Crimson Rivers \ Багровые Реки

Римус с легкой усмешкой наблюдает, как Лили прижимается к спине Пандоры, берет ее руки, поправляя хватку на оружии, и что-то тихо шепчет ей на ухо. Пандора медленно кивает, потом поворачивает голову и улыбается, совершенно не замечая, что с ней флиртуют. Лили уже несколько дней строит Пандоре глазки, с тех пор как пришла к нему с признанием, что ей, оказывается, нужен секс, и все, чего она добилась за это время, по наблюдениям Римуса, так это стала Пандоре хорошей подругой. С тех пор, как была та миссия по побегу из Святыни, Пандора неустанно тренируется. Теперь она всегда чем-то занята, то спаррингами с Доркас, то занятиями с Лили, которая учит ее стрелять, а если обе заняты, то с Родольфусом. Римус подозревает, что к Родольфусу она идет ради удобства, потому что Пандора точно знает, что он бросит все ради нее. Судя по ее словам, он делал так уже не раз, и она в этом уверена. Все это Пандора рассказывала Римусу с искренним недоумением, как будто не понимала, почему все происходит именно так. Римус мог бы ей объяснить, но, если честно, ему нравится наблюдать за всем со стороны. К тому же Пандоре и без того хватает забот — и друзья, и отец, и все остальное. Родольфус же ведет себя уважительно и, похоже, искренне ценит ее как подругу, не сводя все к флирту. И это, пожалуй, единственная причина, почему Римус не тревожится сильнее. Да и Пандора взрослая девочка, сама разберется. Да, она добрейший человек из всех, кого знает Римус, но даже доброта может ранить, если придать ей остроту. А Пандора, похоже, всерьез решила сделать себя такой, что об нее можно будет порезаться. Она хочет быть готовой, думает Римус, и хочет отвлечься от собственного страха. Он понимает ее. Ему даже легче на душе от того, что у Пандоры теперь столько друзей, людей, которые хорошо к ней относятся. Сюда входит и Лили, пусть она и делает вид, что все дело лишь в сексе. Вот она там, смешит Пандору и едва скрывает мягкую улыбку на лице. Через несколько минут Лили подходит к нему, почесывая затылок и выглядя удрученной. — Кажется, я потеряла хватку. — Не очень идет? — спрашивает Римус. — Я ей нравлюсь. Считает меня доброй, не знаю, почему. — А ты и правда добрая. — Не особо, — фыркает Лили, скрещивая руки и прислоняясь к стене рядом с ним. — Уже не такая, как раньше. Может, стоит подойти к делу прямее? Римус долго смотрит на нее, а потом тихо спрашивает: — Почему ты больше не такая добрая, как раньше? Лили замирает, лицо дергается. Она продолжает смотреть на Пандору и жестко отвечает: — Ты умер. Эти слова повисают между ними тяжелым грузом. Римус отводит взгляд и молчит. Он не знает, что сказать. Так продолжается уже много дней. Дни и дни они кружат друг вокруг друга, не решаясь поговорить, не могут снова найти ту легкость, что была раньше. Римус этого так сильно хочет, что ему по-настоящему страшно сделать шаг, ведь вдруг окажется, что возвращать уже нечего. На самом деле они лишь наложили пластырь. Снаружи они все те же: ходят, разговаривают, шутят, но ощущения уже не те. Римус шесть лет скучал по ней, и до сих пор скучает, потому что на самом деле Лили, которую он знал, больше нет. Она изменилась. Стала резче. Жестче. Словно ничто и никто в этом мире не может ее задеть. Но под всей этой броней Римус видит то, что там внутри. Видит, как много она любит и как сильно это ее рвет на части, настолько, что она сама едва может это вынести. И все же… В конце концов она все еще Лили. Все еще его лучшая подруга, несмотря на все, что изменилось. С ним самим тоже многое произошло, но он знает, что в глубине души остался самим собой. Они сделаны из того, чего боятся. Полны этим до краев — свободой и любовью, что рвутся наружу. В свободе много любви, а в любви много свободы. Римус думает, что это неразрывно связано. И если они сумеют починить то, что между ними сломалось, может быть, тогда их страх перестанет казаться таким страшным. — Я не умер, — вдруг говорит Римус, поворачиваясь к ней, и видит, как ее плечи мгновенно напрягаются. — Я не умер, Лили. Лили молчит. — Я не умер, — шепчет Римус, — и все же умер. Тот, кем я был раньше, в каком-то смысле умер. Но я жив. Лили, я все еще здесь. Я знаю, что… я знаю, все изменилось… — Римус, — перебивает Лили, — все в порядке. Давай не будем… — Нет, не в порядке, — возражает Римус. — Потому что мы не в порядке. Все неправильно. Мы неправильные, а так не должно быть. — Ну конечно, именно сейчас ты хочешь все это обсуждать. Слушай, я… я двигаюсь дальше, ладно? Отпускаю это. Отпускаю. — Нет, не отпускаешь. Ты держишься так крепко, что только ломаешь себя. — Да пошел ты, — шипит Лили, резко оборачиваясь, сверкая глазами. И он думает, что это самое настоящее, что она ему показала с тех пор, как он вернулся. — Ты не знаешь, каково это. Ты не понимаешь, что значит… — Я не понимаю? — Римус бросает ей вызов, чувствуя, как под кожей закипает странный жар. Он давно не вспыхивал так, не по-настоящему, не вне ситуаций жизни и смерти. — Лили, не будь идиоткой. Думаешь, ты одна потеряла лучшего друга шесть лет назад? Я даже не знал, жива ты или нет. — Вот, в этом и разница! — взрывается Лили. — Я знала. Мне сказали, что ты умер. И что это моя вина! Ты легко отделался, понимаешь? Потому что это ты себя отдал, это ты принес проклятую жертву, Римус. А я? Я должна была с этим жить! С этой виной! Зачем ты это сделал со мной? Я никогда не просила тебя так поступать. Я просто… я убежала. Я оставила тебя там. Я… — Лили. Лили, заткнись, черт возьми, — Римус хватает ее за плечи, встречая ее взгляд своим. — Это не была твоя вина. Ты не ответственна за мой выбор. Я сделал то, что сделал, потому что люблю тебя. Все просто. Я люблю тебя, Лили — тогда, и сейчас, и все эти шесть лет, и следующие шесть, и все годы, что у меня есть. Все они будут потрачены на то, чтобы любить тебя. И я бы сделал это снова; я бы сделал это завтра. Одна лишь возможность, что ты выживешь и будешь в безопасности, стоила всего этого. А знать, что это сработало… ты даже представить не можешь, какое это облегчение. Я не жалею, что спас тебя. Я рад, что ты убежала, понимаешь? Я благодарен, что ты жива. И мне жаль, мне так чертовски жаль, что ты страдала, горевала, мучилась виной. Прости меня, ладно? Прости. — Это нечестно, — шепчет Лили. — Я знаю, — отвечает Римус. — Я знаю, что нечестно. И я знаю, каково это, чувствовать себя так. Джеймс… я… я чувствую, будто бросил его, будто подвел всех, в первую очередь себя. Я прятался от этого, от стыда, потому что виню себя и потому что так зол на него за это. Но это не моя вина. И он не сделал ничего такого, чего не делает любой ради тех, кого любит. Лили, это не твоя вина. И я люблю тебя. — Я… я ненавидела тебя за это. За то, что ты сделал это со мной. За то, что ты умер. Я до сих пор ненавижу тебя за это, — Лили хрипит, и глаза ее затягивает пленкой. Она поднимает руки, сжимает их, дергает у груди, будто хочет вырвать что-то из себя. — Это как… я как будто все это время ковыляю по жизни. Я все время пустая, до черта пустая, и я не могу… иногда я даже дышать не могу, потому что не… Римус, я не хочу больше быть пустой. Я не… я не могу… — Но ты не пустая. Ты не пустая, Лили, — бормочет Римус, сжимая ее плечи. — Посмотри на себя. Черт, ты даже не видишь этого, да? Ты так полна, что вот-вот разорвешься. Ты не можешь все это держать в себе и отталкивать всех. Так не бывает. — Но я так и делала, — сипит Лили. — Нет, правда не делала. Знаешь, что я вижу? Я вижу жизнь. Ты прожила целую жизнь, Лили, за эти шесть лет, даже если пыталась этого не делать, потому что не хотела жить без меня. Но ты жила. Ты завела друзей, как Кингсли и Сибилла. Ты влюблялась, но не позволяла себе этой любви; это про Доркас. Ты училась новому, я сам видел, как ты стреляешь из разных стволов и не промахиваешься. Ты жила. Ты должна была жить без меня, и жила, несмотря на все свои попытки не жить, так же как я жил без тебя. — Прости. Прости, что я оставила тебя там. Я… я так старалась, Римус. Все время так старалась ждать тебя. Я все это время только и делала, что ждала тебя, — рыдает Лили, дрожа под его руками, будто наконец рвется, взрывается урывками. — Ты не могла ждать меня, и это нормально, — говорит ей Римус, скользя рукой под завесу ее волос, обхватывая затылок и притягивая к себе. Он целует ее в макушку. — Это нормально. Я никогда не хотел, чтобы ты ждала. — Я все еще, черт возьми, скучаю по тебе, — шепчет Лили сквозь слезы, слова тонут у него на груди. — Я все еще… вся эта боль, вина, все еще здесь, во мне. Я не знаю, как от этого избавиться. Не знаю, куда это деть теперь. — Отдай это мне, — Римус закрывает глаза и прижимает щеку к ее макушке. — Отдай тем, кого любишь. Отпусти это, Лили. Это всего лишь любовь. Вот и все. Лили издает ужасный, сдавленный звук у него на груди и, кажется, способна только плакать. Плакать много, безудержно. Римус держит ее, уткнувшись лицом в ее волосы, ненавидя каждую секунду этого и зная, что иначе никак. Они никогда бы не смогли двигаться дальше, не вернувшись назад. Он понимает это, но понимание не делает боль легче. Он чувствует, как ей тяжело, и не может помочь, не может это за нее исправить. Таков путь — пройти через все это, чтобы добраться до самого сердца того, кем они всегда были вместе. И это только начало, Римус понимает и это. Ему тоже придется пройти через все, не останется ни одной легкой дороги. Ему придется открыться, столкнуться со своими страхами, шаг за шагом разбирать то, что он так хотел бы оставить в покое. Все те годы он мечтал просто поговорить с Лили, выговориться, и теперь, чтобы сделать это, придется работать, бороться с самим собой. А ведь должно было быть легко. Римус учится понимать, что важные вещи редко бывают простыми. А Лили… Лили важна. Одна из самых важных частей его жизни. Он хочет ее вернуть. Он нуждается в своей лучшей подруге. Лили успокаивается только спустя время. Хлюпает носом, размазывает слезы и, наверное, сопли по его рубашке. Потом наконец отстраняется и резко прочищает горло. — Откуда ты узнал про Доркас? — это ее первые слова. — Что она та, которая ушла? — уточняет Римус. Лили сглатывает и кивает. — Потому что я тебя знаю. — Лили выглядит так, будто готова снова расплакаться, и Римус вздыхает. — Прости. Тебе не нужно об этом говорить, если не хочешь. — Я любила ее, — сипло говорит Лили. — Наверное, до сих пор люблю. Может, всегда буду, хоть чуть-чуть. Худшее то, что я не знала. Я не знала, пока уже не отпустила ее… А потом… потом все равно не могла смириться. Не могла принять. Не знаю, что со мной не так. Со мной точно что-то не так. — Я так не думаю. Думаю, ты просто боялась. Мы все боимся, Лили, — тихо говорит Римус. — Я вот прямо сейчас боюсь. — Ага, — Лили всхлипывает, но слабо усмехается, снова вытирая красный нос. — Ага, я тоже. Все время, если честно. — Думаю, мы все, — признает Римус. — Я… — Лили снова прочищает горло, часто моргает, глубоко вдыхает и выдыхает. — Я не знаю… я совсем не понимаю, что теперь делать, понимаешь? Потому что, если я не… потому что раньше я… не позволяла себе ничего. Не знала как. И сейчас не знаю. Ты сказал, я жила, но я не знала этого, не чувствовала. И я… я не понимаю, как начать снова. Не знаю, куда идти теперь. — Видишь ли, — после паузы говорит Римус, — ты ведь все еще живешь. Ты уже как будто… делаешь это. Даже с любовью. Ты к ней открыта. Ты хочешь ее, как минимум, потому что уже наполовину влюблена в Мэри. — Нет, — тут же отзывается Лили. Римус поднимает брови, а она закусывает губу. — Может быть? Ты так думаешь? — Думаю, но только ты можешь знать это точно. Что ты чувствуешь? — спрашивает Римус и тыкает ее пальцем в грудь. — Вот здесь. Лили отмахивается от его руки, а он ухмыляется. — Да пошел ты. Теперь ты просто издеваешься. — Немного, да, но я серьезен, — Римус смягчает улыбку. — То, что ты убежала тогда, не значит, что теперь надо наказывать себя тем же самым. Притормози, Лили. — Я все еще злюсь на тебя, — бормочет Лили. — И прости. — Я знаю, — вздыхает Римус. — Я тоже. — Мы в порядке? — шепчет Лили. — Мы в порядке, — подтверждает Римус. Лили смотрит на него пару секунд, глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Ладно. Хорошо. Ну… мы тогда жили друг без друга. Худшее время в моей жизни, если что. — У меня тоже, — признается Римус. — Но кое-что все-таки было хорошим, как и у тебя. И это тоже нормально. В этом и есть жизнь, и хорошее, и плохое, легкое и трудное. Нам не… нам не нужно чувствовать вину за это, Лили. Я не хочу, чтобы ты чувствовала вину. И прости, но ничто на свете не заставит меня пожалеть о Сириусе. — Ты правда его любишь, да? — Больше всего на свете. — Больше, чем меня? — спрашивает Лили. Римус слабо усмехается: — Так же, только по-другому. — Я ревную, чисто из принципа, — говорит Лили, уголки ее губ поднимаются. Лицо смягчается. — Ты можешь… ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне о нем, правда? Обо всем. О каждом дне этих шести лет. О чем угодно. — Это много, — признается Римус. — У меня есть время, — улыбается Лили. И когда Лили протягивает руку, Римус тянется и берет ее. Они вместе уходят с тира, оставляя Пандору тренироваться дальше, теперь уже с Родольфусом, стоящим сзади почти в той же позе, что и Лили раньше. Лили даже не смотрит в их сторону. Они идут в комнату Римуса и разговаривают. О, они разговаривают. И разговаривают. И разговаривают. Они говорят и смеются. Говорят и плачут. Говорят, непрерывно куря, наблюдая за облаком дыма над собой, лежа плечом к плечу с пепельницей между бедер. Они говорят и прожигают дыру в матрасе Римуса, туша окурки между рассказами о последних шести годах, о пытках и страхе, о потерях и боли, поджигая себе легкие, когда обмениваются историями о дружбе, радости и любви. Они говорят, и живут, и находят ту легкость, за которую так боролись, оба все это время ждавшие ее. Всегда ждавшие. ~•~ Лили в конце концов уходит от Римуса, потому что у нее есть дела, которые нужно сделать. Когда Лили решает что-то для себя, когда принимает решение, ее невозможно остановить. Это касается всего — миссий или просто шагов, которые она считает нужными, чтобы стать лучше. Лили сперва идет к Кингсли. — Прости, — говорит Лили в ту же секунду, как он открывает дверь. — Я должна была доверять тебе, но на самом деле я не доверяла. Отказывалась доверять, потому что это была опасная форма доверия, и она меня пугала. Но ты был прав. Ты мой друг, ты был первым другом, которого я здесь нашла, и я не была тебе хорошей подругой. Прости. Кингсли смотрит на нее молча. Через пару секунд он скрещивает руки и облокачивается плечом о дверной косяк, поднимает руку и щелкает пальцами, ясно показывая, что этого ему мало. Ну да, заслуженно. — Тебе не обязательно меня прощать. Я бы хотела, но пойму, если не сможешь. Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что мне жаль. И я безмерно уважаю тебя, всегда уважала, правда, даже если вела себя так, будто нет. Ты значишь… — Лили осекается, потом прочищает горло. Черт, как же это тяжело. — Ты важен для меня, даже если я не смогла это показать. И да, мне жаль, что я наставила на тебя пистолет. Не должна была. Господи, это так… так неправильно. Прости меня за это. И если хочешь, чтобы я держалась подальше, я пойму, но я хочу… я правда хочу, чтобы ты был в моей жизни, Кинг. И мне жаль, что я никогда не показывала тебе этого. Вот. Да. — Знаешь, Рыжая, мне кажется, мне нужно пойти и пожать руку Римусу Люпину, — сухо говорит Кингсли. — Он явно творит чудеса. — Может, чуть-чуть, — признается Лили с виноватой улыбкой. — Это вроде как его стиль. Уголки губ Кингсли дергаются, а потом его лицо смягчается. — Знаешь, чего я никогда не мог в тебе понять? — Ну вот, понеслось, — бурчит Лили, настороженно, чувствуя себя уязвимой. Ей снова становится ясно, почему она обычно не делает всего этого дерьма. Когда открываешься, то, естественно, будет больно, если ударят. — Я никогда не мог понять, как ты убедила себя, что тебе все равно, когда выглядело так, будто тебе всегда было не все равно. Ты не была плохой подругой, Лили. Да, делала ошибки, но мы все их делаем, — тихо говорит Кингсли. — Я тоже. Я ошибся в том, что сказал тебе тогда. Не должен был, потому что не только многое из этого было неправдой, но и я знал, что это ранит тебя. За это мне жаль. — Все в порядке, — шепчет Лили. — Я знаю, ты был зол и испуган, и все валилось из рук. Я всегда считала тебя несокрушимым человеком, но ты такой же, как все. Не просто солдат Дамблдора. Я не должна была воспринимать тебя только так. Прости и за это тоже. Кингсли вздыхает, и вот Лили стоит открытая для удара, но вместо него получает объятия. Он притягивает ее к себе, и они никогда раньше не обнимались, но она идет навстречу без колебаний; похоже, он знал, что она так и сделает. — Проехали, Рыжая. В следующий раз просто будем лучше, ладно? — Ладно, — выдыхает Лили с явным облегчением. Она отстраняется, складывает руки и покачивается на пятках, а потом вдруг выпаливает: — Так вы с Сибиллой точно помиритесь, да? — Не знаю, — тихо говорит Кингсли, нахмурившись, снова облокачиваясь на косяк двери. — Не уверен, что смогу. Мысль о том, что она там, в поле, в опасности, и с ней может… может случиться… — он зажмуривается и со стуком откидывает голову на дверь. — Я… я не знаю. Как это назвать, когда отпускаешь кого-то, потому что не можешь потерять? — Думаю, это что-то вроде двойного отрицания, — мягко говорит Лили, и сердце сжимается, когда он открывает глаза, такие печальные. — Кинг, ты не отпустил ее. Поверь мне, ты будешь жалеть, если оттолкнешь ее. И еще поверь, не позволяй войне встать между вами, потому что, прежде чем ты это осознаешь, можешь потерять ее, если не из-за войны, так из-за кого-то другого. И будешь жалеть. Поверь мне. Держи ее рядом, пока можешь. — Говоришь по опыту, да? — Кингсли слабо и устало улыбается. — Доркас? — Черт, я что, настолько была очевидна? — вздыхает Лили. — Я наблюдательный, — невозмутимо отвечает Кингсли. Лили цокает языком, а он поднимает голову и глубоко выдыхает. — Ладно, возможно, ты права. Это хороший совет. — Не игнорируй его, — Лили отступает назад. — Ладно, мне пора. — Обход делаешь? — спрашивает Кингсли. — Не переживай, ты был первым, — Лили улыбается игриво и идет дальше. Лили идет ко второй — к Доркас. Доркас выглядит ужасно усталой, когда открывает дверь, и Лили чувствует, как внутри поднимается жалость, и вместе с ней растет нервозность, что копошится в животе. Если она пройдет через все это и ее не вывернет наизнанку, это будет чудом. — О, — шепчет Доркас. — Привет, Лили. — Привет, — Лили прочищает горло. — Можно войти? — Конечно, — Доркас отступает, впуская ее, и закрывает дверь, прежде чем с усталым вздохом опуститься на кровать. Вид у нее откровенно жалкий. Лили знает, что у Доркас сейчас все не очень, она работает до изнеможения, а уж то, что у нее с Марлин все плохо, совсем не помогает. Лили садится рядом, глядя на ее руку, на кольцо на пальце. Кольцо Марлин. От одного этого вида у нее сердце будто ломается. — Что случилось? — Нам… надо поговорить. Точнее, мне надо поговорить с тобой. Вернее, сказать тебе кое-что, — бормочет Лили. Доркас резко выпрямляется, встревоженная: — Что? Что случи… — Нет-нет, ничего такого. Ничего, связанного с войной или всей этой кашей, обещаю, — быстро говорит Лили, поднимая руки. Доркас медленно успокаивается. — Нет, это… более личное. — О, — моргает Доркас. — О? — Да, — Лили перебирает пальцами у себя на коленях, сердце бьется слишком быстро, и она не понимает, от страха это или от нервов. Наверное, от всего. — Так что… я сейчас скажу тебе кое-что, и мне будет… ну, неловко. Я, может, даже блевану. — Лили, это что, признание в любви? — шутит Доркас, явно пытаясь разрядить обстановку. Даже плечом ее толкает, улыбаясь. Лили смотрит на нее и выдыхает: — Да, вообще-то да. Улыбка сходит с лица Доркас. Она снова моргает, потом просто смотрит на Лили, отстраняется, словно пытается увидеть ее всю целиком. Лили изо всех сил старается не вывернуть себя наизнанку. О. О, черт. Вот и все. Ну что ж. Уже сказано. Ладно. Это нормально. Это… — О, — мягко говорит Доркас. — Лили, эм. Это… я… — Нет-нет, подожди, — выпаливает Лили. — Подожди. Пожалуйста, подожди. Я ничего не пытаюсь, ладно? Честно. Я не об этом. Я… я была влюблена… то есть, я любила тебя. Тогда. Думаю. — Думаешь? — Нет, знаю. Просто… я тогда не знала. Не понимала, пока ты… пока ты не сказала, что влюблена в Марлин, и даже тогда я не… полностью это приняла. Дело в том, что тогда я не могла тебя любить. То есть любила, но не целиком, понимаешь? Не могла любить так, как ты заслуживала, не могла любить правильно. Я и себя толком не любила, если честно, или… ничего. Или не знала, что люблю. Я понимаю, что объясняю все это ужасно, но я пытаюсь сказать: тогда я была не готова. Ни к чему. Но это было. Было, Доркас, и мне нужно, чтобы ты это знала. Мне нужно, чтобы ты знала: я любила тебя. И все еще люблю. Доркас слушает, и, похоже, ей нужно время, чтобы это переварить. Лили даже рада этому, потому что чувствует себя так, будто пробежала марафон. Ей хочется прижать руки к животу и согнуться, чтобы перевести дух. Почему она запыхалась? Она ведь даже не пытается быть с Доркас. Это нелепо. Она не в порядке. Все те разы, когда она говорила себе, что все нормально, были ложью. Она так сломана. Через какое-то время Доркас осторожно протягивает руку и берет руку Лили. Лили сразу становится легче, она наконец может дышать, когда их пальцы переплетаются. Доркас сглатывает и смотрит ей прямо в глаза: — Я понимаю. Я… да. Да, я тоже, Лили. — Да? — шепчет Лили, в горле ком, потому что разве это не трагедия? Они ведь почти… — Да, — так же шепотом отвечает Доркас. — Я… делала то же самое, наверное. Для меня на первом месте была война, а если бы нет… была бы ты. До нее могла бы быть ты. — Мне жаль, — хрипит Лили, и сама не знает, кому из них двоих она это говорит. Может, обеим. Может, той упущенной возможности, которую они вместе выбросили. — Да, мне тоже, — признается Доркас. Она сжимает руку Лили и глубоко вдыхает. — Ты все еще…? Ты сказала, что ничего не пытаешься, но ты… ты…? Лили сразу отводит взгляд, прикусывает губы, чувствуя, как сердце делает тот самый странный толчок, что и тогда, когда услышала, как Доркас говорит, что любит Марлин. Не Лили, а Марлин. Теперь у Лили есть название для этого толчка; она знает, что это. Тоска. Она ничего не может с этим поделать. Теперь она знает, и хочет… Ну, вот в этом и суть, правда? Она была почти с Доркас вместе. И Лили хочет все отменить, перемотать время и узнать, что она упустила. Иногда так тяжело отпускать. Так тяжело. — Лили, — мягко произносит Доркас, едва слышно. Она ждет, пока Лили посмотрит на нее, и выглядит так, так грустно. — Прости, но это она. Я люблю тебя, правда люблю, Лили, и ты всегда, всегда, всегда будешь частью меня, ладно? Но это она. Это Марлин. — Я знаю, — выдавливает Лили, чувствуя жжение в глазах. Как вообще можно быть разбитой из-за потери того, чего у тебя никогда не было? Она не думала, что это возможно, но вот оно. — О, Лили, мне так… мне жаль. Мне так, черт возьми, жаль. Иди сюда, — сипло говорит Доркас, притягивая ее к себе, и все становится только хуже, потому что Лили вцепляется в нее и плачет. Черт, это унизительно. Доркас немного ее гладит. Перебирает волосы. Держит близко. Говорит, что любит ее. К счастью и к чести, не упоминает Марлин снова. Лили позволяет ей. Ей это нужно. Она держит Доркас, утыкается лицом ей в плечо, вдыхает ее запах. И на мгновение позволяет себе представить, что она ее. Всего лишь на мгновение. А потом отпускает, и это так больно. Черт, как же больно, гораздо сильнее, чем она ожидала, идя сюда. Она знала, что будет дерьмово, но не знала, что это разорвет ее и обнажит до костей. Лили отстраняется только тогда, когда понимает, что готова, и Доркас не отпускает ни секундой раньше. Это хорошо. Это помогает. В конце концов, это необходимо, потому что Лили не сможет двигаться дальше, если останется здесь. Вот в чем суть. Она больше не хочет здесь оставаться. Она не хочет быть пленницей «почти», потому что хочет кого-то, кто будет рядом по-настоящему, и хочет позволить себе быть с этим кем-то, когда будет готова. Пока не готова. Но хочет попытаться. И вот здесь все начинается. Это и конец, и начало, и после этого она чувствует себя ранимой и обнаженной. Доркас не удивлена, что Лили нужно уйти сразу после, но она все же ловит ее руку и подносит к губам, мягко целуя пальцы. Знак восхищения у Святых, Лили это знает и ценит. И странным образом после всего этого она гордится собой. Они больше ничего не говорят, это и не нужно. Лили уходит и знает, что с ними все будет в порядке. Будет, потому что между ними по-прежнему есть любовь. Они не дали ей расцвести, но семена нельзя вырвать из сада, который они посадили, и разве сад перестает быть садом во время засухи? Нет. Сад, не дающий плодов, все равно остается садом. Лили идет к Мэри последней. — Нет, заткнись, — твердо говорит Лили в ту секунду, как Мэри открывает дверь и сразу выглядит недовольной. После этих слов выражение становится не столько недовольным, сколько ошарашенным: брови взлетают вверх. — Прости, это было грубо и резко, но мне очень нужно, чтобы ты дала мне сказать. — Ладно, — медленно отвечает Мэри, уже с любопытством. — Говори. — Я не знаю, не нравлюсь ли я тебе или чем я тебя оскорбила, затронула твои хрупкие чувства, хотя вообще-то это я имею право на тебя злиться, потому что ты, на минуточку, выстрелила в меня, когда мы впервые встретились, — говорит Лили. — И, знаешь, это нормально. Нормально, если я тебе не нравлюсь. Но дело в том, что ты мне нравишься. Правда нравишься. Прямо правда. Мой лучший друг думает, что я наполовину влюблена в тебя, что глупо, потому что мы едва знакомы, и все, что мы делаем это спорим, и я только что получила отказ от человека, которого сама себе никогда не позволила любить по-настоящему, что было, кстати, болезненно, так что сама идея, что я даже чуть-чуть могу быть влюблена в тебя, что это вообще начинается, настолько абсурдна, что я даже не могу уложить это у себя в голове… Лицо Мэри сейчас меняется с такой скоростью, что Лили даже не пытается понять, что значат все эти выражения. Там есть удивление, точно есть тревога, но это все не имеет значения, потому что Мэри открывает рот, собираясь что-то сказать, а Лили не собирается ее слушать, пока не договорит сама. — Нет, подожди, дай мне закончить, — настаивает Лили, и Мэри захлопывает рот. Хоть раз. — Я знаю, я говорю бессвязно и несу какую-то чушь, но это твоя вина. Рядом с тобой я, видимо, перестаю соображать, и это, между прочим, очень раздражает. В общем, я хочу сказать, что я полный хаос, человек, прошедший через кучу дерьма, и я совсем не понимаю, что теперь делать. Мне по-настоящему страшно любить хоть в каком-то виде, но… у меня, как видишь, прорыв. Очевидно. Я не думаю, что справляюсь с этим хорошо, если честно, но я стараюсь. Сегодня я вернула друга, даже двух, и потеряла почти-любовь, и это… хорошие вещи. Так что я… я просто плыву по течению. — Я это вижу, — тихо говорит Мэри. — Я еще не закончила, — мрачно бросает Лили. — Все это к тому, что я не готова к любви. Не по-настоящему. Пока нет. Но однажды я хочу быть готовой. И все это вообще не про тебя… кроме того, что ты мне нравишься. Очень нравишься. И если я еще не люблю тебя хоть немного, то, наверное, могла бы, если бы ты позволила. Но ты не позволишь, и, может быть, это к лучшему, потому что, как я уже сказала, я пока не готова. Но, скорее всего, я все равно сделаю это, потому что никогда не умею оставить все как есть. И я не хочу этого избегать, не хочу отказываться, не хочу бежать. Я хочу войти в это с открытыми глазами и сделать это осознанно. И я просто… просто думаю, что, может быть, ты была бы тайно не против. Может быть. Ты была бы? Мэри долго молчит, потом прочищает горло и приподнимает бровь. — Теперь можно говорить? — О. Да, извини, я закончила, — выдыхает Лили, нелепо запыхавшаяся и нервная, но приятно нервная. — Ну, у тебя, похоже, и правда был… насыщенный день, — констатирует Мэри. Она делает паузу, потом недоверчиво смеется. — Знаешь, молодец. Думаю… в общем, думаю, если ты хочешь, можешь зайти и потусоваться со мной и Бинг-Бингом. Можешь немного его развлечь. Я хочу порисовать. Это помогает мне расслабиться. Лили часто моргает. — Я… подожди, нет, да. Конечно. Да, я с удовольствием. — Ну тогда пойдем, — просто говорит Мэри, уголки ее губ чуть поднимаются, пока она открывает дверь шире и отходит в сторону. — Я… я все еще не знаю, нравлюсь ли я тебе, — признается Лили, переступая через порог и замирая там, вглядываясь в глаза Мэри, будто может найти там ответ, и только теряется в них, потому что, похоже, она теперь ходячее клише, и уже нет надежды. — Это одна из величайших загадок жизни, — мягко говорит Мэри, смех прячется в глубине ее черных глаз. — Ты не ответила на мой вопрос, — шепчет Лили, чувствуя, как сердце делает странный рывок в груди. — Нравлюсь? — Может быть, — говорит Мэри, потом тянет ее внутрь и закрывает дверь. ~•~ Регулус вырывается из своего почти ежедневного сладостного мечтания о том, как он хватает Слизнорта за затылок и бьет его лицом о стол до тех пор, пока от него не останется одно пятно, до момента резкого рывка за рукав, который возвращает его внимание к реальности. — Реджи, — говорит Дора, добиваясь его внимания с легкой хмуростью и маленькой морщинкой между бровями. Та самая чертовская упрямость всех Блэков, что у нее в крови. Ее нахмуренные брови так похожи на его собственные. — Дора, где твоя мама? — сразу спрашивает Регулус, отодвигая стул рядом и удерживая ее за руку, чтобы она могла забраться на сиденье. Дора устраивается и сияет улыбкой: — Она идет, но так медленно с моей новой тетей Цисси. Нарцисса теперь официально стала «новой тетей Цисси», к явному восторгу самой Нарциссы. Регулус не был свидетелем их официального знакомства, но, судя по всему, они с Андромедой две капли воды. Совершенно ясно, что Нарцисса счастлива снова быть рядом с сестрой, несмотря ни на что, и просто обожает свою племянницу. — А вот и она, — говорит Дора, вскакивая на стуле и подпрыгивая, размахивая руками. — Мамочка! Мамочка! Регулус держит ее за спину рубашки, чтобы она не навернулась, и опять ее безрассудное рвение так сильно напоминает ему Сириуса, что больно смотреть. Но это хорошая боль. Та, что жжет, но снимает давление. Андромеда подходит вместе с Нарциссой, они задерживаются ненадолго, чтобы поболтать, узнать, что на обед, поинтересоваться, где же привычная компания Регулуса, и потом забирают Дору, чтобы пойти в очередь и набрать себе еды. Они никогда не задерживаются возле Регулуса слишком долго. И он понимает их. Он сам бы с удовольствием держался от себя подальше, если бы мог. Привычная компания Регулуса — это Барти, Рабастан, Ашер, Родольфус и иногда Пандора. Ну, Пандора вообще маленькая светская бабочка: перелетает от группы к группе, ее везде рады видеть. Отказать ей было бы чем-то вроде преступления, да еще и такого, после которого самому было бы стыдно. Однако, к вечному раздражению Регулуса, Пандоре, похоже, особенно нравится Родольфус, и поэтому она проводит с ним большую часть времени, а значит, и со всей их компанией. Регулус же прилагает максимум усилий, чтобы как можно чаще мешать Родольфусу, хотя Пандора, разумеется, всего этого даже не замечает. Сейчас все разделились на кучу мелких компаний, особенно это заметно во время приемов пищи. Одна из них — Мэри, Сибилла, Амос и Лили. Иногда к ним присоединяется Доркас, но чаще она сидит с Минервой и украдкой поглядывает на стол, где собираются Марлин, Алиса и Эммелина. Там же теперь и Кингсли, что Регулусу кажется странным, но, как оказалось, он родом из Пятого дистрикта и когда-то дружил с Алисой и Фрэнком. После смерти Фрэнка они с Алисой снова сблизились как друзья. Регулус уверен, что Эммелина, Марлин и Кингсли — это те, кто помогают Алисе держаться после всего, потому что без них она выглядит как пустая оболочка. Алекто проводит время с Нарциссой и, соответственно, Андромедой, а Мажести держится вместе с бывшими слугами, спасенными из Святыни, как и Хьюи Ратледж, который иногда бросает Регулусу робкие печальные улыбки. За едой это самый тихий стол. Когда они и говорят, то шепчутся, словно ждут, что за это их накажут, но, не получая выговора, начинают говорить чуть смелее. Эффи и Монти обычно сидят либо рядом с Регулусом, либо за соседним столом вместе с Минервой, Поппи, Филиусом и Доркас. Иногда к ним присоединяется Аберфорт. Эффи и Минерва теперь, кажется, ладят, но сначала это было не так. Между ними висело напряжение, Минерва была главным создателем всего дерьма, что творилось на арене, а Эффи явно хотелось набить ей морду за это. Только вот Минерва, как сказала Доркас, не та, кого легко побить. К счастью, до драки не дошло. Регулус поговорил с Монти, Монти с Эффи, а Эффи отправилась к Минерве сама. Тогда Регулус только застонал и спрятал лицо в ладонях, ожидая, что сейчас весь бункер сложится, как карточный домик, или кто-то умрет (он бы поставил на Эффи, но, может, он просто предвзят). Но ничего не случилось. Минерва и Эффи поговорили как взрослые женщины, все обсудили и вышли из разговора с взаимным уважением и намечающейся дружбой, несмотря ни на что. Сейчас это повсюду — движение вперед. Продолжать жить. Откладывать старые обиды и сосредотачиваться на том, что важно теперь. Между всеми лежит что-то огромное, и это не только смерть и травмы. Нет, это война. Война, что висит над ними, как саван, связывает всех вместе, и прошлое уже не может влиять на настоящее, с которым они сталкиваются. Что до привычной компании Регулуса, она сейчас рассредоточена, но рано или поздно все подтянутся. Ашер, скорее всего, с Поппи, потому что и ее тоже нет рядом с Минервой. Родольфус разговаривает с Алекто. Рабастан стоит в очереди с подносом. А Барти… Барти сейчас торчит рядом с Мэри, Амосом, Лили, Сибиллой и еще с Пандорой. Обычно Барти никогда не бывает слишком далеко от Регулуса, а Регулус, если не с Эффи и Монти, то проводит время с Барти. И не только потому, что Барти это Барти, но и потому, что Барти этого очень нужно. Он потерял мать, убил отца, и после этого с ним было не все в порядке. Особенно после первого, конечно, но так или иначе только сейчас он начинает выглядеть хоть немного лучше, и Регулус знает, что это благодаря его готовности быть рядом с Барти во всем, и в его дневных маниакальных речах, и в его ночных тихих рыданиях; через все это Регулус остается рядом, потому что Барти это Барти, а Барти всегда был рядом с ним. И остается, даже сейчас. Барти умеет хорошо скрывать свои проблемы, продолжает делать все так же, как всегда. Флиртует с Амосом, смешит Сибиллу, когда ей грустно, раздражает Лили, поддерживает все отчаянные планы побега Регулуса, какими бы безумными или невозможными они ни были. Но, когда они остаются наедине, они лежат на полу в комнате Регулуса, и Барти просит его насвистывать мелодию колыбельной, которую пела ему мать, и Регулус насвистывает, а Барти сворачивается калачиком спиной к Регулусу и плачет. А ночью Регулус сам прижимается к нему, закрывает глаза и повторяет про себя обещание продолжать, дышать, в такт сердцу Барти. Один человек, который не появляется на обедах вообще, это Римус. Прошло уже больше недели, и Регулус ни разу не видел Римуса с тех пор, как убедился, что его вывели из одиночки. Они не разговаривали. Никто из них не сделал шаг навстречу. Регулус не знает, что ему сказать; не знает, как они должны находиться здесь одновременно, вместе, без… без… Так что можете представить его удивление, когда стул рядом с Регулусом — тот, где только что сидела Дора, — со скрежетом отодвигается, и Римус садится на освободившееся место, сжав челюсти и расправив плечи. Регулус, естественно, замирает, как испуганный заяц под взглядом волка. В голове пусто, а ведь не прошло еще и двух недель с тех пор, как он выбрался с арены, с тех пор как лежал там, под ударами брата, и использовал Римуса как рычаг, чтобы эти удары продолжались. Он не смог бы это сделать, не смог бы подвергнуть Римуса опасности, никогда и не собирался, но сделал вид, что собирался. Он собирался умереть с этой ложью и так и не исправить ее. Он так и не извинился за это. Он за многое не извинился. Между ними слишком много, чтобы даже понять, с чего начать. Регулус виноват перед Римусом, но дело не только в этом. Дело в том, что здесь он, а не Сириус, и как бы Регулус это ни ненавидел, наверняка Римус тоже. Дело в том, что здесь Римус, а не Джеймс, и Регулус не хочет ненавидеть его за это, старается не ненавидеть, и выходит лишь наполовину. Нет, нет, он не хотел бы, чтобы они поменялись местами, чтобы Римус остался там, а Джеймс был жив и цел, но… Но. Они сидят рядом, смотрят друг на друга, и Регулус видит в Римусе Сириуса. Находит его в той любви, что у Римуса к Сириусу, и в той, что у Сириуса к Римусу, это ясно, как день, по теням под глазами, по отсутствию чего-то в его взгляде. Этого чего-то нет, потому что нет Сириуса. Он отсутствует. Его нет. Римус здесь, Сириуса нет. Джеймса нет. И Регулус готов был бы перегрызть Римусу горло за это, или подставить свое, или просто схватить его и разрыдаться. Ничего из этого, конечно, не происходит. Все остается чувством, голой эмоцией, мгновением, замершим во времени и потерянным, пока они сидят тут, вымотанные, каждый тоскует о своем, и о том же самом, но с противоположных сторон. Рукой к руке, не касаясь. Свет мой зеркальце скажи, кто из нас несчастнее? — Ты не за тот стол сел? — вырывается у Регулуса. — Лили вон там. — Нет, — говорит Римус, — я пришел к тебе. — Ты никогда не приходишь на обеды, — тихо произносит Регулус. — Я был в трауре, — коротко отвечает Римус. Регулус отводит взгляд, уставившись в тарелку. Аппетит пропал окончательно. Не то чтобы он был у него в последнее время, но он все равно ест, потому что был голоден и знает, как важно поддерживать силы. Он не может позволить себе ослабеть. Должен быть готов в любой момент, готов, как только представится шанс, добраться до них, добраться, он доберется. Регулус прочищает горло: — Они не мертвы. — Нет, но их, скорее всего, пытают. А я, как человек, который прекрасно знает, что это такое, немного лучше понимаю, почему это повод для беспокойства, — прямо говорит Римус. — Спасибо, что напомнил, очень ценю, — сквозь зубы бросает Регулус, сжимая руки в кулаки на коленях, чтобы не было видно, как они дрожат, и заставляя себя не ударить Римуса. Римус тяжело вздыхает. — Я не… слушай, я не пытаюсь быть мудаком, ладно? Я просто не собираюсь это приукрашивать. Отрицание не помогает ни тебе, ни мне. И уж точно не помогает им. — Я помогу им, — твердо говорит Регулус, поворачиваясь к нему почти вызывающе. — Я помогу им. Знает ли он, как именно это сделает? М-м, нет. Но он это сделает. Когда-нибудь. В конце концов. Он не знает, когда или как, но, если придется придумать, как сбежать из Феникса и в одиночку ворваться в Святыню, то он так и поступит. — А, значит, ты уже прошел свой период траура, — замечает Римус, скользнув по нему взглядом, уголок губ чуть приподнимается. — У меня не было периода траура, — резко отвечает Регулус. И правда не было. Не было никакого перехода от арены к безопасности, потому что бой еще не закончился; за Джеймса и Сириуса все еще нужно бороться, и это центр его выживания, поэтому он дышит и идет дальше, не ломается, не закрывается, не делает ничего, кроме как держит фокус. Ради них. Он цепляется за это, за готовность, потому что это все, что у него осталось. — Регулус… — лицо Римуса дергается, брови хмурятся, а уголок губ опускается. — Знаешь, это нормально быть не в порядке. Регулус вгрызается ногтями в ладони. — Я в порядке. — Да чтоб тебя… — Римус снова тяжело вздыхает, ставит локоть на стол и проводит ладонью по лицу. Его плечи опущены, он снова и снова трет волосы рукой, потом поворачивается к Регулусу, внезапно выглядя очень усталым. — Ты все еще так чертовски сломан. — Ты тоже, — бурчит Регулус, как обвинение. Они же на этом сошлись, разве нет? Почему теперь это проблема? Римус качает головой. — Слушай, мы можем раскопать все это потом. Или не раскопаем, зная нас. Но я… — он замолкает, глубоко выдыхает. — В общем, я недавно поговорил с Эффи и помог Лили. И, помогая ей, помог себе. Так что да, все сейчас полное дерьмо, но я решил справляться с этим, веря, что станет лучше. Даже если придется сделать, чтобы стало лучше. Ты понимаешь, о чем я? — Понимаю, — отвечает Регулус. Он действительно понимает. Они в одной лодке. — Ты тоже собираешься им помочь. Если тебе от этого станет легче, я никогда в этом не сомневался, вне зависимости от твоего траура. Есть идеи? — Ну вот, сразу к делу, — бормочет Римус, слегка удвиленный. Регулус поднимает бровь. — Есть что-то еще, о чем стоит говорить? — Не знаю, есть ли? — парирует Римус, удерживая его взгляд. — Я… — Регулус замолкает, потому что хочет сказать, что нет, но это неправда, да? «Прости» бьется в его горле, а он никогда не умел это говорить. Но Римус смотрит на него, и он знает, что должен. Римус качает головой и выглядит почти нежно. — Ладно, хорошо, давай я первым. Прости. — Ты… что? — Регулус моргает, потом наклоняется, чтобы в упор уставиться на него в чистом неверии. — Римус, за что тебе извиняться? Это я угрожал подвергнуть тебя опасности на арене. Это я использовал тебя, чтобы довести Сириуса. Это я плюнул в лицо всем твоим попыткам мне помочь, оставив тебя одного во всем этом. Если кто и должен извиняться, так это я. Ты-то за что просишь прощения? — За то, что тоже оставил тебя одного во всем этом. Потому что я так и сделал. Прости, что я… я пытался, но Джеймс остался там, а я — нет. Прости, что выбрался, когда он нет, потому что я знаю, что ты предпочел бы, чтобы это был он. — Римус… — И я это знаю, потому что ты выбрался, и это одно из худших чувств в моей жизни. Но я хотел бы, чтобы это был Сириус. Прости, потому что ты мой друг, и я… я так чертовски благодарен, что ты здесь и что ты жив, но что-то во мне все равно хочет, чтобы это был он, и я ничего не могу с этим поделать, — срывается Римус. Регулус чувствует, что в нем что-то как будто лопнуло. Немного сдулось. Он тяжело выдыхает, дрожа от облегчения, и кивает. Он кивает почти судорожно и хрипло говорит: — Да. Да, хорошо, спасибо. Потому что… потому что я думал… я думал, что я в этом один, и я не хотел быть в этом один. — Ты не один, — хрипло отвечает Римус. — Клянусь, ты не один. — У меня так мало друзей, и ты один из тех, кто на самом верху этого списка, Римус, и я рад, что ты на свободе. Ты даже не представляешь, как я рад, — быстро говорит Регулус, чувствуя себя немного неукротимым и диким, пока просто признается. — Но я хотел бы, чтобы это был Джеймс. — Черт, — Римус всхлипывает смехом, который чуть захлебывается в горле, и тоже кивает. — Да, Регулус, у меня то же самое. — О, они были бы так на нас злы, если бы узнали, — шепчет Регулус. — Наш секрет, — слабо улыбается Римус. — Ладно. Ладно, хорошо, — Регулус сжимает руку под столом и продолжает кивать, чувствуя необъяснимое облегчение. — Значит, это вычеркнуто. Мы ужасные и нам жаль. Достаточно для меня. Для тебя тоже? — Да, — признается Римус, и он это искренне имеет в виду. — Отлично, потому что у нас есть другие дела, — наклоняется Регулус ближе и понижает голос. — На данный момент у меня нет плана. То есть я вроде как изучал, как работает это место. Запоминал графики смен. Узнавал, кто куда ходит и чем занимается. Только… после того, что провернули Доркас и Лили, меры по удержанию всех внутри стали невыносимо тщательными. Мы не можем просто так уйти. — Но оставаться здесь не вариант, — бормочет Римус. — Знаю, но риск угодить в одиночку не позволяет пытаться сбежать, пока не появится окно, а окон нет, Римус, я проверял. Ты же уже однажды побывал в одиночке, и, если они попробуют сунуть туда тебя снова, я убью кого-нибудь. По-настоящему убью. — голос Регулуса становится холодным. — Регулус, — Римус едва заметно улыбается сквозь губы. — Я не шучу, — шепчет Регулус, не отводя взгляда. — Если они еще раз начнут такое, я их убью. Любого из них. Всех. Сириус бы так поступил. — О, значит, ради этого ты и затеял все? — спрашивает Римус. — Ну, отчасти. Ты ведь еще и мой… друг. — Ах, — умиленно протягивает Римус. — Посмотри, до чего ты дошел. Помнишь, ты говорил, что я тебе не друг? — Тогда было проще, — сухо отвечает Регулус. Римус фыркает. — Представляешь, какая у нас жизнь, если время после твоей первой арены казалось проще, чем сейчас? — Я в курсе, — вздыхает Регулус. — Все упростится, если мы вытащим Джеймса и Сириуса. Так что — мозговой штурм. — Мы не сможем прорваться силой? — спрашивает Римус. — Я знаю, что Лили согласится, и не сомневаюсь, что некоторые другие тоже не прочь будут помочь. Лили все еще может попасть в арсенал в тире, так что это вариант. Если сделать это поздно ночью, может… — Не думаю, что мы сможем продвинуться далеко. Здесь слишком хорошая охрана. Нас поймают, еще до того, как мы пройдем и половину пути. Единственное, что приходит мне в голову… собственно, это сказал Родольфус, но я тоже об этом думаю… Дамблдор, — произносит Регулус. Римус моргает. — Дамблдор? — Да, Дамблдор, Альбус, а не Аберфорт. Если бы мы смогли убедить его отпустить нас, дать добро на миссию в Святилище, тогда, возможно… — О, да этого никогда не будет. Регулус уже готов сказать Римусу, чтобы тот не говорил «никогда», потому что он слишком хорошо знает, что такие слова обычно оказываются ложью. И, как назло, вселенная, или судьба, или что там крутит ветры и швыряет сюжетные повороты, будто только этого и ждала: едва слова слетают с губ Римуса, как происходит нечто, что запускает цепочку событий, ведущую ровно к тому, чему он только что противился. Прежде чем успеваешь осознать, «никогда» превращается в «сейчас», и вот оно. Громкий сигнал, возвещающий о трансляции изнутри Святилища, заставляет Большой зал замереть. Большой экран впереди обычно выключен, но включается каждый раз, когда Риддл обращается к миру, благодаря какой-то не отслеживаемой технологической уловке с этой стороны. Экран загорается, и Регулус ждет увидеть Риддла. Поэтому едва не захлебывается воздухом, когда там оказывается Джеймс. О. О, это Джеймс. Регулус смотрит, губы его приоткрываются. Джеймс, Джеймс, Джеймс. Вот он — живой и выглядящий… пугающе хорошо. Без очков, с приглаженными волосами — Регулус никогда не видел его таким — но он здесь. Прямо здесь. Такой… собранный. В костюме, с идеально уложенным полосатым галстуком, с блестящими запонками — воплощение роскоши и утонченности. Регулус ощущает, что это нечто недосягаемое, слишком ценное, слишком дорогое. Он одновременно ненавидит это и ощущает, как у него во рту срабатывает какой-то предательский рефлекс. В следующее мгновение его стул с грохотом падает на пол, нарушая тишину зала, и он едва не спотыкается о собственные ноги, бросаясь к экрану, словно крючок вцепился ему в позвоночник и тянет к Джеймсу. Джеймс смотрит прямо в камеру, лицо спокойно и непроницаемо, но будто прямо на Регулуса, будто только на него одного, и никогда еще так — красивый, всегда красивый, но сейчас… И все, что может думать Регулус: О, Джеймс, как же я скучал. — Привет, — мягко говорит Джеймс, и Регулус резко втягивает воздух, плечи его дергаются, словно его ударили. Сколько прошло времени с тех пор, как он слышал его голос? С того ужасного утра перед ареной, когда Регулуса увели вместе с Сириусом, а Джеймс тогда кричал… Сейчас же он говорит так тихо. — Сегодня я обращаюсь ко всем с очень важным сообщением. Регулус шумно вдыхает, и это единственный звук в мертвой тишине. Все словно происходит где-то далеко, и он только краем сознания замечает, что Римус подошел и встал рядом, тоже смотрит. — Есть внешние силы, которые хотят разрушить мирное сердце Святилища, — говорит Джеймс. — Они стремятся сеять хаос и разрушения. Эти силы — анархисты, и они собираются, чтобы угрожать самому устройству мира, который мы знаем. Миру, который нам необходим. Эти анархисты хотят войны, и я прошу вас, не поддавайтесь им. Те, кто им сочувствует, спросите себя: хотите ли вы войны и смерти в собственном доме, среди своих семей? Сейчас не время поворачиваться друг против друга. Сейчас время сплотиться против общего врага. Встаньте со мной, со своими братьями по Святилищу, со своим Хозяином, и против всех, кто противится миру. Холод пробегает по спине Регулуса, пока он во все глаза смотрит на экран, на Джеймса, на человека, которого любит и знает до глубины души. Человека, который сидит перед ним и всеми, произнося то, во что сам не верит. Это не он, Регулус понимает это. То есть он, но не его слова и не его выбор. Смотрите на него, он готов к камере, говорит речь, как по сценарию. О, малыш, — думает Регулус, глядя на Джеймса, — что они с тобой сделали? Его заставляют делать то, чего он никогда бы не сделал добровольно. Риддл его принуждает, и Регулусу не нужно гадать, как именно. Сириус. Он использует Сириуса. — Прекратите протесты и помогайте друг другу. Любая информация об анархистах или военнопленных должна быть передана властям. Слышите меня? Святилище не пусто. Святилище — это гармония. — Джеймс склоняет голову. — Спасибо. Экран гаснет, и зал тут же взрывается хаосом. ~•~ Джеймс быстро идет по бетонным коридорам Азкабана, сердце колотится, пока его ведут через этот тихий, мрачный тюремный лабиринт. Здесь холодно и так тихо, что звук его шагов отдается эхом от стен. Туфли жмут ему пальцы ног, а он так нервничает, так полон тревожного ожидания, что его внезапно тянет начать битбоксить, чтобы хоть как-то разрядить напряжение. Разумеется, Джеймс не поддается этому импульсу, ведь он идет мимо одной камеры за другой, в каждой из которых сидит закованный в маску слуга с пустыми глазами и изможденным лицом. Его тошнит от одного только вида, и он заставляет себя не смотреть, ведь он ничего не может для них сделать, а любая попытка только поставит Сириуса под еще больший удар. И вот, наконец, стражи, ведущие Джеймса, останавливаются у камеры. Он вытягивает шею, пытаясь заглянуть внутрь, и у него перехватывает дыхание, когда он видит Сириуса, который вскакивает с койки, едва услышав шаги Джеймса. Дверь камеры с лязгом распахивается, и Джеймс рвется вперед, буквально отталкивая охранников, чтобы броситься к Сириусу. Сириус смотрит на него широко распахнутыми глазами, нижняя половина лица закрыта маской. Он тянется к Джеймсу, еще прежде, чем тот успевает подбежать, и они сталкиваются так сильно, что едва не падают назад. — Сириус, — выдыхает Джеймс, почти задыхаясь, обнимает его так крепко, что чувствует, как под руками сжимаются ребра Сириуса. Конечно же, в ответ тишина. Это мгновенно заставляет Джеймса отпрянуть и кинуться к застежкам маски, но они заперты. Он отшатывается, с ужасом глядя на Сириуса, а потом резко поворачивается к охранникам: — Дайте снять маску. — Извините, таких приказов не было, — сухо отвечает один, и дверь снова захлопывается. — Мы вернемся за вами позже. Стражи уходят, а Джеймс стиснув зубы смотрит им вслед, но ледяные руки на его лице заставляют перевести взгляд. Сириус трясет его за голову, заглядывая в глаза — огромные, полные немого «какого черта» глаза. Руки дрожат на лице Джеймса, грудь тяжело вздымается, из-под маски едва слышно вырывается прерывистое, хриплое дыхание. Она так плотно вжата в его лицо, что он едва может издать хоть какой-то звук, как и у Римуса. — Ладно, ладно, все хорошо, — торопливо шепчет Джеймс, сжимая запястья Сириуса, осторожно их поглаживая. — С тобой все хорошо. Ты в порядке? Сириус бросает на него плоский, говорящий сам за себя взгляд поверх маски. Джеймс морщится: — Ну да, справедливо. Я просто… Я имел в виду, они пытали тебя? Недавно, я имею в виду. За последние дни? Брови Сириуса хмурятся, потом он пожимает плечами и стучит себя по запястью. — Точно, ты же не знаешь, сколько прошло времени, — Джеймс кусает губу и кивает. — Ладно. Тогда, может, хотя бы прошло немного времени с тех пор, как они делали это в последний раз? Ну, какое-то значительное? Сириус замирает, потом кивает. — Ладно. Ладно, это хорошо, — выдыхает Джеймс, плечи опускаются от нахлынувшего облегчения. Нет, Сириус не в лучшем состоянии, но хотя бы его не пытают каждый день. Риддл, похоже, держит слово. Иначе и быть не может, ведь именно это заставляет Джеймса делать все, чего он требует. Если бы он все равно пытал Сириуса, Джеймс плюнул бы ему в лицо и больше никогда не подчинился. Давая Джеймсу хоть немного контроля над тем, что происходит с Сириусом, Риддл держит его на поводке. Сейчас Джеймса это даже не волнует. Да, он чувствует себя отвратительно после того, как вышел в эфир с написанной для него речью, но ради Сириуса сделал бы это снова, лишь бы знать, что с ним все в порядке. Ну или почти в порядке. Достаточно в порядке, пусть так. На данный момент этого должно хватить. Джеймс тянется, проводит рукой по спутанным, неухоженным волосам Сириуса. Они тусклые, не такие мягкие и блестящие, как обычно, что, он уверен, должно сводить Сириуса с ума. Может, в следующий раз получится выбить разрешение принести расческу. Стоит ли это того? Наверное, нет. Но какая теперь разница. Костяшки пальцев Джеймса упираются в щеки Сириуса — ту часть, что не закрыта маской, и он тут же хмурится, проводит тыльной стороной ладони по лбу Сириуса. — Ты горячий, — бормочет Джеймс. Сириус смотрит на него и дергает бровями, так нелепо и так по-сириусовски, что Джеймс не может сдержать хриплый, сдавленный смешок. — Да, ты всегда горячий, но я имею в виду правда горячий, — поясняет Джеймс. — В смысле, температура. Немного потный. Липкий. Ты болен? Сириус кивает и отходит назад, показывая Джеймсу запястья и внутренние стороны рук, покрытые сыпью. Джеймс хватает его за руку, нахмурившись, разглядывает, а Сириус указывает на ноги, грудь и лицо, а потом снова на сыпь. — У тебя все тело в этом? — спрашивает Джеймс. Сириус снова кивает и постукивает себя по животу. — Живот болит? Сириус щелкает пальцами, кивает еще раз, потом тыкает себя в висок, показывая на голову. — Голова? — Джеймс хмурится, когда Сириус снова кивает, а потом пожимает плечами и разводит руками, так же растерянно, как и сам Джеймс. — У тебя что, аллергия на тюрьму? На мгновение тишина, а потом плечи Сириуса начинают дрожать, глаза над маской сужаются, загораются смехом. Слышится едва-едва различимый, приглушенный смех, от которого у Джеймса сжимается сердце, потому что сколько бы качеств ни было у Сириуса, тихим он не бывает, особенно когда смеется. Но все же это греет Джеймсу душу — знание, что Сириус все еще может смеяться, даже после всего. — Ладно, тебе становится хуже? — тихо спрашивает Джеймс. Сириус качает головой и показывает большой палец вверх. — Становится лучше? — Джеймс прищуривается, когда Сириус кивает. — Ты мне не врешь? Сириус легонько бьет его по голове. — Ладно, просто проверяю, — бормочет Джеймс, а Сириус отходит назад и садится на край койки, разводя руками в очередном ясном жесте: «какого черта?». Джеймс оглядывается в пустой коридор, потом опускается на колени перед Сириусом, обхватывает затылок и притягивает его вниз. Они оба наклоняются, длинные волосы Сириуса спадают по бокам насколько могут из-под маски. Джеймс прячется в этом укрытии и понижает голос до едва слышного шепота: — Не знаю, сколько у нас времени, и я должен быть осторожен. Ты под наблюдением. Руки Сириуса обвиваются вокруг шеи Джеймса, помогая заслонить его лицо. Со стороны это, наверное, выглядит как объятие любовников, и Джеймсу абсолютно плевать. Пусть Риддл ломает голову, если ему вообще есть до этого дело. — Слушай меня. Я сделаю все, чтобы ты был в безопасности. Я не дам тебя обидеть. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, понял? — горячо шепчет Джеймс. Сириус резко отшатывается, поднимает голову, и Джеймс тоже поднимает взгляд. Сириус снова смотрит широко раскрытыми глазами, изучает его лицо, внутри что-то обдумывает, и он ведь такой умный, так хорошо знает Джеймса — неудивительно, что уже через мгновение его глаза сужаются. Он тут же начинает трясти головой, впиваясь ногтями в шею Джеймса в явном упреке. О да, он явно недоволен. — Перестань. Сириус, перестань, — шипит Джеймс едва слышно, только прижимаясь ближе, качая головой вместе с ним. — Я знаю, о чем ты думаешь, но перестань. Мы должны доверять им, понимаешь? Должны верить, что они справятся ради нас, ради всего мира, а пока… я делаю это. Ты должен позволить мне делать это ради тебя, ради себя и ради Регулуса. Глаза Сириуса заметно смягчаются, плечи опускаются. Даже с закрытым лицом он легко выражает вину. Конечно, он не хочет быть причиной того, что Джеймс вынужден делать ради него, но… иногда все идет именно так. И прямо сейчас Сириус все равно ничего не может изменить. — Слушай, ни о чем не волнуйся, — говорит ему Джеймс, хотя сам понимает, насколько это бесполезные слова. — Иди сюда. — Он притягивает Сириуса снова, на этот раз зарываясь лицом в его волосы, чтобы тихо прошептать прямо в ухо: — Ты знаешь, что случилось с другими трибутами? Сириус кивает, щекой касаясь его лица. — Значит, ты знаешь, что Регулус в безопасности? Еще один кивок. — Ты знаешь, что произошло в Святилище? Кивок. — Фрэнк? Пауза, потом еще один кивок, медленнее. Рука Сириуса обвивается вокруг него, ладонь ложится между лопаток Джеймса. Джеймс зажмуривает глаза, прячет лицо на плече Сириуса, и они держатся друг за друга долгую секунду, горе давит на горло Джеймсу и, наверное, Сириусу тоже. Они остаются так, возможно, слишком долго, но Джеймс отчаянно не хочет отпускать. Он все же не отпускает, но поднимает голову и снова шепчет: — Мама и папа в безопасности, Сириус. Их тоже спасли. Слушай, там… многое произошло, и у меня нет времени все объяснять, но они живы и в безопасности. Сириус дергается, пальцы впиваются в спину Джеймса, и он чувствует, как плечи Сириуса вздрагивают от сдавленного, захлебывающегося всхлипа облегчения. Теперь Джеймс держит Сириуса, когда тот немного оседает, будто у него обрезали нити. Вдали слышатся шаги, Сириус напрягается, его рука судорожно хлопает Джеймса, движения полны такой паники, что Джеймс сразу понимает, чего он хочет. Он тянет руку к шее Сириуса и прижимает губы прямо к его уху: — Твоя луна выбралась. Твоя луна свободна, — шепчет Джеймс, и Сириус вздрагивает всем телом, потом рушится на Джеймса и вцепляется в него. Шаги становятся все ближе, Джеймс сглатывает: — Они идут. Сириус медленно отстраняется, его рука ложится на плечо Джеймса, их взгляды встречаются. Сириус прижимает ладонь к груди Джеймса, прямо к сердцу. Джеймс скользит рукой вниз и повторяет движение, ощущая, как под ладонью вздымается и опадает грудь Сириуса. Глаза жгут слезы, Джеймс слабо улыбается и кивает: — Я знаю. Каждый вдох, каждый выдох. Я с тобой, ты со мной. Это последние слова Джеймса Сириусу, прежде чем дверь камеры открывается и стражи утаскивают его прочь.