда, а может ли теперь? Мэри напрямую не спросила, только ходила вокруг да около, а Лили так хотелось сказать правду. Что она не знает, сможет ли, совсем не уверена, как это вообще делается… но очень, очень хочет попробовать. Достаточно ли одного этого желания? Лили не знала. Не сказала, не решилась. Перевела разговор в другую сторону. И в итоге все вышло хорошо. Сексом они не занимались, зато смеялись до слез. Мэри нарисовала Лили красивый рисунок. Лили узнала, что Мэри начала переход еще до рождения Бингли и взяла имя в честь бабушки, ушедшей несколькими годами ранее. А Мэри с улыбкой слушала, как Лили рассказывала истории о Петунье. Лили, в свою очередь, выпросила у нее карандаш и альбом, чтобы оставить послание: «Лили Эванс здесь была». Банально, но Мэри рассмеялась, и черт с ним, с отсутствием оригинальности. В любом случае, с тех пор Лили Мэри не видела — день выдался суматошный из-за предстоящих заданий и всего прочего. И вот теперь Мэри говорит так, будто только Бингли будет грустить, если Лили погибнет. Ну уж нет, Лили ни на секунду в это не верит. Мэри, кажется, тоже понимает это, закатывает глаза и сдается: — Ладно, ну, я бы тоже немного расстроилась, если бы было некому составлять Бингли компанию. — А тебе? — с усмешкой спрашивает Лили. — Ты бы хоть чуть-чуть расстроилась, если бы было некому составлять компанию тебе? — Может быть, — губы Мэри трогаются в улыбке. Лили фыркает: — Ну, в таком случае, я прослежу, чтобы вернуться целой. Не могу же я оставить тебя в разочаровании. — Ты меня разочаровываешь каждый день. Практически каждый раз, когда открываешь рот. — А что я могу поделать, если ты никак не займешь мой рот чем-нибудь другим? Современные проблемы — вечные решения. — Ну, сама напросилась, да? — криво усмехается Мэри. — Ага, — поддразнивает Лили. Мэри качает головой, и улыбка расползается по ее лицу — та самая, что каждый раз перехватывает у Лили дыхание. — Только не зазнавайся, но я бы расстроилась. Правда. — Я буду осторожна, Мэри, — тихо отвечает Лили, уже без шуток, и какое-то напряжение, о существовании которого она даже не подозревала, словно сходит с Мэри: плечи опускаются, и у Лили сжимается сердце. Она почти забыла, что забота и любовь, это улица с двусторонним движением. Как же хорошо снова позволять людям значить для нее что-то. И так же хорошо самой значить для кого-то. — Спасибо, — шепчет Мэри и делает шаг вперед, так близко, что Лили резко вдыхает и замирает. Мэри бережно ладонью касается ее щеки и склоняется, чтобы коснуться губами ее кожи. Легкий, мимолетный поцелуй в щеку обжигает Лили насквозь. Ее так тянет поднять лицо, чтобы найти большего, или обнять Мэри, притянуть к себе, удержать, но этот миг слишком хрупкий, и Лили страшно его спугнуть. Она хочет оставить все именно так. — Увидимся, когда ты вернешься, — говорит Мэри, отстраняясь, и уголки ее губ вновь поднимаются, пока Лили смотрит на нее с приоткрытым ртом, наверняка похожая на дурочку на грани обморока, потому что за последние пять секунд она напрочь забыла, как дышать. Проходит несколько мгновений, и Лили резко откашливается, кивает: — Да. Точно. Ты… сделаешь это. Увидишь меня. Это случится. Ты… да. — Все в порядке? — Да. Это было… приятно. То, что ты сделала. Мне понравилось. — Я заметила, — смеется Мэри. Она тянется и легко проводит пальцами по руке Лили, потом лениво цепляет мизинец и безымянный, чуть раскачивая их, почти играючи. — Знаешь, твоя репутация… Все тут ошибаются насчет тебя. И я тоже. Ты нежная. Сплошная зефиринка. — Люди редко бывают чем-то одним, — замечает Лили. Глаза Мэри сверкают будто осколки вулканических камней в отблеске лавы или просто отражение волос Лили в ее взгляде. — О, и еще она мудрая. — И с каждым днем мудрее, — парирует Лили, блеснув улыбкой. — Пора выдвигаться! — окликает Кингсли. Улыбка Лили гаснет. — А, это мой сигнал. Слушай, попрощайся вместо меня с Бингли, ладно? И передай, что я скоро его увижу. — Хорошо, — Мэри на секунду сжимает ее пальцы, потом отпускает и отступает назад. — Береги себя. — Ты тоже, — отвечает Лили и заставляет себя уйти. Разворачивается к Римусу, который только что отстранился от объятий с Эффи. Та тут же сжимает руку Лили в ободряющем жесте. Регулус кивает ей, но молчит. Монти велит им с Римусом быть осторожнее и возвращаться целыми, и на этом все. Лили и Римус вместе идут к поезду, обменявшись долгим взглядом, в котором и слов не нужно: они — команда. Делают это вместе. Они сядут в этот поезд вместе и… — Римус! — На зов они синхронно оборачиваются и видят, как Регулус догоняет их бегом, немного напряженный. Остановившись, он только раскрывает и закрывает рот, нахмурив брови. Римус тяжело вздыхает: — Я знаю, Регулус. Все в порядке. — Просто… позволь мне сказать. Мне нужно это сказать. — Регулус глубоко вдыхает и встречает взгляд Римуса твердым блеском в глазах. Сейчас он выглядит не потерянным мальчишкой, не знающим, что делать, а человеком, которому есть что сказать, и это действительно стоит услышать. — Мы оба говорили, что предпочли бы видеть здесь их, а не нас. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты занял их место. Когда они вернутся, ты должен быть вместе с ними. Лицо Римуса смягчается, он слабо усмехается: — Ладно, это было мило, Регулус. Что, снова обнимемся? Иди сюд… Регулус разворачивается и уходит. Взгляд Римуса становится таким нежным. Он бросает на Лили улыбку, и она едва сдерживает смешок, прежде чем они вдвоем направляются к поезду. Он идет первым, она следом. Лили быстро оборачивается, чтобы увидеть Мэри рядом с Эффи, Монти и Регулусом. Их взгляды встречаются, Лили улыбается, и тут же отворачивается. Кингсли уже в вагоне. Он указывает на свободное место рядом, и Римус садится, сразу раскладывая чертежи Азкабана. Он продолжает коситься на них, пока Кингсли не разворачивает лист так, чтобы они могли изучать его вдвоем. Лили садится напротив, закидывает ноги Римусу на колени, откидывается лениво назад и всерьез подумывает вздремнуть. Через мгновение по проходу стучат сапоги, двери захлопываются, поезд дергается и трогается в тот же миг, когда кто-то падает на сиденье рядом с Лили. Она инстинктивно поднимает глаза, готовая улыбнуться Доркас, и ее улыбка тут же гаснет: напротив сидит Марлин МакКиннон, сверля ее злым взглядом. — В последний момент планы изменились, — осторожно объясняет Кингсли, когда Лили резко поворачивается к нему. И видно, что он едва сдерживает гримасу. — Доркас в итоге отказалась, сказала, что Дамблдор разрешил Марлин пойти вместо нее. Лили сразу понимает, что это неправда. Но если Доркас в чем и сильна, так это в умении убеждать, когда нужно. Очень уж она в этом искусна. Лили бросает взгляд на Римуса, тот приподнимает брови и чуть склоняет голову набок. Лили задерживает его взгляд на секунду, а потом переводит глаза на Марлин. — У тебя с этим какие-то проблемы? — спрашивает Марлин, скрестив руки и сжав челюсти. В каждом ее движении, во всем ее облике написано, что проблема есть. И имя этой проблемы — Лили. — Нет, это… замечательно, — бормочет Лили, сдерживая стон, и опускает голову на спинку сиденья. Римус мягко сжимает ее лодыжку, и Лили закрывает глаза. — Просто чудесно. ~•~ — Миссия — забрать Джеймса Поттера… — Это же настоящее позорище… — …и привести его сюда… — Мы не хотим его… — …ничего иного, как шавка Святыни… — Регулус, — низко говорит Рабастан, — не надо. — Регулус надо, — ликует Барти. — Это твой жених, о котором тут говорят. Вломи им! Защищай своего человека! — О, да хватит. Регулус, боже, боже, боже… — послышался поспешный скрип стула; Барти уже вскакивает вслед за ним, а Рабастан встает настороженно. — Это ничего не решит. Только усугубит… — С кем мы вообще будем драться? — интересуется Родольфус, догоняя их у стола, за которым болтает Алекто. Он моргает, видя, как Рабастан на него смотрит. — Что такое? — Никто ни с кем не собирается драться. — Ты уверен? Судя по лицу Регулуса, будет чудо, если он ни с кем не расправится. — Да, это его «я-готов-тебя-убить» лицо, — соглашается Барти. — Никто никого убивать не будет! — взрывается Рабастан. — Да мы можем. Мы уже делали. Мы способны, — настаивает Родольфус. — У вас у всех нет ни малейшего чувства меры, — скрипит Рабастан, когда Регулус мгновенно прорывается через столы: он хватает кресло, в котором сидел один мужчина, цепляется за спинку, второй рукой вцепляется в волосы и с силой тянет голову вниз, ударяя лицо о стол. — Что за херня?! — восклицает мужчина, руки слетают к залитому кровью носу. — Что… — Эй! — Что за хрень?! Регулус хватает его за волосы и смотрит свысока, пока вокруг воцаряется гробовая тишина. — Я хочу, чтобы вам всем было предельно ясно, — он повышает голос так, что люди замирают, настороженные, — Джеймс не является ничьей шавка. И если кто-нибудь осмелится говорить о нем плохо, если кто-то хоть подышит в его сторону неправильно, когда он придет, я клянусь, я сверну вам шею. — Регулус, дорогой, не убивай никого, — кричит Эффи, бросаясь к ним с широко раскрытыми глазами; Монти поспешно следует за ней, Мэри уже на подходе. — Ты не можешь этого сделать. Это только ухудшит положение Джеймса и твое. Регулус делает паузу. Вздыхает. — Ладно, первоначальное заявление отменяю. Тебе повезло, что мать Джеймса только что спасла тебе жизнь. Пусть это на секунду осядет в голове. — Он резко дергает мужчину за волосы, тот кривится, стиснув зубы. — Хорошо, я уточню. Я не сверну тебе шею, ладно, но я буду бить тебе лицо каждый раз, когда ты его оскорбишь, пока твоя собственная мать не захочет смотреть на тебя. Либо ты научишься держать рот на замке, либо получишь черепно-мозговую травму, и, честно говоря, мне все равно, что произойдет первым. Мужчина смотрит на него сквозь струи крови из носа. — Никто не боится тебя или твоего… — Жениха, — холодно поправляет Регулус и снова вбивает его лицо в стол. — О, осторожнее с этим словом. Он на это очень болезненно реагирует, — подхватывает Барти, наслаждаясь зрелищем так, будто это лучшее развлечение на свете. — Регулус, перестань, — твердо произносит Рабастан. — Нет, продолжайте, это же чертовски весело, — объявляет Барти. — Знаешь что? Иди на хуй! — рявкает мужчина, пытаясь выползти из кресла; Регулус тут же наносит ему удар в коленное сухожилие, и тот с ужасом падает лицом на стол (снова), руку ему выворачивают за спину и держат в этом положении. Родольфус щелкает языком. — Он тебе прямо сказал, что у него жених, ты что намеков не понимаешь? Да, он, он сумасшедший, жаль, что он занят, но никто не любит ревнивцев. — Черт, — захлебывается мужчина. Остальные присутствующие в ужасе и растерянности, они никогда не видели такой жестокости у себя дома. — Он предал… — Джеймс никого не предавал, — шипит Регулус. — Он самый верный человек на планете, и вы его не знаете. Хотелось бы посмотреть, как вы бы себя повели на его месте. Вот вам пример. Ты скажешь «прости» прямо сейчас, или я сломаю что-то действительно важное для тебя. Понял? Говори. Мужчина бьется и плюет: — Идите к черту, я… Регулус дергает за руку, что-то ломается. Мужчина завывает, люди вскрикивают и пытаются подбежать, а он кричит, рыдая: — Простите! Простите! Ладно, простите! — Не очень-то ты с этим справляешься, да? — рявкает Регулус, и тут его оттаскивают Рабастан и Мэри; все кричат одновременно, пока мужчина валится на пол, рыдая. Неудивительно, что Регулус в итоге попадает в одиночку. ~•~ — Отойди, — бурчит Аберфорт, уставившись на стражника у двери. — Я пришел за этим мальчишкой. — Э-э… — смущенно отвечает тот. — Сэр, он… он нарушил правило… — Я решил, что ему уже достаточно наказания. Так что отойди. — Он уже час здесь. За нападение положено… — начинает стражник. Аберфорт хмурится. — Я похож на того, кому это важно? Не заставляй меня звать Альбуса, ты же знаешь, того самого, кто тут всем распоряжается и который, к слову, мой брат. Помнишь его? Стражник молча отходит в сторону. Аберфорт идет по пустынному коридору. Комнат здесь немного и ими редко пользуются, но, видимо, этот чертов мальчишка потерял голову и напал на кого-то, так что он тут. Это не совсем его дело, но Юфимия умоляла помочь и чуть не сошла с ума; лучше пресечь это, пока не началось. Да и Аберфорту самому не по душе, что парень сидит в одиночке. Он в основном неплохой мальчик. Есть у него проблемы, да, и он может быть жесток, но Аберфорт сам в молодости был таким же. И он ведь не врал, разве это не наказание уже само по себе? Дверь открывается, Регулус сидит на полу и выглядит совершенно спокойным. — Встань, — говорит Аберфорт. — Это было быстро, — тихо отвечает Регулус и встает. Он удивительно спокоен, расслаблен. — Наслаждаешься одиночеством? — сухо интересуется Аберфорт. Регулус пожимает плечами. —Честно? Немного. Мне нравится тишина. — Ты — одиночка, — бормочет Аберфорт, качая головой и закрывая за ним дверь. Он понимает, что некоторым нравится быть одному; Аберфорту самому всегда нравилось ухватиться за уединение, и это становится проблемой только тогда, когда оно переходит в одиночество. — Вы скажете мне, что это было глупо? — спрашивает Регулус. — Я похож на твоего отца, мальчик? — Вовсе нет, отнюдь не похожи. — Именно. И не моя задача тебе читать морали. Я догадываюсь, что ты сам знаешь, что это было глупо. — Нет, — возражает Регулус, — мне казалось, это было оправданно. Они идут по коридору, и Аберфорт смотрит на него ровно. — Ты сломал этому человеку плечо в трех местах. — Я сказал ему: либо извиняешься, либо я сломаю что-то, что для тебя важно. Он не послушался, и это не моя вина, — отрезает Регулус, лишь чуть приподняв бровь. После паузы Аберфорт ворчит: — Не скажу, что у тебя нет логики. — Я сделаю это снова, если кто-то еще не послушается. — Вряд ли это станет проблемой. Слухи у нас разносятся быстро, и теперь никто даже вслух не станет упоминать Джеймса Поттера. Можно сказать, что ему обеспечена безопасность, если он доберется сюда. Благодаря тебе. Губы Регулуса дергаются, и он говорит: — Эффи вас прислала? — Ага. — Понятно. — Кроме того, — добавляет Аберфорт, — ты все равно долго бы не задержался. Альбус держит тебя наготове для трансляции. — Я знаю. — Удивлен, что ты вызвался добровольно. Это не похоже на тебя. — Вы меня не знаете. — Мальчишка, я видел, как ты рос. Я многое подметил и точно знаю, что в этом не ошибаюсь. — Я… — Регулус кривится, потом резко выдыхает. — Я бы предпочел быть там. Я хочу сам их спасать, но… но я могу спасти их только отсюда. Это должен быть я. Я знаю это. Это все, что я могу для них сделать, и даже если я это ненавижу, я сделаю это ради них. Я сделаю все, что потребуется. — Как я сказал, — ворчит Аберфорт, — можно идти до упора и так никуда и не прийти. Регулус хмурится на него. — Тогда я пойду дальше. Будто в зеркало смотреть. — Ладно, мальчишка, иди, — отвечает Аберфорт, ведя его мимо стражника, тяжело вздыхая, отворачиваясь и качая головой. Глупо, но какая-то часть Аберфорта глубоко внутри надеется, что зеркало все же разобьется, и мальчишка сумеет куда-то дойти. Было бы неплохо, если бы хоть один из них сумел. ~•~ Помона Стебль — жизнерадостная, энергичная женщина с широкой улыбкой и еще более широкой коллекцией вин, о которой Лили знает только потому, что именно в винном погребе под ее домом приходится скрываться их группе. К счастью, он соединен с гаражом сбоку дома, чуть ниже, так что в сам дом заходить не нужно. Лучше не рисковать тем, что их заметят соседи, а в условиях войны все вокруг параноики. Лили понимает, что Помона идет на огромный риск. Погреб, впрочем, не так уж и плох. Там стоят четыре раскладушки, каждая с подушкой и одеялом. Помона регулярно приносит им еду и проверяет, как они. Правда, угрожает проткнуть кого-нибудь шампуром, если тронут ее коллекцию, и клянется, что знает каждую бутылку, все они запечатаны, и она без колебаний сдаст их Святыне, если узнает, что хоть одна пропала. Лили больше всего на свете хотелось бы стянуть бутылочку-другую и напиться вдребезги, Римус вздыхая признается в том же, но оба быстро подавляют искушение. Зато Марлин ведет себя так, словно этот погреб — это ее личный ад. Она ясно дает понять, что ненавидит это место. Впрочем, кажется, она ненавидит все вокруг. Особенно Лили. И честно говоря, Лили никогда бы не призналась, но это немного задевает. Ведь Лили так отчаянно боролась за ее жизнь. Может, звучит наивно, но она чувствует к ней что-то… связь, что ли. Под ее руками билось остановившееся сердце Марлин, она дышала в ее рот, когда та перестала дышать. Разве после этого Лили не должна к ней испытывать что-то? Она испытывает. Заботится о Марлин, непостижимо, но это так. И не только потому, что Доркас ее любит. Лили заботится о Марлин так же, как обо всех, ради кого она когда-то встала стеной между смертью и жизнью. Она не божественное вмешательство; она просто женщина, которая делает все, что может. И сделала, что могла. И гордится этим. Она смотрит на Марлин, и гордится, до чертиков гордится тем, что та жива. Лили смотрит на Марлин часто. И не понимает, почему Доркас решила, что Марлин нужно защищать. По правде говоря, Марлин вполне способна защитить себя сама. Она почти всегда молчалива, но ее тишина остра, как лезвие, готовое в любую секунду пустить кровь. От нее будто инстинктивно хочется держаться подальше, и, видимо, Марлин это нравится. И, наверное, она ненавидит это так же сильно. Лили понимает, почему Марлин ее не любит. Или думает, что понимает. Все упирается в Доркас, правда? Между ними только она. Лили подтверждает это для себя уже в первую ночь, когда ловит взглядом кольцо на пальце Марлин, и та мгновенно сжимает руку в кулак, пряча большой палец, будто Лили собирается снова его забрать. В ответ Лили получает взгляд, за которым ясно, что стоит ей только попробовать, и она получит в лицо. Лили тут же отводит глаза и даже не думает пытаться. Она не знает, как объяснить это. Да и как объяснить? То, что было у нее и Доркас. И что есть. И чего не было. И что всегда останется. Лили и Доркас были лишь возможностью, садом, где не выросло ничего, кроме семян. Это больно, конечно, но Лили ни на что бы это не променяла. Ей нравится, как все закончилось. Ей спокойно с этим. Лили иногда хочется усадить Марлин и рассказать ей о Мэри. О том, что чувствует рядом с ней. О том, что это совсем не то, что было с Доркас. О том, что Доркас никогда не была той, с кем Лили по-настоящему хотела попробовать, а с Мэри ей так отчаянно хочется, что она сходит с ума. Может, Марлин смогла бы дать совет, как пережить такую перемену, как научиться жить с ней, потому что у нее самой это получается, не так ли? Лили видит в ней женщину, которая держит удар, продолжает идти дальше и носит свои синяки, как украшения. Но поговорить с Марлин практически невозможно. Она почти всегда держится в стороне, не отходя далеко от своей койки, которую оттащила в дальний угол, подальше и от полок с вином, и от остальных. Она почти не вступает в разговоры и не высказывает мнений, когда Кингсли обсуждает план, просто внимательно смотрит на чертежи и слушает каждое слово. Так или иначе, вторая ночь проходит почти так же, как первая: они ждут вестей о трансляции Джеймса, следят за сигналом, проверяют запасы и вновь и вновь прокручивают план, пока глаза не начинают слипаться. К этому моменту Лили просто стискивает зубы от этого напряженного ожидания. Хочется уже покончить с этим. Все расходятся, когда вечер перетекает в ночь. Все желают друг другу спокойной ночи, даже Марлин, хотя ее «спокойной ночи» больше похоже на ворчание, как всегда. Лили в ответ получает еще один колючий взгляд, и, честно говоря, она начинает привыкать к этому. Может, у Марлин просто такое лицо. Перед сном Лили толкает плечо Кингсли, треплет волосы Римуса и мягко отталкивает его голову в сторону, а потом целует в лоб, и сама укладывается на ночь. Но сон так и не приходит. Она не может заснуть, правда. Она закрывает глаза и тонет в маленьких фантазиях о том, как улыбнется Бингли, когда она вернется, и о том, как улыбнется Мэри, пусть и постарается скрыть это. Дыхание Римуса постепенно выравнивается, вскоре к нему присоединяется и дыхание Кингсли. Лили слушает эти звуки, впадает в дремоту, ни во сне, ни наяву. А потом вдруг выныривает. Глаза Лили распахиваются, когда к ней возвращается осознанность глубокой ночью, мозг медленно догоняет то, что вырвало ее из цепких лап сна. Шорох. Скрип подошвы о пол в другой части погреба. Такой тихий, что спящий его бы не услышал. Осторожно Лили приподнимается на локте, затем сползает с раскладушки и идет на звук. Она обходит винные стеллажи, поворачивает за стойку, и замирает, увидев Марлин. С бутылкой вина в руках. Просто стоящую и глядящую на нее. Лили переводит взгляд с бутылки на лицо Марлин. В темноте не все можно рассмотреть, но даже так Лили замечает, что Марлин напряжена. Именно в этот миг Лили вспоминает, что рассказывала Молли о том, что случилось на арене: Эли Затиш мучился от ломки, и Марлин сказала, что знает, каково это, ясно дав понять, что она когда-то бросила. А, вот почему Марлин ненавидит это место. Логично. Она буквально окружена искушением со всех сторон и проявляет невероятную силу воли, чтобы не поддаться, особенно после всего, через что недавно прошла. Лили думает. Что будь она на ее месте, злилась бы постоянно. — Это была вторая мысль, которая пришла ко мне в голову, когда я очнулась в лазарете, — тихо говорит Марлин, и Лили ничуть не удивляется, что та знает о ее присутствии. Как бывший Победитель, наставница и дважды трибут, она всегда настороже. — Первой была Доркас. А сразу после — «черт, как же я хочу выпить прямо сейчас». — Ну, тебя только что подстрелили, так что… — Лили прочищает горло и делает шаг ближе. — Тут тебя трудно винить. — Это глушит боль. Наружную, внутреннюю, физическую, душевную, любую. Но… все равно не помогает. Она остается, — бормочет Марлин. — Не уходит. Казалось бы, я это знаю, и все равно, стоит всему в мире начать болеть, и первое, чего я хочу, это выпить. И до сих пор хочу. — Да, это… это и есть зависимость, — отвечает Лили. Марлин крутит бутылку в руках, задумчиво гудит: — У тебя бывало что-то подобное? Я про зависимость. — Мы все зависимы, Марлин. Просто одни от вещей более разрушительных, чем другие, — Лили пожимает плечами и подходит ближе, внимательно глядя на ее лицо в профиль. — Я зависима от сигарет, убиваю свои легкие, вот тебе и пример. Думаю, я зависима от горя, и это куда хуже. От него нельзя отказаться сразу и навсегда, но я все время борюсь. — Борьба никогда не кончается. Можно бросить, но бороться — нет. — Но это борьба, которую стоит вести, правда? — Да, — мягко отвечает Марлин. — Но иногда устаешь. — Вот тогда и позволяешь кому-то помочь, — так же тихо говорит Лили, останавливается рядом и протягивает руки. — Не обязательно бороться одной. В этом и есть сила. Отдай мне вино, Марлин. Повисает долгая пауза, и тогда Марлин резко выдыхает, движения ее рук угловаты, когда она ставит бутылку в ладони Лили. Пальцы дрожат, пока скользят прочь. — Я не собиралась ее пить, — резко бросает Марлин. — Ладно, — отвечает Лили. — Я не собиралась, — огрызается Марлин, отворачиваясь, и вот он — ее взгляд, колючий, как всегда. — Ладно, — повторяет Лили, просто кивает и возвращает бутылку на полку. — Я тебе верю. — Я возвращаюсь спать, — бурчит Марлин, резко разворачивается и уходит. Лили тоже поворачивается к своей раскладушке, но ложиться не спешит. Вместо этого берет подушку и одеяло, складывает раскладушку и тащит ее через комнату. Стоит ей подойти ближе, Марлин приподнимается на своей, сверля ее новым взглядом. Лили не обращает внимания, ставит раскладушку рядом с ее койкой — прямо между Марлин и остальной комнатой. — Что ты делаешь? — шипит Марлин. — Помогаю тебе сражаться, — прямо отвечает Лили, падает на раскладушку и с облегчением выдыхает. — Если захочешь снова встать и пойти смотреть на вино, тебе придется перебираться через меня. Это нормально. Я встану и пойду с тобой, а потом возьму у тебя бутылку столько раз, сколько понадобится. Иногда, когда мы устаем, достаточно напоминания, что мы можем бороться, и мы продолжаем бороться. Марлин фыркает, но снова опускается на постель. Молчит какое-то время, потом: — Лили? — Да? — откликается Лили. — Эммелина рассказала мне, что ты сказала, — признается Марлин. — Что я должна жить, потому что ты не можешь правильно любить Доркас. — Да, ну… это не единственная ценность человека, как я начинаю понимать. Ты здесь не для того, чтобы сделать то, чего я тогда не смогла и сейчас не хочу, во всяком случае, с ней, — бормочет Лили. — Ты здесь просто чтобы быть, пока не уйдешь, как и все мы. И я рада, что ты здесь. Не для нее и не для меня, а для себя. — Но ты же любишь ее, — указывает Марлин. — Я… — Лили тяжело вздыхает, поворачивается на бок и всматривается в темноте в Марлин. — Марлин, мы с Доркас упустили свой шанс задолго до того, как появилась ты, и мы никогда не смогли бы его вернуть влюбилась бы она в тебя или нет. Мы всегда были теми, кем мы являемся, и я с этим смирилась, и она тоже. Так для нас лучше. Понимаешь, о чем я? Тут не было гонки, я никогда в ней не участвовала, только бежала от нее. А сейчас… ну, кажется, я бегу к кому-то. Марлин молчит. — Так что можешь перестать сверлить меня глазами, — бормочет Лили, прочищая горло. — Тебе не нужно видеть во мне угрозу или ревновать, потому что я… Марлин фыркает. — Ты думаешь, я поэтому на тебя смотрю? Лили, Доркас восстала против восстания, чтобы ворваться на арену и развязать чертову войну ради меня. Поверь, ты — последнее, о чем я беспокоюсь. — Лили издает вопросительный звук, потому что если не это, то что же тогда? Марлин тяжело вздыхает. — Нет, я злилась на тебя из-за того, что ты так отчаянно боролась за мою жизнь. Я не собираюсь быть кем-то другим только для того, чтобы стать женщиной, которая любила бы ее так, как другие считают правильным. Я буду любить ее так, как люблю. И плевать на всех, кто считает, что это неправильно, или что я неправильная. Я думала, что и на тебя тоже плевать. Решила, что ты боролась, чтобы вернуть меня, чтобы я стала кем-то, кем никогда не буду. Но, выходит, я ошиблась? — Что? Да ради всего святого, нет, — выпаливает Лили, глаза расширяются, она поднимается на локоть. — Это не так. Я не хочу, чтобы ты была кем-то другим. Все мы заслуживаем быть собой, правда? Я просто… у меня личные сложности с темой любви. Я, мм, немного ее боюсь, если честно. Я… становлюсь лучше, или стараюсь. Просто я через многое прошла. — Да, понимаю, — тихо говорит Марлин. — У меня то же самое, если честно. — Верно, но… ты остаешься собой, — голос Лили смягчается, она снова ложится. С усилием сглатывает, складывает руки на животе. — Ты не боишься быть собой. Я завидую этому. — Ну, иногда я боюсь того, кто я есть. Но я куда больше боюсь быть кем-то другим, — отвечает Марлин. — Потому что если я буду такой, и те, кого я люблю, будут любить это, то получится, что они не любят меня. А это… вот это пугает меня больше всего. Лили медленно выдыхает и бормочет: — Да, верно, это ужасная мысль, если задуматься. Думаю, у меня не столько страх быть кем-то другим, сколько страх снова стать той, кем я была. — Мы никогда не бываем теми, кем были, — отвечает Марлин. — И это неплохо — быть тем, кто ты есть, вместо того чтобы пытаться втиснуться в чужую оболочку, которой тебе никогда больше не стать. Ты боишься невозможного, Лили. Потому что ты всегда можешь быть только собой в том моменте, в котором живешь. А когда момент проходит, ты это уже новая ты, но все равно это ты, а не та, кем была. Так что не бойся. Просто будь собой. — Вау. Вдохновляюще. — И правда. Просто ты не ценишь мой особый вид оптимизма. — Никогда бы не подумала, что ты оптимистка, МакКиннон. — Мм, ну, время-то подходящее, правда? В самые мрачные моменты жизни мы учимся выживать. Все всегда представляют это чем-то ужасным, кровавым, но, честно? Мне нравится знать, как выжить. — Ты не боишься? — спрашивает Лили. Марлин делает паузу, потом отвечает: — Нет, не особо. Я знаю, как выживать, но это еще не значит, что я выживу. Иногда — нет. Так что или выживу, или нет. Все просто. — То есть ты не боишься умереть? — шепчет Лили. — Нет, — говорит Марлин. — Я, скорее, привыкла. На это Лили нечего ответить. Она медленно моргает, глядя на Марлин в темноте. Спустя несколько мгновений Марлин отворачивается на своей койке. Она не желают «спокойной ночи», и Лили тоже не говорит. Они засыпают. Они спят до самого утра, без помех.